Пепел под снегом

ГЛАВА 11. ИСПОВЕДЬ У ФОНТАНА I Выходной выпал на воскресенье. Амелия выпросила его у мадам Бушар под предлогом, что ей нужно купить лекарство от головной боли — врать она научилась хорошо, за два года службы лицо не выдавало ни капли ложного стыда. Экономка махнула рукой: «Иди, только к вечеру вернись». Амелия вышла за ворота в том же сером платье, но без передника и без чепца — волосы она распустила и спрятала под капюшоном накидки. Город встретил её шумом, запахами и слишком ярким солнцем. Она не знала, куда идти. Просто бродила по улицам, заглядывая в витрины, которых не видела сотню раз, и чувствовала, как внутри копится какая-то тяжесть — не боль, нет, скорее усталость от самой себя. Она свернула в сквер у фонтана — тот самый, где неделю назад видела Рафаэля с девицами. Сейчас здесь было пусто, только голуби клевали крошки да старая торговка дремала на скамейке. Амелия села на край фонтана, опустила руку в холодную воду и закрыла глаза. — Опять ты грустишь в одиночестве. Она вздрогнула, открыла глаза и увидела Теодора. Он стоял в двух шагах, в простом синем сюртуке, без шляпы, с каштановыми волосами, растрёпанными ветром. Тёплые карие глаза смотрели на неё со знакомой с самого детства заботой. — Ты как тень, — сказал он, садясь рядом. — Всегда прячешься в углах. Я уже обыскал весь город. — Зачем? — спросила Амелия. — Затем, что сегодня твой выходной, — Теодор улыбнулся. — Маркиз де Лакур имеет свои источники. Я знаю расписание всех слуг герцога. Полезно, когда хочешь застать кого-то врасплох. Она невольно улыбнулась в ответ — слабо, но искренне. — Ты грустнее, чем в прошлый раз, — заметил Теодор, внимательно вглядываясь в её лицо. — Темные круги под глазами. Ты похудела. Или тебя снова бьют? — Нет, — Амелия покачала головой. — Марго больше не трогает меня. Я теперь личная горничная Рафаэля. Теодор напрягся. Амелия увидела, как дёрнулся его кадык. — Личная горничная, — медленно повторил он. — И часто он тебя… использует? Она покраснела до корней волос. — Я не об этом, — Теодор отвернулся, будто ему стало стыдно за свой вопрос. — Я о работе. Он заставляет тебя работать ночами? Таскать тяжести? — Нет, — соврала Амелия. — Работа нормальная. Они замолчали. Фонтан журчал. Голуби ворковали. Солнце припекало всё сильнее, и Амелия скинула капюшон — пепельные волосы рассыпались по плечам, и Теодор посмотрел на них с какой-то тоскливой завистью. — У тебя красивые волосы, — сказал он. — Жаль, что ты прячешь их под чепцом. — Горничным не положено блистать, — отрезала Амелия. — А ты не горничная, — Теодор повернулся к ней всем телом. — Ты — Амелия. Девушка, с которой я ел хлеб в приюте, и которая не заслужила такой жизни. Он выдохнул, будто собираясь с силами. — Я хочу сделать тебе предложение. — Я не выйду за тебя замуж, Теодор, — быстро сказала она. Он рассмеялся — громко, раскатисто, так, что голуби взлетели. — Да не о замужестве речь! Работу я тебе предлагаю. В моём доме. Мне нужна экономка — не просто горничная. Человек, которому я могу доверять. Комната с окном, нормальная еда, жалованье в три раза больше, чем у тебя сейчас, и никаких побоев. Ну, и моя вечная благодарность. Амелия растерянно смотрела на него. — Ты серьёзно? — Более чем. — Но… почему я? — Потому что ты честная, — сказал Теодор. — Потому что ты умеешь сочувствовать. Потому что, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, что мир не состоит из одних интриг и лжи. И потому что, чёрт возьми, я хочу, чтобы ты улыбалась чаще. Он вдруг повысил голос — не со злости, а от избытка чувств: — Не понимаю, как ты до сих пор не сошла с ума в этом проклятом замке! Эта Марго — монстр, отец её — старый дурак, а этот твой Рафаэль… Он осекся. Амелия смотрела на него широко раскрытыми глазами. А потом — рассмеялась. Настоящим, громким, долгим смехом, от которого заболели бока. Она смеялась так, что слёзы потекли по щекам. Смеялась, потому что не смела годами. Потому что забыла, как это звучит. Потому что Теодор был таким живым, таким настоящим,аким непохожим на всех этих ледяных аристократов, с которыми она сталкивалась каждый день. Теодор смотрел на неё с изумлением, а потом тоже заулыбался — сначала робко, потом всё шире. — О, Господи, — прошептал он. — Ты смеёшься. Я думал, ты разучилась. — Я думала, что разучилась, — выдохнула Амелия, вытирая глаза. — Теодор, ты… ты невозможен. — Невозможен — моё второе имя, — он поклонился, сидя на скамейке. — Итак, что скажешь насчёт работы? Амелия затихла. Улыбка сползла с её лица. — Я не могу, — сказала она тихо. — Почему? Она замолчала. Долго смотрела на воду в фонтане, на своё отражение — бледное, усталое, с глазами, которые видели слишком много. — Потому что есть кое-что, что ты должен знать, — сказала она наконец. — И если ты узнаешь, то, возможно, сам не захочешь иметь со мной дела. — Амелия, — Теодор стал серьёзным. — Я вырос в приюте. Я видел, как людей закапывают заживо за мелкие кражи. Я видел, как девочек продают в бордели. Ничто, что ты скажешь, не заставит меня отвернуться от тебя. Она глубоко вздохнула. — У меня связь с Рафаэлем. Тишина. Фонтан журчал, но для Амелии весь мир замер. Теодор не двигался. Его лицо ничего не выражало — ни удивления, ни гнева, ни боли. Только пустота. — Ты его любовница? — спросил он ровным голосом. — Да, — Амелия опустила глаза. — Я знаю, что ты думаешь. Что я глупая, безрассудная, что он использует меня, что это ничем хорошим не кончится. Я знаю всё это. Но я… — Ты его любишь, — закончил Теодор. — Да. Безумно. Глупо. До потери пульса. Теодор закрыл глаза и просидел так несколько секунд. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили желваки. — Он ловелас, — сказал он глухо. — Я знаю о нём. Все знают о нём. Клуб в академии, девицы, которых он бросает наутро. И ты — следующая. — Я знаю. — Он сделает тебе больно. — Я знаю. — Он выбросит тебя, как мусор, когда наиграется. — Знаю! — Амелия почти выкрикнула, и эхо разнеслось по пустому скверу. Теодор замолчал. Она сидела, низко опустив голову, и сжимала край накидки так, что побелели костяшки. — Прости, — сказал Теодор тихо. — Я не должен был кричать. — Ты прав, — ответила Амелия. — Ты прав во всём. Но я не могу остановиться. Понимаешь? Каждый раз, когда он зовёт меня, я иду. Потому что в эти моменты я живу. А в остальное время — просто существую. Теодор долго смотрел на неё. Потом встал, прошёлся по краю фонтана, остановился и вдруг резко развернулся. — Хорошо. Я не буду тебя отговаривать. Амелия подняла на него удивлённые глаза. — Но обещай мне одну вещь, — сказал он, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Какую? — Если станет совсем невмоготу — если он ударит тебя, или выгонит, или сделает что-то, что сломает тебя окончательно — ты напишешь мне. Не важно, в какое время суток. Не важно, буду я в Париже или в своём поместье. Ты найдёшь способ передать письмо. Он достал из кармана сложенный лист бумаги и вложил в её руку. — Здесь адрес. Мой личный. Никто, кроме меня, не читает письма, приходящие на этот адрес. Амелия смотрела на бумагу, на аккуратный почерк Теодора, и чувствовала, как горло сжимается от благодарности. — Зачем тебе это? — прошептала она. — Зачем тебе возиться со мной? Я же сказала — я люблю другого. — А я и не прошу любить меня, — ответил Теодор, и в его тёплых глазах блеснула грусть. — Я прошу только — не пропадай. Ты моя сестра. Самая близкая душа на свете. И если ты разобьёшься — я не смогу собрать себя. Он протянул руку и сжал её пальцы — крепко, по-братски. — А теперь пойдём. Я угощу тебя обедом в той кондитерской. И не смей отказываться. У маркиза де Лакура много денег и мало радостей в жизни. Амелия сжала письмо в кулаке, спрятала его глубоко в карман и встала. — Ты странный, — сказала она. — Знаю. — Странный и добрый. Это редкость. — Ещё какая, — Теодор улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Пойдём, Амелия. Сегодня ты не будешь грустить. Я запрещаю. Она кивнула и пошла рядом с ним — туда, где пахло круассанами и надеждой. И впервые за долгое время ей показалось, что мир, возможно, не такой уж плохой. В нём просто было слишком мало Теодоров.