Пепел под снегом

ГЛАВА 12. ПЛОД ЗАПРЕТНОЙ ЛЮБВИ I Два месяца пролетели как один долгий, тёплый сон. Рафаэль перестал встречаться с дворянками. Амелия заметила это не сразу — сначала подумала, что ей показалось, что он стал реже уезжать в город, чаще задерживаться в замке. Но потом до неё дошло: девицы у фонтана исчезли. Она не спрашивала почему. Боялась спугнуть. Но однажды вечером, когда она поправляла его одеяло, Рафаэль вдруг сказал: — Тебе не о чем волноваться. Я больше не вижусь с ними. Амелия замерла. — С кем? — С теми, кто у фонтана. Это было скучно. Они говорят только о платьях и сплетнях. Ни одного умного слова за вечер. — А я умная? — спросила Амелия с лёгкой усмешкой. — Ты молчишь, — ответил Рафаэль, не глядя на неё. — Это лучше любой болтовни. Их ночи стали чаще. Почти каждый день после полуночи Амелия кралась в его спальню, и они проводили часы в темноте — не только в страсти, но и в разговорах. Рафаэль оказался совсем другим, когда снимал маску. Он читал ей стихи на латыни — не для того, чтобы блеснуть, а потому что они казались ему красивыми. Рассказывал о звёздах — в академии у них был учитель-астроном, старик с белыми усами, который мог часами говорить о небе. Однажды он признался, что в детстве хотел стать мореплавателем, но отец сказал: «Мореплаватели умирают бедными. А Рошфоры умирают в своих постелях, окружённые наследниками». — Я не хочу умирать в постели, — сказал он тогда. — Я хочу увидеть океан. Амелия лежала рядом, слушала его голос — низкий, чуть хрипловатый после полуночи — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не только желание. Что-то более глубокое, более опасное. Доверие. Она начинала верить, что он изменится. Что он не бросит её. Что эти два месяца — не игра, не скука, а начало чего-то настоящего. Глупая, наивная, слепая девчонка. II Это случилось в четверг, за завтраком. Амелия подавала Рафаэлю яйца пашот и поджаренный хлеб, когда её вдруг накрыла волна тошноты. Прямо посреди комнаты. Мир качнулся, во рту появился металлический привкус, и она едва успела поставить поднос на стол, прежде чем её вывернуло. — Что с тобой? — Рафаэль поднялся, подошёл к ней. — Ничего, — Амелия вытерла губы тыльной стороной ладони. — Наверное, вчерашняя рыба была несвежей. Простите, месье. — Не называй меня месье, — сказал он, нахмурившись. — Иди отдохни. Я позову другую горничную. — Не надо, — она выпрямилась, заставила себя улыбнуться. — Всё в порядке. Правда. Он смотрел на неё недоверчиво, но не стал настаивать. Амелия убрала со стола, вымыла посуду, перестирала бельё. Тошнота отступила, но к вечеру вернулась с новой силой. То же самое повторилось в пятницу утром. И в субботу. И в воскресенье. На третий день она перестала верить в несвежие продукты. III В понедельник Амелия попросила у мадам Бушар разрешения съездить в город за лекарством. — Что у тебя? — спросила экономка, не поднимая головы от бумаг. — Отравление, — соврала Амелия. — Несколько дней тошнит. Мне нужно что-то, чтобы успокоить желудок. — Иди, — махнула рукой Бушар. — Но к ужину вернись. Амелия вышла за ворота и почти бегом двинулась в город. Не к аптеке. К врачу — старому лекарю Шарлю, который лечил слуг герцога за умеренную плату и не задавал лишних вопросов. Доктор Шарль был маленьким лысым старичком с добрыми глазами и вечно дрожащими руками. Он выслушал Амелию, посмотрел на её язык, пощупал пульс, задал несколько вопросов — когда началось, как часто, не было ли других симптомов. А потом сказал: — Голубушка, у вас не отравление. Вы беременны. Амелия смотрела на него, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Этого не может быть, — прошептала она. — Может, — доктор Шарль вздохнул. — Вы молоды, здоровы. Срок — около двух месяцев, судя по вашим словам. Ребёнок развивается нормально. Вы должны радоваться. Радоваться. Амелия с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в лицо старику. Радоваться — когда она горничная, когда у неё нет ни кола ни двора, когда отец ребёнка — виконт, который даже не назовётсвоей женой, потому что это разрушит его карьеру. — Что мне делать? — спросила она. — Что вы хотите? — старик посмотрел на неё поверх очков. — Если вы не хотите оставлять ребёнка, есть средства… — Нет, — Амелия перебила его резче, чем намеревалась. — Нет. Я хочу сохранить. — Тогда готовьтесь к трудностям, — вздохнул доктор. — Ребёнок без отца — это клеймо. На вас и на нём. Вы уверены, что отец не захочет признать его? — Уверена, — сказала Амелия. Она не добавила: «Потому что он не любит детей. Потому что он считает их цепями. Потому что он выгонит меня, если узнает». — Берегите себя, — посоветовал доктор Шарль и выписал ей травяной сбор от тошноты. Амелия вышла на улицу, прислонилась к стене его дома и закрыла глаза. В животе у неё росла новая жизнь. Жизнь, которую назовут бастардом. Жизнь, которую будут презирать ещё до рождения. Жизнь, которая сделает её изгоем среди слуг, посмешищем среди аристократов и мишенью для ненависти Марго. Жизнь, которую она не могла убить, но и не могла сохранить здесь. Амелия медленно сползла по стене, села на корточки и спрятала лицо в ладонях. Она не плакала. Слёз не было. Только пустота. В голове билась одна мысль, страшная и неизбежная: «Я должна бежать. Если он узнает — он заставит меня избавиться от ребёнка. Или выгонит на мороз. А если останусь — Марго убьёт меня. У неё теперь есть новый повод для ненависти». Она подняла голову, посмотрела на серое небо, такое же пустое, как её будущее. В кармане лежал адрес Теодора. — Я обещала написать, если станет невмоготу, — прошептала она. — Похоже, этот день настал. Но писать пока было рано. Сначала нужно было убедиться. Сначала — принять решение. Амелия встала, отряхнула юбку и пошла обратно в замок — туда, где ждал Рафаэль, ничего не подозревающий, холодный и прекрасный, как зимний день. Она должна была взглянуть ему в глаза сегодня вечером. И понять — есть ли там хоть что-то, ради чего стоит остаться.