Пепел под снегом

ГЛАВА 13. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ I Она вернулась в замок за час до ужина. Лицо её было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который принял решение и больше не колеблется. Мадам Бушар мельком глянула на неё, буркнула «не опаздывай» и ушла по своим делам. Амелия поднялась в комнаты Рафаэля. Он сидел в кресле у камина с книгой — вчерашнюю латынь сменила какая-то философия. Увидев её, отложил фолиант. — Лекарство помогло? — Да, месье, — ответила она. — Я же просил не называть меня… — он не договорил, махнул рукой. — Ладно. Сегодня я устал. Поможешь раздеться? Вечер прошёл как обычно — ужин в столовой (она прислуживала, он ел почти молча), потом короткая прогулка по замку (он курил сигару у открытого окна, она стояла в углу и ждала), потом — его спальня. Ровно в одиннадцать она вошла к нему, чтобы помочь раздеться. Рафаэль стоял у зеркала, расстегивая манжеты. — Сегодня был длинный день, — сказал он устало. — Отец опять завёл разговор о невесте. Дочь какого-то графа из Нормандии. Богатая, говорят. И уродливая, говорят тоже. Амелия молча расстегнула пуговицы на его жилете. — Ты чего такая тихая? — спросил он, глядя на неё в зеркало. — Задумалась, — ответила она. — О чём? Она помедлила. Сердце колотилось где-то в горле, но голос был ровным, почти безразличным. — О детях, месье. О бастардах. Рафаэль усмехнулся — лениво, небрежно, как всегда, когда речь заходила о чём-то, что его не касалось. — И что с ними? — Что бы вы сделали, если бы у вас появился бастард? — Амелия подняла на него глаза. — Ну… от ваших гулянок, в академии или ещё где? Он повернулся к ней и посмотрел сверху вниз — холодный, красивый, недосягаемый. — Такого не случится, — сказал он. — Почему вы так уверены? — Потому что я осторожен, Амелия. — Он коснулся её подбородка двумя пальцами, заставив поднять лицо повыше. — Дети — это цепи. А я не хочу быть прикованным к женщине, которую выбрал мой разум на ночь, а не моё сердце. Она смотрела в его голубые глаза — ледяные, прекрасные, мёртвые — и чувствовала, как что-то в ней умирает окончательно. Он не допустит. Он осторожен. Дети — это цепи. Каждое слово было ударом ножа. Но она улыбнулась — той самой покорной, ничего не выражающей улыбкой, которой научилась за два года. — Тогда вам повезло, месье, — сказала она. — Повезло? — он нахмурился, не понимая. — Что вы осторожны. — Амелия отступила на шаг. — Раздевайтесь сами сегодня. У меня болит голова. Он хотел что-то сказать, но она уже выскользнула за дверь. II В своей каморке Амелия сидела на койке и смотрела на свечу. Слёз не было. Внутри — пустота. Такая огромная, что, казалось, туда можно было упасть и не найти дна. «Дети — это цепи», — звучало в голове. — «Такого я не допущу». Что бы он сделал, если бы узнал? Заставил бы её избавиться от ребёнка — это раз. Или выгнал бы на мороз, как надоевшую игрушку — это два. Или, самое страшное, признал бы — но тогда всю жизнь смотрел бы на неё и на ребёнка с ледяным презрением, потому что она нарушила его правила, она посмела забрать его свободу. Амелия не хотела жить с таким взглядом. Она не хотела, чтобы её ребёнок рос в ненависти. Она не хотела быть «ещё одной куклой, которая сбежала». — Пора, — сказала она пустоте. Деньги у неё были — немного, жалованье за два года, которое она почти не тратила. Хватит на дорогу до соседней провинции. Там она найдёт работу. Там никто не будет знать, кто она и от кого беременна. Там можно будет начать новую жизнь. Она достала лист бумаги и перо. Писала долго — несколько строк, потом снова и снова комкала, пока не остался последний лист. В конце концов она вывела: «Рафаэль. Спасибо за плащ в саду. За мазь. За эти два месяца, когда я притворялась, что нужна вам. Я ухожу. Не ищите меня — вы всё равно не найдёте. Вы были правы: дети — это цепи. Но иногда цепи — это не наказание, а единственное, что удерживает на земле. Прощайте. А.» Она свернула бумагу, сунула под подушку Рафаэля — чтобы нашёл утром. Потом накинула плащ,в узел свои жалкие пожитки (платок с вышитой буквой «А», немного белья, несколько монет, адрес Теодора) и выскользнула в коридор. III Ночь была тёмной, безлунной. Амелия прошла через кухню, через задний двор, к маленькой калитке в северной стене — туда, где сад переходил в лес. У калитки стоял стражник — старый Жак, который нёс службу здесь уже двадцать лет. Он увидел её, подсвечивая фонарём, и нахмурился. — Ты куда, девка? Полночь на дворе. — Ухожу, дядя Жак, — сказала Амелия. — Насовсем. Он смотрел на неё долго — на её бледное лицо, на узел с пожитками, на её глаза, в которых не было страха, только усталость. — От виконта, что ли? — спросил он тихо. Амелия не ответила. Но её молчание было громче любых слов. Старый солдат вздохнул, почесал седую щетину и отошёл от калитки. — Иди, — сказал он. — Ничего я не видел. Прокисшая у меня сегодня была похлёбка, глаза слезились. Темнота. Ничего не вижу. Амелия хотела поблагодарить, но слова застряли в горле. Она только кивнула — и шагнула в темноту. Лес встретил её холодом, запахом прелых листьев и тишиной. Такой глубокой, какой не бывает в замке — там всегда кто-то ходил, кашлял, звал, приказывал. Здесь не было никого. Кроме неё и её нерождённого ребёнка. Амелия шла по просёлочной дороге, пока замок не скрылся за деревьями. Потом остановилась, обернулась — и ничего не увидела. Только чёрные силуэты ветвей на фоне чуть более светлого неба. — Прощай, Рафаэль, — прошептала она. — Я любила тебя. Этого никто не отнимет. Она повернулась и пошла дальше. В никуда. В свободу. IV Утром Рафаэль проснулся позже обычного — свечи догорели, камин погас, в комнате было холодно и сыро. — Амелия? — позвал он, думая, что она задержалась на кухне. Никто не ответил. Он нахмурился, сел на кровати и вдруг почувствовал под подушкой что-то шуршащее. Бумага. Он развернул её, пробежал глазами. «Спасибо за плащ. Ухожу. Дети — это цепи. Иногда цепи — единственное, что удерживает…» Рафаэль замер. Прочитал ещё раз. Перечитал. Потом отложил письмо, откинулся на подушки и… рассмеялся. Холодно, горько, с надрывом, как смеются люди, которым нечего больше делать. — Ещё одна, — сказал он пустой комнате. — Ещё одна кукла сбежала. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на сад — на старую яблоню, под которой они встретились три года назад. Под которой он впервые вытер её слёзы. — И правильно, — сказал он. — Я бы всё равно тебя бросил. Рано или поздно. Всех бросаю. Он усмехнулся своему отражению в стекле — красивому, ледяному, пустому. — Амелия, Амелия… — прошептал он. — Ты думала, ты особенная? Думала, я полюблю тебя? Он отвернулся от окна, подошёл к креслу, сел, уставился в погасший камин. — Дура, — сказал он. — Мы все дураки. И замолчал. Надолго. Так надолго, что утренний свет сменился дневным, а дневной — вечерним, а он всё сидел и смотрел на серый пепел, в котором давно умер огонь. Никто не вошёл к нему. Никто не спросил, почему виконт не позвал горничную. Потому что все знали. Слуги шептались. Жанна, которая видела Амелию на рассвете, опускала глаза. Мадам Бушар вздыхала и крестилась. Даже Марго, узнав о побеге, лишь пожала плечами: «Поделом. Надоела». Только старый Жак, стражник у северной калитки, молчал весь день и вечером выпил стакан водки за упокой души — не мёртвой, но разбитой. А в спальне виконта догорал последний уголёк в камине. И Рафаэль сжимал в кулаке письмо, на котором уже проступили следы пальцев. — Ты не кукла, — прошептал он наконец в пустоту. Но было поздно. Она уже ушла.