Пепел под снегом

ГЛАВА 14. ПУСТОТА ПОД ЛЕДЯНОЙ МАСКОЙ I Первое время после побега Амелии Рафаэль делал вид, что ничего не случилось. Он вставал в семь, завтракал в одиночестве — новую горничную он отказался брать наотрез, заявив отцу, что «сам справится». Старый герцог пожал плечами: "Воля твоя, но вещи сам не постираешь". Тогда Рафаэль позволил Жанне забирать бельё, но в его спальню по-прежнему никто не входил. Он снова начал ездить в город. Девицы у фонтана встретили его с распростёртыми объятиями — виконт вернулся, виконт снова будет с ними смеяться и флиртовать, виконт наконец-то заметит ту самую, в розовом, которая уже полгода строила ему глазки. Он смеялся. Флиртовал. Целовал руки. Делал комплименты. Всё как раньше. Но внутри было пусто. Раньше эта игра забавляла его — глупые девичьи лица, румянец, смущение, надежда в глазах. Он чувствовал себя охотником, который выпускает стрелу и смотрит, как добыча бьётся в агонии. Жестоко? Возможно. Но это развлекало его долгие вечера. Теперь он смотрел на эти лица и видел только одно — отсутствие. Ни у одной из них не было серых глаз. Ни одна не смотрела на него так, будто он — весь её мир. Ни одна не умела благодарить шёпотом, опустив голову и пряча рубцы под длинными рукавами. — Виконт, вы сегодня рассеянны, — заметила однажды брюнетка в зелёном, та самая, которая когда-то висела на его руке. — Просто устал, — ответил Рафаэль, и это была чистая правда. Но устал он не от дел. Устал от себя. II Воспоминания накатывали волнами — без предупреждения, без жалости. Вот он в парке, смеётся с девицами, и вдруг перед глазами встаёт лицо Амелии — бледное, испуганное, с красными от слёз глазами. Она стояла в том переулке тогда, смотрела на него, а он даже не подошёл. Не объяснил, что эти девицы — всего лишь декорации. Что он смеётся с ними, но думает о ней. Он тогда думал о ней? Он вообще о ней думал? Рафаэль понял с ужасом, что не помнит. — Я был идиотом, — сказал он своей пустой спальне в полночь. Но это не облегчало боль. Другое воспоминание было ещё хуже. Он шёл тогда по городу — случайно, он правда не искал её, — и увидел Амелию в сквере у фонтана. С Теодором. Этим маркизом-выскочкой, который смотрел на неё как на сокровище. Она смеялась. Настоящим, открытым, громким смехом, от которого у неё блестели глаза и розовели щёки. Она смеялась, как девушка, которой не больно, не страшно, не одиноко. Как человек, который счастлив. Рафаэль тогда остановился за углом, сжал зубы и ушёл. Он не подошёл. Не спросил, почему она никогда не смеётся так с ним. Но теперь, в тишине своей спальни, он понял ответ. Потому что при нём ей было страшно. Потому что он никогда не давал ей чувствовать себя в безопасности. Потому что она знала — он может улыбнуться, а через минуту сделать больно. А Теодор — не мог. Теодор был безопасным. Тёплым. Живым. — Чёрт, — прошептал Рафаэль в подушку. Впервые в жизни ему было больно. Не физически — он знал, что такое боль от ударов шпагой или падения с лошади. Другая боль — острая, ноющая, которая не проходит ни днём ни ночью, которая высасывает силы и заставляет ненавидеть себя за каждое сказанное и несказанное слово. Она ушла. И забрала с собой то единственное, что делало его живым. III Марго жила своей жизнью, будто Амелии никогда не существовало. Она завтракала, обедала, ужинала, ездила на балы, принимала гостей, ссорилась с матерью, флиртовала с молодыми графами. В её мире не было места горничной с серыми глазами — ни при жизни, ни после побега. Но иногда, по привычке, она вдруг говорила: — Амелия, подай чай! И в комнате повисала тишина. — Ах да, сбежала, — Марго кривила губы. — Туда ей и дорога. Неблагодарная тварь. Я её приютила, кормила, одевала, а она… — Ты её била, — холодно заметил однажды Рафаэль за обедом. Марго замерла с вилкой в руке. — Что? — Ты её била. Почти каждый день. За то, что она похожа на герцогиню Беатрис. За то, что у неё серые глаза. За то, что она из приюта. Марго покраснела — редкое зрелище, потому что но она была бледна, как полотно. — Ты не смеешь меня упрекать! Она была служанкой. Служанок порют за провинности. Это закон. — Она не была служанкой, — голос Рафаэля стал ледяным. — Она была ребёнком. Четырнадцати лет. Ты сделала из неё запуганную девушку. Марго бросила вилку на тарелку с таким звоном, что лакей вздрогнул. — Почему ты вдруг защищаешь эту тварь? Ты сам с ней… — она осеклась, потому что в глазах брата появилось что-то опасное. — Договоривай, — тихо сказал Рафаэль. Марго промолчала. Но весь вечер дулась, а на следующий день, собираясь на бал, вдруг буркнула новой горничной: — Амелия хотя бы локоны не жгла утюгом. Ты, корова, испортила мне причёску. Вот и всё, что осталось от человека, который два года её жизни был тенью, игрушкой, посмешищем. Имя, которое можно вспомнить, когда нужно кого-то сравнить. IV Но не все были так равнодушны. Жанна, молчаливая горничная, которая когда-то одолжила Амелии синее платье, теперь брала её работу на себя — без просьб, без благодарности. Она разбирала бельё Рафаэля, хотя он просил не входить, и молча поправляла постель, ощущая запах, который всё ещё оставался на подушках. Мари, толстушка с красными руками, иногда всхлипывала в кладовой: — Бедная девочка. Куда она подала? Замёрзнет в лесу? Помрёт с голоду? — Тише, — шикала на неё старая Элоиза. — Услышат — выгонят. — А пусть выгоняют! — Мари вытирала слёзы передником. — Не любо — не слушайте. Только она одна меня хлебом угощала, когда у меня живот болел. А эти… — она кивала в сторону парадных комнат, — эти и не заметят, что я умерла. Элоиза вздыхала и ставила свечку за упокой души Амелии — не потому что верила, что та умерла, а потому что иначе нельзя. Кто-то должен был молиться за девочку, которая ушла в ночь с пустыми карманами и разбитым сердцем. Старый Жак у северной калитки каждую ночь всматривался в темноту, будто ждал, что она вернётся. Она не возвращалась. V Прошёл месяц. Рафаэль похудел, под глазами залегли тени, он стал ещё холоднее, чем раньше. Слуги боялись попадаться ему на пути. Отец хмурился и советовал «взять себя в руки». — Ты наследник, чёрт возьми! Хватит киснуть из-за… из-за чего ты вообще киснешь? — Ни из-за чего, отец, — отвечал Рафаэль. Он и сам не мог объяснить. Не мог сказать вслух, что скучает по походке, по шороху юбки, по запаху яблонь, который она приносила с собой каждый раз, когда входила в комнату. Что он помнит каждую её чёрточку: родинку над левой бровью, шрам на мизинце, который она получила в приюте, когда упала с лестницы, длинные пепельные волосы, которые она прятала под чепец, и как они рассыпались по подушке ночью. Что он готов был отдать всё, лишь бы увидеть её сейчас — стоящую в углу с опущенными глазами, терпеливую, молчаливую, преданную. Но её не было. И он заслужил это. Однажды вечером Рафаэль достал шёлковый платок, который забыла Амелия — тот самый, с вышитой буквой «А». Она носила его под передником, прижав к сердцу. Он нашёл его случайно, когда Жанна меняла простыни. Он поднёс платок к лицу и вдохнул. Запах исчез. Выветрился. Ушёл вместе с ней. Осталась только бледная тень на белом шёлке — следы когда-то пролитых слёз. Рафаэль сжал платок в кулаке, сел на край кровати и просидел так до рассвета. Глаза его были сухими. Но внутри что-то плакало — громко, отчаянно, без надежды на утешение. Он потерял её. Не в ту ночь, когда она ушла через северную калитку. А намного раньше — в тот день, когда он посмеялся над её страхами, назвал детей «цепями», а её чувства — игрушкой. И теперь расплачивался пустотой, которую ни одна девица у фонтана не могла заполнить.