Пепел под снегом

ГЛАВА 15. СЫН, ПОХОЖИЙ НА ОТЦА I Та ночь была самой долгой в её жизни. Лес кончился только под утро. Амелия вышла на просёлочную дорогу, села на обочину, вытащила завёрнутый в тряпицу хлеб — последний, который успела прихватить с кухни — и разломила его пополам. Одну половину съела сама, вторую спрятала на вечер. Она не знала, куда идти. Знала только, что нужно как можно дальше от замка, от Рафаэля, от Марго, от жизни, которая превратила её в тень. На рассвете её нашла телега. — Куда путь держишь, девонька? — спросил старый возница, с сочувствием глядя на её бледное лицо и узелок с пожитками. — К границе, — ответила Амелия, сама не зная, почему сказала именно это. — До границы далеко. Две недели ходу. Садись, подвезу до первого села. Она села. Телега заскрипела, зашаталась, и Амелия впервые за много часов позволила себе закрыть глаза. Она не плакала. Слёзы кончились там, в спальне Рафаэля, когда он сказал, что «бастардов не допустит». Теперь внутри была только сухая, выжженная решимость: выжить. II Она добралась до границы через три недели. Две из них она прошла пешком, ночевала в амбарах и на сеновалах, работала за еду — полола огороды, доила коров, мыла полы в трактирах. Хозяева смотрели на неё косо — молодая, беременная, без мужа, без документов, — но руки у неё были золотые, а характер смирный, поэтому не прогоняли. На границе её остановили. — Куда, красавица? — спросил стражник, оглядывая её припухший живот. — В Эрнонию, — ответила Амелия твёрдо. — У меня там родственники. Она соврала. Но стражнику было всё равно — он пропустил её за медяк, который она вытащила со дна кармана. Эрнония встретила её дождём. Маленькая страна, зажатая между горами и морем, с серыми городами и зелёными холмами. Здесь никто не знал Рафаэля. Здесь никто не слышал о герцоге де Рошфор и его жестокой дочери. Здесь можно было начать сначала. Амелия нанялась в прачечную при монастыре Святой Клары — монахини брали всех, кто умел работать и не задавал лишних вопросов. Мать-настоятельница, сухая старуха с острыми глазами, посмотрела на её живот и спросила только: — Муж бросил? — Умер, — солгала Амелия. — Жалко, — старуха перекрестилась. — Оставляй ребёнка у нас, когда родишь. У нас сирот не бросают. Амелия не стала уточнять, что её ребёнок не будет сиротой. Просто кивнула и взялась за работу. III Сын родился в начале зимы. Амелия помнила эти роды как долгий, тягучий кошмар — боль, которая рвала тело на части, крики, которых она не могла сдержать, чьи-то руки, держащие её за плечи, и голос монахини-повитухи: «Тужься, милая, тужься!» А потом — тишина. И первый крик. Маленький, слабенький, но такой живой, что у Амелии перехватило дыхание. — Мальчик, — сказала монахиня, заворачивая младенца в чистое полотно. — Здоровый. Волосы тёмные. — Тёмные? — удивилась Амелия. У неё были пепельные, почти белые. — А у отца, видать, тёмные, — кивнула старуха. — Сильная порода. Амелия взяла сына на руки и посмотрела на него сквозь слёзы — на этот раз не от боли, а от чего-то огромного, что разрывало грудь. Он был маленький, сморщенный, красный — и самый красивый ребёнок на свете. Но глаза у него были голубые. Не её серые. Холодные, ледяные, пронзительные — как у Рафаэля. Как у человека, который сказал: «Дети — это цепи». Амелия прижала сына к груди и прошептала: — Ты не цепь. Ты — моя свобода. Ты — мой свет. И ты никогда не узнаешь, что твой отец меня не хотел. Мальчик открыл рот и снова закричал. Она назвала его Люсьеном — в честь деда, которого никогда не знала, но память о котором хранила выцветшую фотографию в медальоне, найденном когда-то в приютской коробке с «ничейными вещами». Люсьен. Сын без отца. Ребёнок, которого назовут бастардом, если узнают правду. Но пока — просто её мальчик. Её сероглазый мальчик с голубыми глазами отца. IV Месяцы тянулись однообразно: работа в прачечной, кормление, бессонные ночи, снова работа. Амелия исхудала — не от голода, монахини кормили хорошо, — от усталости, которая въелась в кости. Но она не жаловалась. Ей было легче, чем в замке. Здесь её не били. Здесь не называли «крысой». Здесь её ребёнок был просто ребёнком, а не «бастардом», позором, цепью. Иногда, когда Люсьен засыпал, а работать уже не было сил, Амелия сидела у окна кельи и смотрела на звёзды. И думала. О Рафаэле. О том, как он читал ей латынь в темноте. Как пахло от него можжевельником и дымом. Как он целовал её шрамы. Как сказал: «Ты — наваждение». И как равнодушно усмехнулся, когда она спросила про бастардов. Она не знала, что происходит в замке. Не хотела знать. Но новости ползут даже в монастыри — купцы, странники, путники. Однажды, через полгода после рождения Люсьена, в прачечную зашёл торговец тканями и, пока монахини отмеряли ему полотно, бросил между делом: — А вы слышали? У герцога де Рошфор сын — виконт Рафаэль — снова в свет выходит. Сказывают, закрутил роман с какой-то дворянкой из Парижа. Красивая, говорят, блондинка. Бриллианты ей дарит. Может, свадьба скоро. Амелия замерла с мокрой простынёй в руках. Сердце ухнуло вниз и разбилось о рёбра. — Вы уверены? — спросила она, не поднимая глаз. — А что? Знакомая ваша? — хохотнул торговец. — Нет, — ответила Амелия. — Просто сплетни люблю. Она до вечера не проронила ни слова. А ночью, когда Люсьен уснул, она вышла во двор монастыря, села на холодные камни и дала себе волю. Она плакала тихо, как научилась когда-то давно — чтобы никто не слышал. Слёзы текли по щекам, падали на руки, на старый передник, на каменные плиты. Он забыл её. Конечно, забыл. Он же сказал: «Дети — это цепи». А она — всего лишь одна из многих. Блондинка в бриллиантах. Красивая. Богатая. Достойная. А не горничная из приюта с рубцами на руках и незаконнорожденным ребёнком. Амелия плакала, пока внутри не кончились слёзы. Потом встала, вытерла лицо подолом юбки и вернулась в келью. Люсьен спал, раскинув маленькие ручки, и во сне улыбался — так беззаботно, как могут улыбаться только младенцы, которые ещё не знают, что мир жесток. Амелия легла рядом, обняла его и прошептала в тёмные волосики: — У нас есть только мы, малыш. Ты и я. И нам этого достаточно. Она почти поверила. V Герцог нашёл её весной. Случайно. Совершенно случайно. Он приехал в монастырь Святой Клары по делам — его покойная жена когда-то жертвовала золото на ризницу, и старый герцог Альберт де Ворей раз в год приезжал проверять, как монахини распорядились деньгами. Амелия выносила мусор на задний двор и столкнулась с ним нос к носу. Высокий, седой, с орлиным носом и глазами, которые показались ей странно знакомыми. Он посмотрел на неё — на её серые глаза, пепельные волосы, на ребёнка, которого она держала на руках — и побледнел. — Мадемуазель, — сказал он дрогнувшим голосом, — как вас зовут? Амелия попятилась. — Я не обязана отвечать, месье. — Меня зовут Альберт де Ворей, — он снял шляпу. — Я герцог Эрнонский. И вы… вы удивительно похожи на женщину, которую я любил тридцать лет назад. Амелия замерла. В кармане у неё, на груди, под платьем, висел медальон с выцветшей фотографией. Женщина с серыми глазами и пепельными волосами. Её мать. Которую она никогда не знала. — Кто вы? — прошептала Амелия. Герцог опустился перед ней на одно колено, прямо в весеннюю грязь, и его глаза наполнились слезами. — Я ваш отец, — сказал он. — Простите, что нашёл вас так поздно. Люсьен на руках у Амелии открыл глаза — голубые, ледяные, похожие на глаза Рафаэля — и улыбнулся незнакомцу. А мир снова перевернулся.