Пепел под снегом

ГЛАВА 16. ТЫ НЕ ОДНА I Амелия не поверила ему сначала. Герцог Альберт де Ворей стоял перед ней на одном колене прямо в грязи — седой, с морщинами у глаз, с дрожащими руками, — и смотрел на неё так, будто видел привидение. — Я ваш отец, — повторил он, и голос его прерывался. — Ради бога, посмотрите на меня. Мои глаза. Мои волосы когда-то были такими же тёмными, как у вас — светлыми, я хотел сказать. Нет, это не то… Вы точная копия вашей матери. Те же серые глаза. Та же улыбка. Тот же овал лица. Амелия попятилась, прижимая Люсьена к груди. Младенец захныкал, чувствуя её напряжение. — Это невозможно, — прошептала она. — Моя мать умерла в приюте, когда мне было три года. Никто никогда не говорил мне, кто мой отец. Ни одна бумага. Ни одно письмо. Я — никто. — Ты — не никто, — герцог встал, отряхнул колени, но не сделал шага вперёд — умный, осторожный, понимал, что она напугана. — Твоя мать, Катрин, была горничной в моём доме. Я полюбил её. Не на одну ночь — по-настоящему. Но мой отец, старый герцог, не позволил мне на ней жениться. Он отослал её, когда она была беременна тобой. Я искал её годы — но она будто исчезла. А теперь… теперь я нахожу тебя. Случайно. В монастырском дворе. Амелия смотрела на него, и в её голове билась одна мысль: «Он говорит правду». Не потому, что она верила красивым словам. А потому, что в медальоне у неё на груди — том самом, единственном наследстве от матери — лежала выцветшая фотография. На ней была женщина с серыми глазами и пепельными волосами. Такая же, как Амелия. И на обороте была надпись: «Альберту. Всегда твоя. К.» — Подождите, — сказала Амелия дрожащим голосом. — Подождите здесь. Она забежала в келью, достала медальон из-под подушки, вернулась во двор и протянула герцогу. — Узнаёте? Альберт взял медальон дрожащими пальцами, открыл, увидел фотографию — и его лицо сломалось. Он заплакал. Взрослый, седой, властный мужчина, герцог целой страны, стоял посреди монастырского двора и плакал, как ребёнок, глядя на лицо женщины, которую потерял тридцать лет назад. — Катрин, — прошептал он. — Катрин, прости меня. Я не уберёг тебя. Я не нашёл тебя вовремя. Амелия смотрела на него, и что-то внутри неё — ледяная корка, выросшая за годы боли и одиночества — начала таять. Она сделала шаг вперёд. Потом другой. Потом опустилась на колени перед герцогом, положила Люсьена на траву рядом и обняла отца в первый раз в своей жизни. — Папа, — прошептала она. — У меня есть папа. И разрыдалась. II Они сидели на скамье в монастырском саду. Люсьен спал на руках у Амелии, завернутый в монашеское полотно. — Почему ты одна с ребёнком? — спросил Альберт, вытирая слёзы платком. — Где его отец? Амелия замерла. Она не была готова к этому вопросу. Никогда не была готова. — Вы не поверите, — сказала она глухо. — Или поверите, но тогда… вам будет стыдно за меня. — Мне никогда не будет стыдно за тебя, — герцог коснулся её руки. — Я потерял тридцать лет твоей жизни. Я не имею права судить. Амелия посмотрела на сына — на его чёрные волосики, на его голубые глаза, которые открылись на секунду и снова закрылись. — Его отец — виконт Рафаэль де Рошфор, — сказала она. — Сын герцога де Рошфор. Я была горничной в их доме. И… мы любили друг друга. Или мне так казалось. Она рассказала всё. Про приют. Про Марго. Про порку. Про сад. Про Рафаэля, который сначала был добрым, а потом холодным. Про их ночи. Про то, как он сказал: «Дети — это цепи». Про побег. Герцог слушал молча. Только челюсть его сжималась всё сильнее, а на лбу вздулась вена. Когда Амелия закончила, он не сказал ни слова. Просто обнял её — крепко, по-отцовски, как будто хотел защитить от всего мира, который был к ней так жесток. — Ты больше никогда не будешь одна, — сказал он. — Клянусь тебе. Амелия снова заплакала — от облегчения, от усталости, от неожиданного тепла, которое согревало душу. — Мой ребёнок, — прошептала она, глядя на Люсьена. — Он — самое дорогое, что у меня есть. Моё маленькое счастье. Я готова работать день и ночь, готова жить в шалаше, готова терпеть что угодно, только бы он был сыт и здоров. — Ты не будешь работать, — твёрдо сказал герцог. — Ты будешь жить в моём дворце. Как дочь герцога. Как леди. Твой сын будет воспитан как мой внук. И никто, слышишь, никто не посмеет назвать его бастардом. Амелия подняла на отца заплаканные глаза. — Но я… я не умею быть леди. Я умею только мыть полы и терпеть боль. — Научишься, — просто ответил Альберт. — Я найду лучших учителей. А пока — поехали домой. Твоя сестра заждалась. — Сестра? — Старшая. Элоиза. Она знала о тебе с детства. Я рассказывал ей о Катрин, о том, что у неё, возможно, есть сестра. Она каждый год просила меня возобновить поиски. Она будет счастлива. Амелия сжала Люсьена крепче и кивнула. Домой. У неё никогда не было дома. Только приют, только каморка под лестницей, только чужой замок, где её били и унижали. Теперь — будет. III Дворец герцогов де Ворей оказался не таким большим, как замок Рошфоров, но более тёплым. Белый камень, зелёный плющ на стенах, окна, выходящие на море. Внутри пахло воском и цветами — не приторными духами, а живыми букетами, которые меняли каждое утро. Элоиза встретила их на пороге. Она была высокой, статной, с рыжими волосами и зелёными глазами — совсем не похожей на Амелию. Но когда она улыбнулась, в её улыбке было что-то родное, неуловимое, от чего сердце Амелии сжалось. — Ты приехала, — сказала Элоиза и шагнула вперёд, сжимая руки в замок, как будто боялась броситься обниматься и напугать. — Я так ждала тебя. Столько лет. Папа рассказывал о тебе каждое Рождество. Я молилась за тебя, хотя даже не знала твоего имени. Амелия стояла с Люсьеном на руках, чувствуя себя неуклюжей, грязной, недостойной этого белого дворца и этой красивой женщины, которая называла её сестрой. — Я… я не знаю, как себя вести, — призналась она. — Я всю жизнь была служанкой. — А теперь ты — леди, — Элоиза осторожно взяла её за руку. — И мы тебя никуда не отпустим. Никогда. Она заглянула в свёрток, увидела Люсьена, и её глаза наполнились слезами. — Какой красивый, — прошептала она. — Такие голубые глаза. Как у… — Не надо, — быстро сказала Амелия. — Прости, — Элоиза кивнула. — Я не буду спрашивать. Пока ты не захочешь рассказать. Они вошли в дом. Слуги кланялись Амелии, называли ее «мадемуазель». Нянька забрала Люсьена, чтобы покормить и уложить спать. Амелия сначала сопротивлялась — она не доверяла никому своего сына, — но Элоиза мягко сказала: «Он в безопасности. Клянусь». IV За ужином, когда Люсьен уснул в отведённой для него детской, а герцог удалился в кабинет писать какие-то бумаги, Амелия и Элоиза остались вдвоём в малой гостиной. — Расскажи мне о ней, — попросила Амелия, кивнув на медальон, который всё ещё был у неё на шее. Элоиза вздохнула. — Я никогда не знала её. Только по рассказам отца. Он говорил, что она была добрая, тихая, с невероятным чувством юмора. И что он разбил ей сердце, когда не смог защитить от своего отца. Он винил себя все эти годы. А когда мама умерла — моя мать, законная герцогиня, — он не женился снова. Говорил: «Одну любовь я уже похоронил. Вторую не заслужил». Амелия сжала медальон. — А теперь расскажи о себе, — попросила Элоиза. — Кто сделал тебе больно? Амелия рассказала. Всё. Без утайки. Про Марго. Про порку. Про Рафаэля. Про то, как он сказал: «Дети — это цепи». Про побег. Про роды в монастыре. Элоиза слушала, и чем дальше, тем сильнее сжимались её кулаки. Когда Амелия закончила, рыжая герцогиня вскочила с кресла и заметалась по комнате, как тигрица в клетке. — Эта маленькая тварь! — выкрикнула она. — Марго! Да как она посмела! Бить ребёнка, потому что она похожа на другую женщину? Бить за то, что у неё серые глаза? Да я… да я… Она остановилась, перевела дух и посмотрела на Амелию. — Ты не была служанкой. Ты была заложницей. Игрушкой для садистки. А этот Рафаэль… — она покачала головой. — Он не заслуживает даже знать, что у него есть сын. — Он не узнает, — твёрдо сказала Амелия. — Я не позволю. Мой ребёнок не будет «бастардом» в его глазах. Он вырастет здесь, как ваш племянник. Как сын герцога. — Как сын герцога! — Элоиза подошла и села рядом, обняв Амелию за плечи. — Ты теперь сама герцогиня. Ну, почти. Отец оформит признание через суд. Ты будешь носить его фамилию и статус. И никто — слышишь, никто — не посмеет тронуть тебя или твоего сына. Амелия уткнулась в плечо сестры и заплакала — в который раз за сегодня, но теперь это были слёзы облегчения. — Ты не одна, — прошептала Элоиза, поглаживая её по голове. — Никогда больше не будешь одна. V Через месяц суд признал Амелию законной дочерью герцога Альберта де Ворей. Её имя внесли в семейную книгу, выдали документы, подарили гардероб и выделили личные покои. Люсьен был записан как «Люсьен де Ворей, внук герцога». Без упоминания отца. Без пятна бастарда. Амелия смотрела на сына, который рос не по дням, а по часам — уже улыбался, уже гулил, уже пытался переворачиваться на животик, — и иногда не верила, что это всё происходит на самом деле. У неё была семья. У неё был дом. У неё было будущее. Она всё ещё думала о Рафаэле — по ночам, когда никто не видел. Она всё ещё плакала в подушку, вспоминая его голос, его руки, его «ты моя наваждение». Но утром она вставала, подходила к кроватке Люсьена, смотрела в его голубые глаза — такие же ледяные, как у отца — и говорила: — Мы справимся, малыш. Ты и я. А это было главное.