Пепел под снегом

ГЛАВА 17. ГЕРЦОГИНЯ ПО ПРИВЫЧКЕ I Прошёл год. Амелия до сих пор не верила. Каждое утро она просыпалась в огромной кровати под балдахином, смотрела на лепной потолок, на тяжёлые портьеры, на свет, просачивающийся сквозь кружевные занавески, и думала: «Это не мой дом. Меня перепутали. Сейчас придут и скажут: „Извините, ошибка, ваша каморка в подвале“». Но никто не приходил. Вместо этого в дверь тихо стучала горничная по имени Марион — круглолицая девушка с веснушками, которая приносила завтрак и помогала одеваться. — Доброе утро, мадемуазель Амелия, — улыбалась она. — Как вам спалось? — Хорошо, — каждый раз отвечала Амелия, и каждый раз это было правдой. Она спала без кошмаров. Впервые в жизни. Марго не снилась ей больше. Розги, линейки, стояние на горохе — всё это ушло в прошлое, как страшная сказка, которую рассказали на ночь и забыли к утру. Но шрамы на душе оставались. II Учёба давалась легко — неожиданно легко. Амелия боялась, что её приютского ума не хватит, чтобы стать леди. Что она перепутает вилки за обедом, не сможет отличить менуэт от кадрили, будет говорить с акцентом и смеяться слишком громко. Но оказалось, что она — умная. Учитель танцев мсье Ламбер хлопал в ладоши и кричал: «Мадемуазель, у вас природная грация!» — а она вспоминала, как десять лет назад в приюте их заставляли маршировать на морозе босиком, чтобы не баловали. Музыку она чувствовала телом, потому что её тело привыкло к ритму — ритму побоев, ритму работы, ритму выживания. Учитель этикета мадам Флор тихо ахала, когда Амелия после третьего занятия без ошибок рассаживала гостей за воображаемым столом. — Вы схватываете на лету, дорогая, — говорила она. — Кто вас учил раньше? — Никто, — честно отвечала Амелия. — Я просто смотрела и запоминала. Она научилась запоминать всё ещё в замке Рошфоров — какая вилка для рыбы, какая для мяса, как держать спину, когда разносишь поднос, как улыбаться, когда хочется плакать. Теперь эти навыки пригодились для другой жизни. Язык Эрнонии она выучила за три месяца — там, в монастыре, приходилось объясняться жестами, но теперь у неё был учитель. Французский, латынь, немного итальянского — всё это она впитывала как губка, потому что боялась, что в любой момент её «настоящую» раскроют, снимут маску, и ей снова придётся мыть полы. — Ты слишком стараешься, — сказала ей однажды Элоиза, заметив, как Амелия в пятый раз переписывает упражнение по грамматике. — Ты уже достаточно хороша. — Я не чувствую себя достаточно хорошей, — призналась Амелия. — Я чувствую себя самозванкой. — Это пройдёт, — Элоиза обняла её. — Дай себе время. III Шрамы в душе заживали медленно, но верно. Амелия перестала вздрагивать от громких звуков и резких движений. Перестала автоматически опускать глаза, когда кто-то повышал голос. Перестала прятать руки — рубцы на ладонях почти исчезли, только на ногах, выше колен, остались бледные полосы, но их никто не видел. Она научилась смеяться. Настоящим смехом, а не той тихой, вежливой улыбкой, которую носила как маску в замке Рошфоров. Но самая странная привычка осталась — она иногда помогала слугам. Сначала они шарахались от неё. Новая мадемуазель, сестра самой герцогини Элоизы, вдруг появлялась на кухне с засученными рукавами и говорила: — Дайте я помогу. — Мадемуазель, вы не должны! — пугалась повариха. — Должна, — отвечала Амелия и бралась за нож чистить картошку. Она делала это не потому, что хотела показаться доброй. Она делала это потому, что не умела иначе. Работа была её языком. Её способом говорить «спасибо». Её способом чувствовать, что она не бесполезна. Слуги быстро привыкли. А потом — полюбили её. — Мадемуазель Амелия — святая, — шептались они в кухне. — Она и картошку почистит, и ребёнка укачает, и письмо продиктует, если кто неграмотный. — Она не святая, — возражала Элоиза, которой доносили эти разговоры. — Она просто… не забыла, откуда пришла. Герцог Альберт, услышав об этом, только улыбнулся в бороду и ничего не сказал. Его младшая дочь была лучшей из всех, кого он знал. И он гордился ею больше, чем своими титулами. IV Элоиза оказалась цветком общества. Красивая, умная, остроумная, с безупречными манерами и железным характером. На балах к ней выстраивались очереди из кавалеров, но она не спешила выбирать — говорила, что «герцогиня может позволить себе быть разборчивой». Она брала Амелию с собой везде — на обеды, на приёмы, в оперу, на светские рауты. Представляла как сестру. Никто не смел спросить, почему у младшей дочери герцога уже есть годовалый ребёнок, а мужа нет. В Эрнонии к этому относились проще. В этой маленькой приморской стране война и болезни унесли столько мужчин, что женщины привыкли воспитывать детей одни. Ребёнок, растущий с одним родителем, не был позором — скорее нормой. Более того, незаконнорождённых здесь не называли «бастардами». Было принято говорить «дитя сердца» — enfant de cœur. Амелия узнала об этом от Элоизы и заплакала. — У нас во Франции их называют… по-другому, — сказала она сквозь слёзы. — У нас не Франция, — твёрдо ответила Элоиза. — У нас — Эрнония. И твой сын здесь — дитя сердца. И точка. Когда Амелия впервые появилась на балу с Люсьеном на руках (няня шла следом, но мать не хотела отпускать сына), дамы окружили её с искренним любопытством. — Какой очаровательный малыш! — воскликнула графиня де Мортемар. — Такие голубые глаза! А волосы тёмные, как у отца? — Как у дедушки, — нашлась Амелия, не моргнув глазом. Она научилась врать красиво. Не потому, что хотела обманывать, а потому, что правда была слишком опасна. Графиня не стала допытываться. В Эрнонии не задавали лишних вопросов о происхождении детей. Это считалось дурным тоном. Люсьен сидел на руках у матери, улыбался дамам беззубым ртом и тянул пухлые ручки к бриллиантовым подвескам. — Он будет сердцеедом, — предсказала старая баронесса фон Кирхгоф. — Такие глаза… Я видела такие только однажды. У одного французского виконта, который приезжал к нам три года назад. Он тоже был черноволосый и голубоглазый. Амелия побледнела, но тут же взяла себя в руки. — Всякое бывает, — сказала она светским тоном, которому научилась у мадам Флор. А вечером, когда Люсьен уснул, она долго смотрела на его лицо и думала о том, что сказала старуха. Рафаэль был здесь. Три года назад. Ещё до того, как она сбежала. Мир был тесен. Слишком тесен. V На банкетах Амелия чувствовала себя чужой. Не каждый раз. Не всегда. Но иногда — в середине вечера, когда смех звенел особенно громко, а вино лилось особенно свободно, — её вдруг накрывало. «Ты не отсюда. Ты не такая. Ты — приютская крыса. Ты — горничная. Ты — игрушка. Ты — никто». Она сжимала бокал сильнее, улыбалась, продолжала кивать — и внутри неё пульсировала паника. Но потом Элоиза брала её за руку под столом — незаметно, только для неё, — и шептала: — Ты моя сестра. Ты здесь. И никто тебя не выгонит. Паника отступала. Амелия училась дышать в новом мире. Училась не бояться, что в любой момент её разоблачат. Училась верить, что она имеет право на это платье, на эту еду, на эту крышу над головой. — Ты заслужила, — говорила ей Элоиза. — Ты пережила ад. Ты имеешь право на рай. «Рай», — думала Амелия, глядя на море из окна своей спальни. — «Не рай. Но что-то очень похожее». VI Герцог Альберт оказался отличным дедушкой. Он души не чаял в Люсьене. Каждое утро, ровно в девять, он приходил в детскую и забирал внука на «мужские дела» — обход конюшен, кормление лошадей, проверку сада, наблюдение за тем, как садовники подстригают живую изгородь. Люсьен, который к году уже уверенно стоял на ногах и делал первые шаги, таскался за дедом как хвостик. Он был серьёзным, вдумчивым ребёнком — почти не плакал, много смотрел, мало говорил (но его лепет всё равно был красноречивее любых слов). — Вылитый отец, — заметила однажды Элоиза, глядя, как полуторагодовалый Люсьен сидит на ковре и складывает башню из кубиков с сосредоточенным, почти взрослым лицом. Амелия вздрогнула. — Прости, — быстро сказала Элоиза. — Я не хотела… — Ничего, — Амелия сжала её руку. — Ты права. Он похож. Но он не будет таким. Я сделаю всё, чтобы он не стал таким. — Не станет, — согласилась Элоиза. — У него есть ты. И я. И отец. Холодный лёд не растопить в одиночку. Но вместе — можно попробовать. Они смотрели, как Люсьен возится с кубиками, и в груди Амелии разливалось тепло — не обжигающее, как любовь к Рафаэлю, а ровное, спокойное, как утренний свет. Это был мир. Настоящий мир. Такой, которого у неё никогда не было. VII Год спустя, когда Люсьену исполнилось два, Амелия впервые за долгое время посмотрела на свои руки. Шрамы почти исчезли. Только две тонкие белые линии на мизинце и запястье напоминали о прошлом. Она провела по ним пальцем и подумала: «Я выжила. Не просто выжила — я живу». Она взяла перо и написала письмо. Не Рафаэлю — нет. Он не заслуживал её слов. Она написала Жанне, той молчаливой горничной, которая когда-то одолжила ей платье и ничего не спросила. И Мари — толстушке с красными руками. И старой Элоизе. И дяде Жаку, стражнику у северной калитки, который сказал «ничего я не видел». В письме было немного — что она жива, здорова, нашла семью, растит сына. И большая невысказанная благодарность — за хлеб за пазухой, за кувшин молока, за вышитую розу на платке. Она не знала, дойдут ли эти письма. Не знала, прочитают ли их. Не знала, что скажут слуги в замке Рошфоров, когда услышат её имя. Но ей было всё равно. У неё больше не болело сердце. Ну, почти.