Пепел под снегом

ГЛАВА 19. ГЕРЦОГ БЕЗ СЕРДЦА I Герцог де Рошфор пил в одиночестве. Это вошло в привычку за последние месяцы — сидеть в кабинете отца (теперь его кабинете), смотреть на огонь в камине и медленно опустошать бокал за бокалом. Вино было старым, выдержанным, дорогим — таким, что прежний Рафаэль оценил бы по достоинству. Нынешний почти не чувствовал вкуса. Всё было безвкусным. Еда, вино, женщины, победы — всё потеряло вкус в ту ночь, когда она ушла через северную калитку, унося с собой запах яблонь и шёлковый платок с вышитой буквой «А». — Ваша светлость, — в дверь постучал камердинер. — Войдите. На пороге стоял Лоран — молодой человек с острым лицом и цепкими глазами, бывший солдат, которого Рафаэль сделал своим личным секретарём после войны. Лоран был из тех, кто умел находить то, что потеряно. — Есть новости, — сказал он, закрывая за собой дверь. — От нашего человека в Эрнонии. Рафаэль поставил бокал. — Говори. Лоран вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул, но читать не стал — протянул герцогу. — Лучше вам самому, ваша светлость. Рафаэль взял бумагу. Пальцы не дрожали — он давно научился контролировать каждое движение. Но внутри всё оборвалось, когда он увидел первую строку. «Объект найден. Проживает во дворце герцога Эрнонского под именем Амелии де Ворей, признанной дочери герцога Альберта. Имеет сына, возраст около двух лет. Ребёнок внешне схож с заказчиком. Повторяю: ребёнок имеет выраженное сходство с заказчиком. Волосы тёмные, глаза голубые, черты лица повторяют…» Рафаэль перестал читать. Бумага дрожала в его руках — нет, не бумага, руки. Непроизвольно, против воли. — Вы в порядке, ваша светлость? — спросил Лоран. — Выйди, — голос был хриплым, чужим. Лоран поклонился и вышел. Рафаэль остался один. С бумагой. С правдой, которую он отрицал больше года. «Ребёнок имеет выраженное сходство с заказчиком». Он перечитал эту фразу раз, другой, третий. Слова не менялись. Сын. У него есть сын. Двух лет. Родился через несколько месяцев после её побега. — Бастард, — прошептал он, и слово обожгло губы. Он сам назвал их цепями. Сам сказал, что «такого не допустит». А теперь судьба смеялась над ним, подсовывая доказательство того, что цепи бывают не только кандалами, но и тем, что держит на земле, когда хочется упасть. Он дочитал письмо до конца. Амелия стала герцогиней. Признанная дочь. Сестра Элоизы де Ворей, той самой, которую называли «жемчужиной Эрнонии». Она жила во дворце, носила платья, ездила на балы — и растила его сына. Его сына. Рафаэль откинулся в кресле, прикрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Амелии — бледное, с серыми глазами и светлыми волосами, которые она прятала под чепцом. Он вспомнил, как она дрожала под его руками. Как доверчиво смотрела на него. Как прошептала: «Я люблю вас, Рафаэль». А он — он посмеялся. Назвал детей цепями. Не защитил. Не нашёл. Не написал ни строчки. — Идиот, — сказал он пустоте. — Какой же я идиот. II Война не помогла забыть. Он думал, что порох, кровь, приказы и мёртвые глаза товарищей вытеснят её образ. Он ошибся. На полях Гельдерна, когда пули свистели над головой, а солдаты падали рядом, он вспоминал не тактику, не приказы генерала, а её лицо. То, как она плакала в саду у яблони. То, как улыбалась во сне. То, как называла его «месье», хотя он просил не делать этого. В перерывах между боями, сидя у костра, он доставал шёлковый платок — тот самый, с выцветшей буквой «А» — и сжимал его в кулаке. Запах давно выветрился, но Амелия осталась. Вросла в кожу, в память, в каждую клетку. Он стал лучшим командиром в армии — хладнокровным, расчётливым, безжалостным. Солдаты его боялись и уважали. Генералы ставили в пример. Его полк не знал поражений, потому что Рафаэль не мог позволить себе проиграть. Если он проиграет — он останется один на один с пустотой, которую ничто не могло заполнить. После войны, получив титул герцога, он мог бы успокоиться. Заняться хозяйством, найти невесту, родить законных наследников — всё то, чего ждал от него отец. Но он не мог. Он поручил своим людям — тем, кто прошёл с ним войну, тем, кто умел находить врага в тылу и добывать языков — найти её. Не для того, чтобы вернуть. Просто чтобы знать, что она жива. И они нашли. III Известие о том, что Амелия стала герцогиней, удивило его. Известие о сыне — уничтожило. Он сидел в кабинете до полуночи, перечитывая донесение снова и снова. Потом встал, подошёл к карте на стене, провёл пальцем по линиям границ. Эрнония. Небольшая страна у моря. Два дня пути, если ехать на перекладных. Он мог бы быть там уже послезавтра. Но что бы он сказал? «Простите, я бросил вас беременной, назвал ребёнка цепью, а теперь хочу всё исправить»? Рафаэль усмехнулся собственному отражению в тёмном окне. — Ты не умеешь просить прощения, — сказал он себе. — Ты даже не знаешь, как это делается. Он вернулся к столу, взял перо и начал писать ответ шпиону. Короткий, сухой, деловой: «Продолжайте наблюдение. Не предпринимать действий. Докладывать обо всём». А потом — дописал, чего никогда не делал раньше: «Раздобыть портрет. Ребёнка». Он хотел увидеть сына. Хотя бы на бумаге. IV Через неделю портрет был у него. Маленький, не больше ладони, нарисованный углём на грубой бумаге — шпион не был художником, но черты уловил точно. Тёмные волосы, такие же, как у Рафаэля. Голубые глаза — его глаза. Разрез губ — его. Даже выражение лица — серьёзное, настороженное — как у него в детстве. Рафаэль смотрел на портрет и не мог оторваться. Это был его сын. Его кровь. Человек, которого он назвал бы «бастардом», если бы кто-то другой принёс ему такую новость. Но теперь это был его ребёнок. И слово «бастард» вдруг стало грязным, неправильным, отвратительным. — Как его зовут? — спросил он у Лорана. — Люсьен, ваша светлость. В честь деда по материнской линии. — Люсьен, — повторил Рафаэль, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Он спрятал портрет в ящик стола, подальше от чужих глаз. Но открывал этот ящик каждый вечер. V Визит Теодора в Эрнонию разозлил его. Шпионы донесли — маркиз де Лакур прибыл во дворец герцога, провёл там два дня, обедал с Амелией, гулял с ней по саду, играл с ребёнком. Рафаэль чувствовал ревность — грязную, животную, несправедливую. Теодор был там, а он — нет. Теодор видел его сына, разговаривал с ним, возможно, держал на руках. А он, родной отец, сидел в кабинете и сжимал портрет, который не передавал ни тепла, ни живого дыхания. — Он друг детства, — сказал себе Рафаэль. — Не больше. Она не любит его. Но внутренний голос шептал другое: «А если любит? Что тогда? Ты потерял её навсегда». И эта мысль была страшнее любой пули. VI Он не выдержал. Через месяц после получения портрета Рафаэль тайно выехал в Эрнонию. Без свиты, без герцогских регалий — в простом плаще, с минимумом слуг, под чужим именем. Он не планировал встречаться с Амелией. Не планировал ничего, кроме одного — увидеть их. Издалека. Убедиться, что они существуют на самом деле, а не только в его больном воображении. Он приехал в столицу Эрнонии ранним утром. Город был тихим, сонным, пахло морем и жареным хлебом. Дворец герцога стоял на холме, окружённый садами. Рафаэль нанял комнату в гостинице напротив, с окном, выходящим на парк. Шпионы доложили, что Амелия каждое утро гуляет там с сыном. На второй день он увидел их. Женщина с пепельными волосами шла по аллее, ведя за руку маленького мальчика. Она была в простом светло-голубом платье, без украшений, но выглядела так, будто родилась в этом дворце — с прямой спиной, лёгкой походкой и поднятой головой. Это была его Амелия. Но другая — не сломленная, не запуганная, не дрожащая в углу. Сильная. Красивая. Свободная. Мальчик рядом с ней смеялся, показывая пальцем на голубей. Он был маленький, круглолицый, с тёмными кудрями, падающими на лоб. Рафаэль смотрел на них из окна гостиницы, сжимая подоконник так, что побелели костяшки. — Вот она, твоя семья, — прошептал он. — Та, которую ты мог бы иметь. Мальчик поднял голову — и Рафаэль увидел его глаза. Голубые. Ледяные. Свои. Сын посмотрел прямо на окно гостиницы, будто почувствовал чей-то взгляд. Рафаэль отшатнулся, спрятался за шторой, хотя понимал, что с такого расстояния мальчик не мог его разглядеть. — Что ты делаешь? — спросил он себя. — Ты герцог. Ты прошёл войну. Ты не боялся ни пуль, ни штыков. А боишься двухлетнего ребёнка и женщины, которую предал. Он не нашёл ответа. На третий день он уехал. Но в карете, закрыв глаза, он всё ещё видел их — женщину с пепельными волосами и мальчика с голубыми глазами. Идущих по аллее. Держащихся за руки. Его семью. Которую он потерял, даже не поняв, что имел.