Пепел под снегом

ГЛАВА 20. ВОЗВРАЩЕНИЕ I Приглашение пришло неожиданно. Король Франции устраивал грандиозный бал в честь подписания мирного договора между империей и соседними государствами. Эрнония, как верный союзник, была обязана присутствовать. Герцог Альберт должен был представлять свою страну, а с ним — его дочери. — Я не поеду, — сказала Амелия, когда Элоиза объявила новость за завтраком. — Поедешь, — спокойно ответила сестра. — Ты теперь герцогиня. У тебя есть обязанности. — Но там… там Франция. Там замок Рошфоров. Там… — Там Рафаэль, — закончила Элоиза. — Я знаю. И что с того? Амелия опустила глаза. Люсьен сидел на высоком стульчике рядом и с серьёзным видом ковырял ложкой кашу. — Он будет на балу, — прошептала она. — Он герцог. Его обязаны пригласить. — Вероятно, — согласилась Элоиза. — И что? Ты спрячешься от него всю жизнь? Ты теперь не горничная, Амелия. Ты — моя сестра. Дочь герцога. У тебя есть имя, статус, защита. Если он посмеет что-то сказать или сделать — отец вызовет его на дуэль. Герцог Альберт, который молча пил кофе, кивнул. — С удовольствием, — сказал он. — Давно не тренировался. Амелия невольно улыбнулась. Но страх никуда не ушёл. — Что если меня узнают? — спросила она. — Что если кто-то вспомнит, что я была горничной? Служанкой. Той самой «девкой из приюта»? — Если кто-то вспомнит — мы сделаем вид, что это была другая похожая девушка, — Элоиза пожала плечами. — У тебя теперь документы на имя Амелии де Ворей. Ты дочь герцога, рождённая в законном браке, просто долгое время жившая в уединении в деревне. Легенду придумаем. — Я не умею врать,(точнее забыла) — тихо сказала Амелия. — Научишься, — герцог Альберт отодвинул чашку и посмотрел на дочь с тёплой, но твёрдой улыбкой. — Ради сына. Ради будущего. Ты не можешь прятаться вечно. Амелия посмотрела на Люсьена. Мальчик поймал её взгляд и улыбнулся — беззубой, доверчивой улыбкой, от которой таяло сердце. — Хорошо, — сказала она. — Я поеду. II Дорога заняла три дня. Эрнонский двор ехал с помпой — двенадцать карет, тридцать слуг, два десятка гвардейцев. Амелия сидела в одной карете с Элоизой и Люсьеном (нянька с ними, на случай если мальчик раскапризничается) и всю дорогу смотрела в окно. Пейзажи менялись — зелёные холмы Эрнонии уступили место полям Франции, потом лесам, потом аккуратным деревенькам с каменными домами и красными черепичными крышами. — Я здесь когда-то бежала, — сказала Амелия, глядя на знакомую дорогу. — Ночью. С одним узлом за спиной. — Теперь ты возвращаешься в карете, в шёлковом платье, — Элоиза сжала её руку. — Это ли не победа? Амелия не была уверена. Победа — это когда не боишься. А она боялась. Боялась так, что подташнивало каждое утро, хотя беременность давно осталась позади. Она боялась не Рафаэля. Или его? Она боялась себя — той Амелии, которая когда-то стояла на коленях в чулане и протягивала руки для ударов. Вернётся ли она, если они встретятся? Или новая Амелия — герцогиня, мать, сестра — сможет смотреть ему в глаза? Она не знала. Люсьен всю дорогу был спокоен. Он смотрел на проплывающие за окном пейзажи с таким серьёзным видом, будто запоминал каждый куст. Иногда он показывал пальцем на коров и говорил: «Му!» — и Амелия невольно улыбалась. Ребёнок не знал, куда они едут. Не знал, что его отец, возможно, будет там. Не знал, что его существование — тайна, которую мать прячет от всего мира. Дитя сердца. В Эрнонии это было нормально. Во Франции — позор. Амелия поклялась себе, что никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не назовёт её сына бастардом. Даже если для этого придётся врать королю. III Бал проходил в Версале. Амелия никогда не видела ничего подобного. Зеркальная галерея, тысячи свечей, хрустальные люстры, музыка, льющаяся с хоров, толпы аристократов в парчовых и шёлковых нарядах. Это был другой мир — даже более пышный, чем тот, в котором она жила теперь во дворце отца. Она шла между Элоизой и герцогом Альбертом, высоко подняв голову, с прямой спиной, как учила мадам Флор. Платье на ней было бледно-голубым, цвета утреннего неба, с серебряной вышивкой на лифе и рукавах. Волосы уложены в высокую причёску с жемчужными нитями. — Ты прекрасна, — прошептала Элоиза. — Я чувствую себя ряженой, — ответила Амелия. — Это пройдёт. Публика встречала их с любопытством. Эрнония была маленькой, но важной страной, и её представители всегда вызывали интерес. Герцог Альберт был известен своей мудростью, Элоиза — красотой и острым умом. А вот Амелия была загадкой. — Кто эта девушка? — шептались дамы за веерами. — Младшая дочь герцога, говорят, долго жила в провинции по состоянию здоровья. — Очень хороша собой. Но какая бледная… Амелия слышала эти шёпоты, но не оборачивалась. Она улыбалась — светской, ничего не значащей улыбкой, — и кивала тем, кого представлял ей отец. Никто не узнал в ней ту самую «девку из приюта». Никто не указал пальцем, не засмеялся, не спросил, где она научилась держать вилку. Всё прошло хорошо. Слишком хорошо. Амелия начала расслабляться. IV Она вышла в сад в середине вечера. В зале стало душно — слишком много людей, слишком много духов, слишком много звуков. Ей нужно было глотнуть воздуха, побыть одной, перестать улыбаться той фальшивой улыбкой, от которой сводило скулы. Сад Версаля был огромным, лабиринтным, с подстриженными кустами, фонтанами и мраморными статуями. Луна светила ярко, освещая аллеи. Амелия шла медленно, вдыхая запах роз, и постепенно успокаивалась. Она не встретила его. Рафаэля не было на балу. Может, он вообще не приехал. Может, судьба смилостивилась над ней. Она завернула за угол, где стояла старая скамья у фонтана — и замерла. На скамье сидел он. Рафаэль смотрел на воду, опустив плечи, без камзола, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы были растрёпаны — она никогда не видела его таким небрежным, почти уставшим. В одной руке он держал пустой бокал, в другой — шёлковый платок. Её платок. Тот самый, с вышитой буквой «А», который она забыла в его спальне. Амелия хотела отступить, уйти, раствориться в темноте, но ноги не слушались. Рафаэль поднял голову и увидел её. Бокал выпал из руки и покатился по гравию с глухим звоном. Он медленно встал, не сводя с неё глаз. — Амелия, — выдохнул он. Она не ответила. Она стояла в лунном свете, в своём голубом платье, с жемчугом в волосах, такая далёкая и одновременно такая близкая, что у него перехватило дыхание. — Я знал, что ты будешь здесь, — сказал он. — Шпионы доложили. Я надеялся… и боялся. — Чего? — её голос дрожал. — Что ты не захочешь меня видеть. Амелия молчала, сжимая подол платья. — Ты изменилась, — сказал Рафаэль. — Ты… прекрасна. Но это не ты. То есть, ты, но другая. Более сильная. Свободная. — Я не была свободна в твоём доме, — её голос окреп. — Ты знаешь. — Знаю, — он шагнул вперёд. — И я хочу… нет, не хочу. Я должен попросить у тебя прощения. Не за то, что ты ушла. Ты была права. А за то, что заставил тебя уйти. Амелия смотрела на него и не верила своим ушам. Рафаэль — ледяной, гордый, никогда ни перед кем не извиняющийся — стоял перед ней и говорил слова, которых она ждала два года. — Я знаю про сына, — сказал он. Её сердце пропустило удар. — Знаю, — повторил он. — Шпионы нашли вас. Я видел портрет. А потом — видел вас в саду, когда приезжал в Эрнонию. Издалека. Ты не знала. Я не посмел подойти. Он замолчал, сглотнул, провёл рукой по лицу — и Амелия увидела, что его глаза блестят. Рафаэль де Рошфор, герцог, герой войны, ловелас, ледяной принц — стоял перед ней и пытался сдержать слёзы. — Я назвал детей цепями, — сказал он хрипло. — А теперь знаю, что они — единственное, ради чего стоит жить. Я не видел своего сына, но я готов умереть за него. Я не заслуживаю называться его отцом. Я не заслуживаю даже смотреть на тебя после того, что сделал. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Но я не могу молчать, Амелия. Я два года не мог спать по ночам, вспоминая, как ты плакала в саду у яблони. Как ты смеялась с Теодором — тем смехом, которым никогда не смеялась со мной. Как дрожала, когда я прикасался к тебе. Я сделал тебе больно. Я сделал тебе очень больно. И нет такой казни, которой я себя не заслужил бы. Она смотрела на него, и слёзы текли по её щекам — беззвучно, как когда-то в приюте. — Ты не можешь просто прийти и извиниться, — прошептала она. — Не после всего. — Могу, — он опустился перед ней на колени. Прямо на гравий, прямо в лунном свете, герцог перед бывшей горничной. — Могу извиняться каждый день до конца моей жизни, если ты позволишь. Я не прошу вернуться ко мне. Я не прошу простить. Я прошу только — позволь мне увидеть сына. Хотя бы один раз. Хотя бы издалека. Он поднял на неё глаза — голубые, влажные, полные такой боли, что у Амелии разрывалось сердце. Она смотрела на него и вспоминала всё: первый плащ в саду, мазь на ночь, украденные часы в библиотеке, его шёпот «ты моя наваждение», а потом — холодные слова про цепи, равнодушную улыбку девицам у фонтана, пустоту, когда она сказала, что беременна. И вдруг она поняла. Она всё ещё любила его. Глупо, нелогично, вопреки всему. — Встань, — сказала она. — Не позорься на глазах у статуй. Он поднялся, но не сделал шага ближе. Ждал. — Ты увидишь Люсьена, — сказала Амелия. — Но не сейчас. И не здесь. И не на моих условиях. Ты будешь делать так, как скажу я. Если я скажу «нет» — значит «нет». Если я скажу «уйди» — ты уйдёшь. Без споров. Без сцен. Ты мне ничего не должен, кроме одного — не делать больно моему сыну. Если ты сделаешь ему больно когда-нибудь — я убью тебя. Своими руками. Не важно, герцог ты или нет. Рафаэль смотрел на неё с таким выражением, будто она только что даровала ему жизнь. — Я согласен, — сказал он. — На всё. На любые условия. Только бы увидеть его. — И ещё, — Амелия подняла палец. — Ты не будешь называть его «бастардом». Никогда. Ни при нём, ни за глаза. Он — дитя сердца. — Дитя сердца, — повторил Рафаэль. — Я запомню. Они стояли в лунном свете, два врага, два любящих человека, два родителя одного ребёнка. — Я не прощаю тебя, — сказала Амелия. — Не сейчас. Может быть, никогда. — Я знаю. — Но я больше не боюсь. — Я вижу. Она развернулась и пошла обратно к дворцу, не оглядываясь. Рафаэль остался у фонтана, сжимая в кулаке шёлковый платок, и смотрел ей вслед. Впервые за два года ему стало легче дышать.