Пепел под снегом

ГЛАВА 21. ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД I Они вернулись в Эрнонию через неделю после бала. Дорога была тихой. Амелия почти не разговаривала — смотрела в окно, перебирала в памяти каждое слово, сказанное Рафаэлем у фонтана. Его голос, дрожащий, умоляющий. Его глаза, влажные, почти прозрачные в лунном свете. Его «я не заслуживаю даже смотреть на тебя». — Ты слишком много думаешь о нём, — заметила Элоиза, когда они въезжали в ворота дворца. — Я думаю о сыне, — ответила Амелия. — О том, как правильно поступить. — А правильно — не пускать его на порог, — буркнул герцог Альберт, но без прежней жёсткости. За неделю в Версале он несколько раз пересекался с Рафаэлем на официальных приёмах. Молодой герцог вёл себя безупречно — вежливо, сдержанно, с достоинством. Он не искал встреч с Амелией, не пытался заговорить с ней при посторонних. Только один раз, когда они случайно столкнулись в коридоре, он поклонился и прошептал: «Я жду вашего решения, мадемуазель». И ушёл, не оглядываясь. — Он не показался мне чудовищем, — неохотно признал герцог Альберт. — Но это ничего не значит. Чудовища часто носят маски. Амелия не стала спорить. Она знала, что Рафаэль носил маску. Но видела и то, что под ней — боль, страдание, сожаление. Вопрос был в другом: достаточно ли этого, чтобы доверить ему самое дорогое — сына? II Решение она приняла через три дня. — Я разрешу ему приехать, — сказала Амелия за завтраком. Элоиза поперхнулась кофе. Герцог Альберт отложил нож. — Ты серьёзно? — спросила сестра. — Серьёзно. Он отец Люсьена. Он имеет право знать сына. — Он потерял это право, когда вышвырнул тебя на улицу беременную! — вспылила Элоиза. — Он не вышвыривал меня, — Амелия оставалась спокойной. — Я ушла сама. Он не знал о беременности. И он… он извинился. По-настоящему. На коленях. Герцог Альберт и Элоиза переглянулись. — На коленях? — переспросил герцог. — Да. В саду Версаля. При луне. Без свидетелей. Он плакал, — Амелия произнесла это без торжества, просто констатируя факт. — Я не говорила, что простила его. Я не простила. Но он отец моего ребёнка. И я не имею права лишать Люсьена отца только потому, что мне больно. — А если он причинит боль ему? — тихо спросила Элоиза. — Тогда я убью его, — просто ответила Амелия. — Я уже говорила ему об этом. В комнате повисла тишина. Потом герцог Альберт медленно кивнул. — Ты стала сильной, дочь, — сказал он. — Я не вправе указывать тебе. Поступай как знаешь. Мы с Элоизой поддержим любое твоё решение. Элоиза вздохнула, отставила чашку и обняла сестру. — Я всё равно не верю ему, — прошептала она. — Но верю тебе. Если ты считаешь, что так надо — значит, так надо. III Рафаэль приехал через неделю. Без свиты, без помпы — в простой карете, с одним слугой. Он прислал письмо накануне: «Я буду ждать у ваших ворот, когда вы разрешите. Не прогоняйте». Амелия вышла к нему сама. Она была в простом домашнем платье — лёгком, белом, без кружев и украшений. Волосы распущены, собраны только у висков. Без макияжа, без прикрас. Она хотела, чтобы он видел её настоящую — не герцогиню, не леди, не «жемчужину бала». Просто Амелию. Мать его ребёнка. Женщину, которую он предал. — Здравствуй, Рафаэль, — сказала она. — Здравствуй, — он стоял у калитки, держа шляпу в руках, и выглядел так, будто готовился к бою. — Ты небрит, — заметила она. — Я не спал три ночи, — ответил он. Она не спросила почему. И так знала. — Пройдём, — она открыла калитку и жестом пригласила его в сад. Позади остались гвардейцы, слуги, весь официальный мир. Внутри, за живой изгородью, был только сад — цветущий, зелёный, пахнущий розами и морем. И там, на лужайке, в окружении нянек и игрушек, сидел на одеяле Люсьен. IV Рафаэль остановился как вкопанный. Он видел сына издалека — в тот раз, в парке, из окна гостиницы. Но тогда это была крошечная фигурка на расстоянии, размытая слезами и расстоянием. Теперь мальчик был в двадцати шагах. Реальный. Живой. Из плоти и крови. Тёмные кудри, голубые глаза, серьёзное выражение лица — точная копия его самого в детстве. Он сидел на одеяле и сосредоточенно складывал башню из деревянных кубиков, иногда поглядывая на няньку, которая что-то вышивала рядом. — Боже, — выдохнул Рафаэль. — Он… он совсем как я. — Я знаю, — тихо сказала Амелия. — Все говорят. — Сколько ему? — Два года и три месяца. — Я пропустил два года, — голос Рафаэля дрогнул. — Я пропустил его первый шаг. Первое слово. Первую улыбку. — Да, — Амелия не стала утешать. — Пропустил. Он стоял, сжимая край калитки так, что побелели костяшки, и смотрел на сына. Смотрел так, будто пытался запомнить каждую чёрточку — родинку за ухом, пухлые пальцы, серьёзный взгляд из-под чёлки. — Он не знает, кто я, — сказал Рафаэль. — Нет, — ответила Амелия. — Я не говорила ему. Я не знала, захочешь ли ты… — Захочу ли я? — он повернулся к ней, и в его глазах блестели слёзы — те самые, которые он сдерживал два года. — Амелия, я готов кричать об этом на каждом перекрёстке. Я готов отдать всё — титул, земли, состояние — только чтобы он знал, что у него есть отец. Даже если этот отец — ничтожество, которое бросило его мать. Амелия смотрела на него — на сдерживаемые рыдания, на дрожащие губы, на мокрые глаза — и чувствовала, как что-то в ней оттаивает. Не прощение. Пока не прощение. Но ледяная стена, которую она выстроила вокруг сердца, дала первую трещину. — Подойди ближе, — сказала она. — Только тихо. Он не любит, когда его отвлекают от кубиков. V Рафаэль опустился на колени у края одеяла. Люсьен поднял глаза — голубые, внимательные, чуточку настороженные — и уставился на незнакомца. Башня из кубиков осталась недостроенной. — Здравствуй, — тихо сказал Рафаэль. — Меня зовут… — он запнулся, не зная, как представиться. Друг? Знакомый? Прохожий? — Это Рафаэль, — сказала Амелия, садясь рядом с сыном. — Он… старый друг мамы. — Друг? — переспросил Люсьен. — Да, — кивнула Амелия. — Он приехал издалека, чтобы познакомиться с тобой. Мальчик смотрел на Рафаэля долгим, изучающим взглядом — тем самым, который заставлял взрослых нервничать. Потом спросил: — А почему ты плачешь? Рафаэль провёл рукой по лицу и только тогда понял, что слёзы всё-таки текут. По щекам, по подбородку, капают на рубашку. — Я не плачу, — сказал он. — Просто… у меня в глазах что-то. — Врёшь, — серьёзно сказал Люсьен. — Мама говорит, что врать нехорошо. Амелия не сдержала улыбки. — Он прав, — сказала она. — Не ври ему. Даже в мелочах. Рафаэль посмотрел на неё — на её лёгкую улыбку, на расслабленные плечи, на то, как она держит сына за руку, — и вдруг понял, что это мгновение стоит всех битв, всех титулов, всех богатств мира. — Я плачу, — признался он. — Потому что я долго тебя искал. И очень рад, что наконец нашёл. Люсьен подумал, кивнул, как будто принял объяснение, и спросил: — А кубики ты умеешь строить? — Умею, — Рафаэль улыбнулся — впервые за два года настоящей, не дежурной улыбкой. — Тогда садись, — Люсьен подвинулся на одеяле, освобождая место. — А то башня падает, а я один не могу. Рафаэль сел. Осторожно, неловко, как человек, который всю жизнь держал шпагу и впервые взял в руки детскую игрушку. Он взял кубик, посмотрел на него, поставил на несколько секунд криво — башня качнулась. — Не так! — возмутился Люсьен. — Вот смотри! Он ловко поправил кубик, и башня снова стала ровной. — Ты очень умный, — сказал Рафаэль. — Знаю, — ответил Люсьен. Амелия засмеялась. Впервые за много дней. Настоящим, тёплым смехом, который, казалось, растопил остатки льда в саду. Рафаэль посмотрел на неё — смеющуюся, счастливую, живую — и понял, что пропал окончательно. Он любил их обоих. Эту женщину и этого ребёнка. Больше жизни. Больше титулов. Больше всего на свете. VI Встреча длилась недолго — час, не больше. Люсьен быстро устал, начал тереть глаза и зевать. Нянька забрала его на дневной сон. Он махнул на прощание Рафаэлю пухлой ручкой и сказал: «Приходи ещё. Я научу тебя кубики строить». — Обязательно приду, — пообещал Рафаэль. Когда мальчика увели, он остался в саду с Амелией. Сидел на траве, прислонившись спиной к яблоне, и смотрел в небо. — Это было… я не знаю, как это назвать, — сказал он. — Самое страшное и самое прекрасное, что случалось в моей жизни. — Что страшного? — спросила Амелия, сидя рядом, но на расстоянии. — Страшного — осознавать, что я пропустил два года. Что он не знает меня. Что он называет меня «старым другом», а не отцом. Прекрасного — он есть. Он здоров, умён, красив. И ты… ты вырастила его одна. Без меня. Ты сделала невозможное. Он повернулся к ней. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что ты можешь никогда не простить меня. Но я хочу… я хочу быть рядом. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы иногда. Я не прошу возвращаться ко мне. Не прошу играть семью. Просто… позволь мне быть в его жизни. Амелия молчала долго. Смотрела на свои руки — бледные, без рубцов, забывшие боль. — Ты будешь приезжать раз в месяц, — сказала она наконец. — Я напишу тебе расписание. Ты будешь видеть Люсьена в саду, под присмотром няньки. Я не буду присутствовать на этих встречах — не готова. Если ты хочешь что-то сказать ему о том, кто ты — скажешь, когда он подрастёт. Пока он слишком мал. — Хорошо, — Рафаэль кивнул. — Любые условия. — И ещё, — она подняла на него глаза. — Ты не будешь строить планы. Не будешь обещать ему то, что не сможешь выполнить. Не будешь исчезать на полгода без объяснений. Если ты пропадёшь хоть раз — я закрою эту дверь навсегда. — Я не пропаду, — тихо сказал он. — Я скорее умру. — Не надо умирать, — Амелия встала. — Просто будь честным. И не заставляй меня жалеть о своём решении. Она ушла в дом, не оглядываясь. Рафаэль остался сидеть под яблоней, сжимая в руке кубик, который Люсьен забыл на траве. — Сын, — прошептал он. — У меня есть сын. И это слово, которое он раньше ненавидел, теперь звучало как самая важная музыка в мире. VII Он уехал на следующий день. Но по дороге, глядя на проплывающие за окном поля и леса, он понял одну страшную вещь: приезжать раз в месяц — пытка. Видеть сына в саду, под присмотром няньки, но не иметь возможности обнять его когда захочется — пытка. Смотреть на Амелию издалека, знать, что она рядом, но не иметь права подойти — пытка. Всё, что раньше казалось ему скукой, теперь превратилось в боль. Он жил в роскоши, у него был титул, земли, армия, уважение. Но всё это ничего не стоило, потому что там, в маленькой вилле у моря, осталась его семья. А он был здесь. Один. — Ваша светлость, — окликнул его Лоран. — Всё хорошо? — Нет, — ответил Рафаэль, глядя в окно. — Всё плохо. И, кажется, будет плохо всегда. Но теперь я знаю, ради чего просыпаться по утрам. Лоран не понял, но промолчал. А Рафаэль закрыл глаза и в который раз за день представил маленького мальчика с голубыми глазами, который строил башню из кубиков и сказал ему: «Ты врёшь». — Я больше не буду врать, — прошептал он. — Ни тебе. Ни себе. Никогда. Карета ехала на запад, в его пустой замок. Но часть его сердца навсегда осталась в Эрнонии, в цветущем саду, под яблоней, с сероглазой женщиной и её сыном. Их сыном.