Пепел под снегом

ГЛАВА 23. УТРО, КОТОРОГО ОНА БОЯЛАСЬ I Она не знала, кто сделал первый шаг. Может быть, она. Может быть, он. Может быть, сад, луна и запах цветущих роз сделали всё за них. Амелия помнила только его руки — осторожные, почтительные, такие же, как в ту первую ночь в библиотеке, но теперь без спешки, без жадности. Он касался её так, будто она была из стекла. Будто боялся разбить. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Я всегда дрожу рядом с тобой, — ответила она. — От страха? — Не знаю. Возможно, от того, что слишком долго ждала. Он не стал спрашивать, чего она ждала — его признания, его возвращения, его «прости». Он просто обнял её и уткнулся лицом в её волосы. — Я скучал, — сказал он. — Каждую ночь. Каждый день. Каждую минуту. Амелия не ответила. Она прижалась к нему и закрыла глаза. Всё остальное было как в тумане — шёпот, темнота, тепло, которое она забыла, но которое тело помнило. Когда он оказался рядом она заплакала — не от боли, от облегчения. От того, что можно наконец перестать быть сильной. — Не плачь, — попросил он, вытирая её слёзы губами. — Это хорошие слёзы, — ответила она. — Впервые в жизни. Они не говорили о будущем. Не строили планов. Не обещали друг другу ничего, кроме этой ночи. Амелия знала, что утром всё может измениться. Но сейчас, в темноте, в его объятиях, она позволила себе маленькую слабость — поверить, что он вернулся навсегда. II Она проснулась от света. Солнце било в окно, золотистое, весеннее, и падало на подушку, на простыни, на его лицо. Рафаэль спал на спине, раскинув руку на её талии, и выглядел… другим. Амелия смотрела на него и не узнавала. Два года назад, в замке Рошфоров, он был красивым — ледяным, неприступным, как статуя. Теперь эта красота стала иной. Мягче. Глубиннее. В уголках глаз залегли морщины — не от старости, от пережитого. Лицо стало более открытым, даже уязвимым. Он больше не сжимал челюсть в вечном напряжении. Не хмурился во сне. Он выглядел… счастливым? Амелия осторожно коснулась его щеки. Он пошевелился, открыл глаза — голубые, сонные, тёплые — и вдруг улыбнулся. — Ты здесь, — сказал он хриплым со сна голосом. — А где мне ещё быть? — Не знаю. В Эрнонии. Во Франции. В своих мыслях, где я тебя теряю каждую ночь. Он притянул её к себе и поцеловал в макушку. Потом отстранился, оглядел — её растрёпанные волосы, сползшую рубашку, красные следы на шее — и вдруг рассмеялся. — Что? — насторожилась она. — Мы похожи на двух подростков, которые сбежали с урока, — сказал он. — Ты — растрёпанная. Я — небритый. Простыни в комок. И где-то внизу, наверное, уже ищут нас слуги. Амелия покраснела. — Ты всегда смеёшься после того, как… — После того, как провёл ночь с женщиной, которую люблю? — закончил он. — Раньше — нет. Раньше я не смеялся вообще. Я уходил, пока она не проснулась. Чтобы не видеть надежду в её глазах. — А сейчас? — Сейчас я хочу смотреть на тебя вечно, — он провёл пальцами по её волосам, откидывая их с лица. — Даже если ты будешь ругаться на меня за испорченные простыни. Она слабо ударила его подушкой. — Не смейся надо мной. — Я не смеюсь. Я радуюсь. Это разные вещи. Амелия смотрела на него и видела — он действительно изменился. Стал выше, что ли? Не ростом — душой. Мудрее. Теплее. В нём не осталось той ледяной отстранённости, которая когда-то заставляла её плакать в подушку. — Почему ты прекратил встречаться с дворянками? — спросила она вдруг. Рафаэль замер. — С какими дворянками? — С теми, у фонтана. Ты тогда смеялся с ними, а я пряталась за углом и ревновала. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом вздохнул, откинулся на подушку и уставился в потолок. — Ты хочешь правду? — спросил он. — Всегда. — Это случилось после того, как я увидел вас с Теодором. Помнишь, в сквере, ты смеялась, а он смотрел на тебя как на сокровище? Амелия кивнула. — Я стоял за углом, — сказал Рафаэль. — Смотрел, как ты смеёшься — тем смехом, которым никогда не смеялась со мной. И вдруг понял, что эти девушки у фонтана — пустота. Они не заставляют моё сердце биться быстрее. Они не заставляют меня ревновать. Они не заставляют меня хотеть быть лучше. Только ты. Всегда только ты. Он повернулся к ней. — Я прекратил эти встречи на следующий день. Не потому, что стал добродетельным. А потому, что они вызывали у меня тошноту. Я не хотел больше притворяться. — Ты ревновал к Теодору, — сказала Амелия. — Да, — он не отвернулся, не спрятал взгляд. — Ревновал. Как последний дурак. У меня не было на тебя прав, но я ненавидел его за то, что он может быть рядом, когда я — нет. Она смотрела на него и видела: он не врёт. В его глазах была та самая, знакомая ей по себе, глупая, болезненная, несправедливая ревность, которую не скроешь ни за какими титулами. — Теперь ты можешь быть рядом, — тихо сказала она. — Могу? — он приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. — Сегодня — можешь, — она не отвела взгляда. — Завтра — не знаю. Не проси меня обещать. — Не буду, — он поцеловал её в лоб, в щёку, в уголок губ. — Я научусь брать то, что дают, и не требовать больше. — Научишься? — Попробую. Она улыбнулась — впервые за это утро по-настоящему. Но в глубине души затаился страх: сколько продлится это «сегодня»? III Внизу их уже ждал скандал. Не настоящий — тихий, эрнонский. Элоиза сидела в гостиной с чашкой кофе и газетой, но глаза её были красными — то ли от бессонницы, то ли от злости. Увидев Амелию, спускающуюся по лестнице в халате, она поджала губы. — Я не спала всю ночь, — сказала она. — Зачем? — спросила Амелия, садясь напротив. — Ждала, когда ты выгонишь его. Или он выйдет. Или случится что-то, после чего я смогу сказать «я же говорила». — И что? Скажешь? Элоиза помолчала. — Не знаю, — призналась она. — Он пришёл к завтраку. Извинился передо мной за беспокойство. Спросил, не нужно ли помочь с садом, потому что он заметил, что кусты роз не подстрижены. Твой бывший любовник, герцог и герой войны, предложил подстричь розы. — И что ты ответила? — Сказала, что садовник справится сам. Но он всё равно вышел в сад и подстриг три куста, пока я пила кофе. Амелия не сдержала улыбки. — Он меняет сад, — сухо сказала Элоиза. — Это не значит, что он изменил свою суть. — Я знаю. — Надеюсь. Они замолчали. В окно было видно, как Рафаэль ходит по саду с Люсьеном на плечах — мальчик визжал от восторга, а герцог что-то рассказывал ему, показывая на море. — Он похож на отца, — нехотя признала Элоиза. — Настоящего. Не на того, кем был. — Он и есть его отец, — тихо сказала Амелия. — Я не об этом. Он похож на человека, который любит. По-настоящему. Впервые в жизни. Амелия посмотрела на сестру. — Ты смягчаешься. — Нет, — Элоиза отставила чашку. — Я просто констатирую факты. Но если он сделает тебе больно снова, я лично… — Знаю-знаю, — Амелия подняла руки. — Выцарапаешь ему глаза. Ты уже говорила. — И сдержу слово. Они смотрели в окно, на высокого темноволосого мужчину и маленького мальчика с такими же глазами, и обе молчали. Каждая думала о своём. Но мысли их были удивительно похожи.