Пепел под снегом

ГЛАВА 24. ПАПА I Рафаэль остался на неделю. Сначала он планировал уехать на следующий же день — не хотел злоупотреблять терпением Амелии и её семьи. Но Люсьен утром обхватил его ноги и сказал: «Не уходи, дядя Рафаэль. Ты обещал достроить замок». — Замок достроим, — ответил он, посмотрев на Амелию. — Если мама разрешит. Амелия стояла в дверях, скрестив руки на груди, и делала вид, что размышляет. На самом деле она уже знала ответ. — Останься, — сказала она. — Неделю. Не больше. — Хорошо, — он кивнул, пряча улыбку. Элоиза закатила глаза, но ничего не сказала. Герцог Альберт только хмыкнул в бороду. Так начались семь дней, которых никто из них не забудет. II Рафаэль вписался в их жизнь удивительно легко. Он вставал рано — раньше всех, кроме слуг, — и первым делом шёл в детскую. Люсьен просыпался от его шагов и сразу тянул руки: «Дядя Рафаэль, ты пришёл!» — Я здесь, — отвечал герцог, подхватывая сына на руки, и нёс его в сад — смотреть, как солнце встаёт над морем. Они кормили уток в пруду, строили замки из песка (Люсьен был главным архитектором, Рафаэль — поставщиком кубиков), читали книги про драконов (одну и ту же, потому что мальчик требовал повторения). Рафаэль рассказывал о лошадях, о море, о звёздах — просто, без высокомерия, как будто разговаривал со взрослым. Люсьен слушал, раскрыв рот. — Ты очень умный, — сказал он однажды. — Ты тоже, — ответил Рафаэль. — А мама говорит, что умным быть трудно. — Мама права. Но оно того стоит. Мальчик задумался, потом спросил: — А ты мой папа? Рафаэль замер. Внутри всё оборвалось. — Почему ты спрашиваешь? — осторожно сказал он. — Потому что ты похож на меня. И мама смотрит на тебя по-особенному. И няня говорит, что ты… — он замолчал, вспоминая. — Что говорит няня? — Что ты приезжаешь потому, что любишь маму. А если любишь маму и похож на меня, значит, ты папа. Рафаэль смотрел на сына — на его серьёзное лицо, на голубые глаза, такие же, как у него, — и не мог вымолвить ни слова. Горло сдавило. — Да, — сказал он наконец хрипло. — Я твой папа. Люсьен кивнул, как будто подтвердил свою догадку. — А почему ты не живёшь с нами? — Потому что… — Рафаэль замолчал, подбирая слова. — Потому что я сделал маме больно. Очень больно. И теперь она не знает, можно ли мне верить. — А ты больше не будешь делать больно? — Никогда. — Тогда скажи ей это, — просто сказал Люсьен и побежал к уткам. Рафаэль остался сидеть на траве, опустив голову, и плакал. Впервые в жизни он не стыдился своих слёз. Амелия видела эту сцену из окна. Она не подошла — знала, что ему нужно пережить это одному. Но её сердце сжалось, и она впервые за долгое время подумала: «Может быть, он действительно изменился». III На третий день Рафаэль съездил в город и вернулся с тремя телегами, полными покупок. — Что это? — спросила Амелия, выходя на крыльцо. — Подарки, — ответил он, как будто это было очевидно. Для Люсьена он привёз игрушечную лошадку-качалку, набор деревянных солдатиков, книгу с картинками про динозавров, мяч, пару теплых свитеров и крошечный морской телескоп. — Настоящий? — спросил мальчик, вертя телескоп в руках. — Настоящий, — кивнул Рафаэль. — Теперь ты можешь смотреть на корабли. Для Амелии — шкатулку из чёрного дерева с инкрустацией перламутром. Внутри лежал браслет — тонкая серебряная цепочка с маленькой жемчужиной. — Ты носила платье цвета морской пены, когда я увидел тебя в Версале, — сказал он. — Я запомнил. Амелия молчала, глядя на браслет. — Он не слишком дорогой, — быстро добавил Рафаэль. — Я знаю, ты не примешь дорогие подарки. Просто… когда увидел эту жемчужину, подумал о тебе. Она надела браслет. Молча. Не сказала спасибо. Но он заметил, как её пальцы гладят жемчужину. Для Элоизы он привёз коробку парижских конфет («Вы говорили, что любите шоколад»), для герцога Альберта — старинную книгу о морской навигации («Слышал, вы интересуетесь»). — Откуда вы знаете? — удивился герцог. — Шпионы, — усмехнулся Рафаэль. — Шучу. Ваша дочь рассказывала. Элоиза не удержалась и съела три конфеты, прежде чем строго сказать: «Подарками вы ничего не исправите». — Знаю, — ответил Рафаэль. — Это не попытка исправить. Это просто… радость. Я никогда никому не дарил подарков. Не умел. Учусь. Элоиза промолчала, но четвёртую конфету съела. IV Герцог Альберт начал разговор первым. — Вы знаете, — сказал он за ужином, когда Люсьена уже увели спать, — я не одобряю того, что вы сделали с моей дочерью. — Я тоже не одобряю, — ответил Рафаэль. — Но я вижу, как она на вас смотрит. И как мой внук к вам тянется. — Люсьен — лучшее, что случалось в моей жизни. — Не единственное лучшее, — сухо заметил герцог. Рафаэль опустил голову. — Я знаю. Я не заслуживаю Амелии. Но я готов ждать столько, сколько понадобится. Даже если она никогда не простит меня. — Она простит, — старый герцог вздохнул. — Она добрая. Слишком добрая. Как её мать. В этом проблема. — Я не буду пользоваться её добротой. — Посмотрим. Они подняли бокалы. Не чокаясь. Мужчины поняли друг друга. Элоиза отчитала Рафаэля на пятый день. Они остались вдвоём в гостиной — Амелия укладывала Люсьена спать, герцог ушёл в кабинет, — и сестра Амелии наконец высказала всё, что копилось. — Вы её бросили, — сказала она, не повышая голоса, но так, что каждое слово резало. — Беременную. Без денег. Без жилья. Она шла пешком через лес, потому что боялась, что вы заставите её избавиться от ребёнка. — Я знаю, — Рафаэль сидел неподвижно, как статуя. — Если бы не монахини, она могла умереть в родах. Ваш сын мог не родиться. — Знаю. — И вы думаете, что несколько дней, несколько игрушек и серебряный браслет всё исправят? — Нет, — он поднял на неё глаза. — Я знаю, что ничего не исправит. Но я не знаю другого способа попросить прощения, кроме как быть рядом. Если она позволит. Элоиза смотрела на него долго. Потом вдруг её лицо дрогнуло. — Боже, — сказала она. — Вы правда её любите. — Больше жизни. — И вы готовы ждать? — Готов. Она вздохнула, и в её позе что-то расслабилось. — Тогда не смейте её разочаровывать. Потому что если вы это сделаете, я действительно выцарапаю вам глаза. — Я запомню. Они не подали друг другу рук. Но напряжение между ними исчезло. Когда Амелия спустилась вниз, она застала их за обсуждением политики — спокойным, почти дружеским. — Что здесь произошло? — спросила она. — Ничего, — ответили оба хором. Амелия не поверила, но решила не допытываться. V На седьмой день пришло письмо. Его привёз курьер из Франции — грязный, уставший, загнанный. Рафаэль взял конверт, распечатал, прочитал — и его лицо окаменело. — Что там? — спросила Амелия. — Марго, — сказал он. — Она устроила скандал. Прямо на балу в Париже. При всех набросилась на герцогиню Беатрис — ту самую, на которую ты была похожа. Кричала, что та — «выскочка», «подстилка», «безродная тварь». Амелия побледнела. — И что теперь? — Теперь — скандал. Король разгневан. Наш дом опозорен. Отец… я хочу сказать, старый герцог, если бы был жив, проклял бы её. Я должен вернуться и решить это. — Что ты решишь? Рафаэль помолчал, сжав письмо в кулаке. — Есть только один способ. Монастырь. Женский монастырь. Далеко от Парижа, от двора, от всех. Пусть молится о своих грехах. Амелия смотрела на него, вспоминая, как Марго била её линейкой, как заставляла стоять на горохе, как смеялась над её слезами. Она должна была бы радоваться. Но почему-то на душе было тяжело. — Она твоя сестра, — сказала Амелия. — Она чудовище. И она никогда не изменится. Я давал ей шансы. Много. Она их не использовала. — Ты уверен? — Я уверен, что если я этого не сделаю, она опозорит наш род окончательно. А потом переключится на кого-то ещё. Может быть, на тебя и Люсьена. Амелия вздрогнула. — Ты должен ехать, — сказала она. — Должен, — он взял её за руки. — Но я вернусь. Через неделю. Месяц. Как только всё улажу. — Я не жду, — она высвободила руки. — А я всё равно вернусь. Он уехал тем же вечером, поцеловав спящего Люсьена в лоб и коснувшись плеча Амелии. Не попрощался — сказал: «До скорого». Амелия стояла у калитки, сжимая в пальцах браслет с жемчужиной, и смотрела, как его карета исчезает за поворотом. — Он вернётся, — сказала Элоиза, подходя сзади. — Откуда ты знаешь? — Потому что впервые в жизни у него есть зачем возвращаться. Амелия ничего не ответила. Только провела пальцем по крошечной жемчужине и подумала: «Пусть так».