Пепел под снегом

ГЛАВА 25. ПЕРЕД БУРЕЙ I Монастырь Святой Екатерины находился в трёх днях пути от Парижа, в глуши, где даже птицы, казалось, летали реже. Старые каменные стены, высокая колокольня, железные ворота, которые открывались только по приказу настоятельницы — места, из которых не возвращаются. Рафаэль привёз сестру сам. Лично. Без свиты, без свидетелей. — Ты не имеешь права! — кричала Марго, когда её выводили из кареты. — Я твоя сестра! Я герцогиня!Ты не можешь запереть меня здесь как преступницу! — Могу, — ответил Рафаэль холодно. — И делаю это не как брат. Как глава дома. Ты опозорила нашу фамилию. — Эта выскочка Беатрис заслужила! Она смеялась надо мной! Она… — Она ничего тебе не сделала, — перебил Рафаэль. — Ты ненавидела её за то, что она была красивее и успешнее тебя. Как когда-то ненавидела Амелию — только за то, что та была на неё похожа. Марго побледнела. — Откуда ты знаешь про Амелию? — Я всё знаю, Марго. Про порку. Про линейку. Про розги. Про то, как ты заставляла её стоять на горохе, пока она не падала. Тебе повезло, что я не отдал тебя в руки правосудия. Монастырь — это милосердие. Она замолчала. Впервые в жизни — совсем. Потом медленно, осторожно спросила: — Ты её нашёл? Рафаэль не ответил. — Нашёл, — поняла Марго. — И теперь живёшь там. С этой… с ней. И с ребёнком. — Молчи, — тихо сказал он. — Ты не имеешь права произносить их имена. — А ты имеешь? Ты бросил её, Рафаэль. Ты бросил её так же, как я била. Мы оба чудовища. Просто ты вовремя надел маску раскаяния. Он не дрогнул. — Может быть, — сказал он. — Но я пытаюсь измениться. А ты даже не пробовала. Прощай, Марго. Он повернулся и ушёл, не оглядываясь. Из-за ворот донёсся её крик — злой, отчаянный, одинокий. Потом железная дверь захлопнулась, и наступила тишина. II Беатрис приняла его в своём парижском особняке — красивая, бледная, с серыми глазами, которые так напоминали ему Амелию, что у него сжималось сердце. — Ваша сестра… — начала она. — В монастыре, — перебил Рафаэль. — Навсегда. Она больше никогда вас не побеспокоит. Герцогиня кивнула. Её лицо было спокойным — ни злорадства, ни облегчения. Только усталость. — Я не держу зла, — сказала она. — Ваша сестра больна. Не телом — душой. Жестокость редко бывает просто злом. Часто это замаскированная боль. Рафаэль смотрел на неё и думал об Амелии. О том, как она была похожа на эту женщину — внешне, но не внутренне. Амелия никогда не была жестокой. Даже когда имела право. — Я благодарен вам за прощение, — сказал он. — Многие на вашем месте потребовали бы крови. — Кровь не лечит, — ответила Беатрис. — Прощение иногда лечит. Она помолчала, потом спросила: — А что стало с той бедной служанкой? С девушкой из приюта, которая была так похожа на меня? Её забрали к вам в дом, кажется. Марго с ней плохо обращалась? Рафаэль замер. Вопрос прозвучал невинно, но попал прямо в цель. — Она… — начал он и замолчал. Слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что он сам сделал ей больно? Что она родила от него ребёнка и сбежала? Что он только сейчас учится быть человеком благодаря ей? — Она жива и здорова, — сказал он наконец. — За неё можно не волноваться. Он поклонился и вышел, оставив Беатрис с её вопросами. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. «Бедная служанка» — так она назвала Амелию. Для всего мира Амелия навсегда останется бывшей горничной, даже если у неё теперь есть герцогский титул. А он, Рафаэль, был тем, кто сделал её «бедной». — Чудовище, — прошептал он слова Марго. — Мы оба чудовища. Но он решил измениться. Даже если это займёт всю жизнь. III Через три дня после возвращения в Эрнонию он снова был в её доме. Люсьен встретил его криком «Папа!» — впервые без свидетелей, впервые громко, впервые так, что сердце Рафаэля пропустило удар. Он подхватил сына на руки, закружил, и мальчик смеялся, запрокинув голову, а военный герцог, победитель кампаний, улыбался как мальчишка. — Я скучал, — сказал Люсьен. — Я тоже, — ответил Рафаэль. — А ты теперь останешься? — На несколько дней. Потом… может быть, снова уеду. Мальчик нахмурился — точь-в-точь как его отец в детстве, как говорила старая нянька. — Не хочу, чтобы ты уезжал. — Я не хочу уезжать. Но иногда долг зовёт. Люсьен не понял, но кивнул. Он доверял отцу — той детской, безрассудной верой, которую Амелия боялась и которой восхищалась одновременно. Амелия стояла в дверях, наблюдая за ними. Её сердце разрывалось между желанием броситься к нему и желанием сохранить дистанцию. — Здравствуй, — сказала она. — Здравствуй, — он поставил сына на пол и подошёл ближе. — Марго? — В монастыре. Навсегда. — Ты не жалеешь? — Нет, — он помолчал. — Немного. Но не о решении. О том, что она моя сестра. Амелия кивнула. Она понимала. — Беатрис? — Простила. Спросила о тебе. — И что ты сказал? — Ничего, — он опустил взгляд. — Что я мог сказать? Что ты — бывшая горничная, которую я сделал несчастной? — Я не несчастная, — тихо ответила она. — Не сейчас. Он поднял на неё глаза. В них было столько надежды, что ей стало больно. Они прожили вместе четыре дня. IV Это были лучшие дни из всех, что Рафаэль помнил. Утро начиналось с криков Люсьена, который врывался в спальню и прыгал на кровать. Потом завтрак — все вместе за большим столом — Элоиза ворчит, герцог Альберт читает газету, Амелия разливает кофе, Люсьен пытается стащить печенье. Потом прогулки по саду, разговоры ни о чём, долгие обеды, вечерние чаепития. Рафаэль помогал Люсьену собирать ракушки на пляже, учил его бросать плоские камни так, чтобы они прыгали по воде («Ничего не получается!» — «У тебя получится, просто нужно тренироваться»). Амелия смотрела на них и чувствовала, как лёд внутри неё тает. Не полностью — она ещё не готова была простить. Но таять — да. На третью ночь она снова пришла к нему. V Она знала, что он скоро уедет. Эта мысль висела в воздухе, как туча перед грозой. Война. Снова война. Большой противник на востоке, мобилизация, приказы, долг, честь. Она знала, что он должен ехать. Знала, что не имеет права просить его остаться. Знала, что будет ждать — снова, как тогда, два года назад, только теперь без страха, что он не вернётся. Она боялась, что он не вернётся по другой причине. — Ты уедешь завтра? — спросила она, сидя на краю его постели. — Послезавтра, — ответил он. — Армия выступает через три дня. Мне нужно быть там. — Я знаю. Она сняла халат и скользнула под одеяло. — Амелия… — начал он. — Не говори ничего, — она прижалась к его груди. — Просто… будь сегодня. Не завтра. Не потом. Сейчас. Он обнял её, и они не спали до утра. Не только занимались любовью — хотя и это было. Говорили. Сначала о пустяках — о том, как Люсьен боится пауков, о том, что Элоиза тайком читает любовные романы, о том, что герцог Альберт по ночам ходит на кухню за сыром. А потом — о главном. — Я боюсь, — сказал Рафаэль в темноту. — Чего? — спросила Амелия. — Всего, — его голос дрожал. — Боюсь, что не вернусь. Боюсь, что вернусь, а вас уже не найду. Боюсь, что вы решите, что я снова бросил вас, и не захотите ждать. Боюсь, что Люсьен забудет меня. — Он не забудет, — прошептала она. — Он называет тебя папой. — Знаю, — Рафаэль провёл рукой по её волосам. — Именно поэтому боюсь. Я только нашёл вас. Только понял, что такое жить. И теперь… война. Снова война. Он помолчал. — Если со мной что-то случится… — Не смей, — перебила Амелия. — Не смей говорить такие вещи. — Но вдруг… — Нет «вдруг»! — она села, глядя на него в лунном свете. — Ты вернёшься. Ты должен вернуться. Если не ради меня — ради сына. Он не заслужил расти без отца. — А ты? — спросил Рафаэль. — Ты заслужила? Она не ответила. Просто поцеловала его — долго, отчаянно, так, будто это был их последний поцелуй. — Возвращайся, — прошептала она. — И я подумаю о том, чтобы дать тебе ещё один шанс. — Один? — усмехнулся он сквозь слёзы. — Один, — она провела пальцем по его щеке, стирая влагу. — Не испорть его. Он обнял её и прошептал в макушку: — Я вернусь. Клянусь. И больше никогда вас не оставлю. Они уснули под утро — в обнимку, как два человека, которые знают, что разлука близка, и хотят продлить это мгновение хотя бы на несколько часов. VI Утром Рафаэль попрощался с Люсьеном. Сын плакал — громко, взахлёб, вцепившись в его шею. «Не уходи, папа! Не уходи!» — и Рафаэль с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться вместе с ним. — Я вернусь, — повторял он. — Я обещаю. Когда растает последний снег, я буду здесь. А ты пока будь умницей, слушай маму и помогай бабушке. — Дедушке, — поправил его сквозь слёзы Люсьен. — Дедушке, — кивнул Рафаэль. Он поцеловал сына в лоб и передал его Амелии. Она стояла на крыльце, держа мальчика на руках, и смотрела на него — на своего герцога, своего врага, свою любовь, своего надежду. — Ты будешь писать? — спросила она. — Каждый день. Если смогу. — Не каждую неделю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я пойму. — Ты слишком добрая, — он коснулся её щеки. — А ты — слишком упрямый. Возвращайся живым. — Постараюсь. Он сел на коня — сегодня без кареты, по-военному — и на мгновение замер. Посмотрел на них: на Амелию с распущенными волосами, на Люсьена в синей курточке, на белые стены виллы, на море вдали. «Это мой дом, — подумал он. — Не Франция. Не замок Рошфоров. Здесь». Он развернул коня и поскакал к воротам, не оглядываясь. Знал, что если оглянется — не уедет. Амелия стояла на крыльце, пока облако пыли за воротами не рассеялось. — Он вернётся? — спросил Люсьен, вытирая нос рукавом. — Вернётся, — сказала она. — Должен. Она сама не знала, верит ли в это. Но решила верить. Ради сына. Ради него. Ради себя.