Пепел под снегом

ГЛАВА 26. ЖДИ, И Я ВЕРНУСЬ I Первое письмо пришло через две недели. Короткое, на одном листе, торопливым почерком, который Амелия сначала не узнала — таким неровным, чужим, будто писал его другой человек. «Я жив. Цел. Не беспокойся. Лагерь разбит в трёх днях от границы. Противник силён, но мы сильнее. Люсьену передай, что его папа уже научился бросать камни так, что они прыгают по воде. Теперь он может показать ему, когда вернётся. Твой Р.» Амелия перечитала письмо пять раз. Потом показала Люсьену — тот ещё не умел читать, но узнал подпись отца и серьёзно кивнул. — Папа вернётся, — сказал он. — Вернётся, — подтвердила Амелия. Второе письмо пришло через месяц. Длиннее, подробнее. Рафаэль писал о походах, о ночных дежурствах, о солдатах, которых называл «мои мальчики», хотя многие были старше его. Он не писал о смерти — только о жизни. О дожде, который лил три дня. О горячей каше, которую сварил сам и чуть не спалил лагерь. О звездах над полем боя, таких же, как в Эрнонии. «Я смотрю на них и вспоминаю тот сад, ту яблоню. Ты тогда плакала. Я не умел вытирать слёзы. До сих пор не умею. Но я учусь. Р.» Амелия прятала письма в шкатулку из чёрного дерева — ту самую, что он подарил. Браслет с жемчужиной она не снимала. — Ты стала мягче, — заметила Элоиза. — Это война, — ответила Амелия. — Она меняет людей. — Война? Или он? Амелия промолчала. II Следующие письма приходили всё реже. То дороги разбиты, то связной попал под обстрел, то почтовый голубь не вернулся — причины были разные, суть одна: тишина. Иногда по две-три недели без вестей. Амелия ловила себя на том, что бежит к калитке при каждом стуке копыт. Что вздрагивает от каждого звонка. Что плохо спит и почти не ест. — Ты себя губишь, — сказал ей однажды герцог Альберт. — Я его жду, — ответила она. — Можно ждать и не умирать при этом. Он взял за правило каждое утро завтракать с внуком. Гонял с ним мяч в саду. Читал вслух рыцарские романы — там, где драконов побеждали, а принцесс спасали. Люсьен слушал, затаив дыхание, а потом спрашивал: — А мой папа сильнее рыцаря? — Сильнее, — серьёзно отвечал герцог. — А он приедет на драконе? — Если дракон попадётся, — не моргнув глазом, ответил старик. Элоиза рассмешила сестру по-своему. Она приносила сплетни из столицы, пересказывала скандальные анекдоты и ругалась с управляющим так громко, что стёкла дрожали. — Ты похожа на фурию, — заметила как-то Амелия. — Я отвлекаю тебя от грустных мыслей, — пожала плечами Элоиза. — Если для этого нужно быть фурией — буду фурией. Амелия улыбнулась. Впервые за много дней. Но тоска никуда не ушла. III Всё рухнуло в один день. Утром пришла свежая газета из Франции — Элоиза выписывала её для политических новостей. Амелия не читала газет, слишком больно было видеть заголовки о войне. Но в этот раз сестра сама принесла лист в гостиную, бледная, с дрожащими руками. — Амелия… — начала она. — Что? — Амелия взглянула на заголовок и почувствовала, как кровь отливает от лица. «Герцог де Рошфор пропал без вести: герой, спасавший людей, не вернулся с поля боя» Она читала и не верила. Строчки плыли перед глазами. Текст сообщал, что Рафаэль вывел отряд из окружения, прикрывал отступление, взорвал мост, последним уходил под обстрелом. Его лошадь была ранена, он упал в реку. Тело не найдено. Поиски прекращены. Выжившие солдаты подтвердили: герцог сделал всё, чтобы спасти других. Местонахождение неизвестно. Предположительно, погиб. — Это ошибка, — сказала Амелия твёрдо. — Амелия… — Это ошибка, — повторила она. — Он жив. Я знаю. — Откуда ты можешь знать? — Элоиза взяла её за руки. — Сердце, — Амелия прижала ладонь к груди. — Здесь. Оно говорит, что он жив. Я чувствую его. Каждый день. Каждую ночь. Он жив. Газеты врут. Элоиза хотела возразить, но посмотрела в глаза сестры и промолчала. В этих серых глазах горело что-то, чего нельзя было погасить словами. IV Герцог Альберт отправил своих людей на поиски. Элоиза писала письма военному министру. Амелия не спала третью ночь, сидя у окна и глядя на дорогу. Люсьен чувствовал, что что-то не так. Он стал тише, реже просил читать сказки, часто смотрел на портрет отца, который Рафаэль подарил ему перед отъездом — маленький, в деревянной рамке. — Мама, — спросил он однажды вечером. — Папа не придёт? — Придёт, — ответила Амелия. — А когда? — Скоро. Обещаю. Она сама не знала, зачем даёт это обещание. Но мальчик поверил. Он всегда верил её словам. — Тогда я буду ждать, — сказал Люсьен и уткнулся носом в её плечо. Амелия гладила его по тёмным волосам и думала о Рафаэле. О том, как он стоял под яблоней в первый раз. Как приносил мазь. Как целовал её шрамы. Как плакал на коленях в саду Версаля. Как строил замки из песка с их сыном. «Ты не можешь умереть, — мысленно говорила она ему. — Ты только нашёл нас. Ты только научился любить. Ты не имеешь права умирать». Тишина в ответ. Но в груди — там, где сердце — билось ровно, спокойно, уверенно. «Жив». V Пошли слухи. Одни говорили, что герцога видели в соседней провинции, но он потерял память. Другие — что он перешёл на сторону врага, предал всех, кто в него верил. Третьи — что его тело нашли вниз по течению, но семья скрывает это, чтобы не позорить род. Амелия не слушала сплетен. Она ждала. Каждое утро она выходила на крыльцо смотрела на дорогу. Писала письма, которые никто не получал («Ты обещал вернуться, когда растает последний снег. Снег уже растаял дважды. Где ты?»). Браслет с жемчужиной она носила, не снимая. Элоиза перестала спорить. Герцог Альберт мрачнел с каждым днём. Люсьен рисовал на песке замки и говорил, что это папины. Их жизнь замерла в ожидании. Только сердце Амелии продолжало биться в унисон с невидимой нитью, которая связывала её с человеком где-то там, далеко, в темноте, в грязи, в крови — но живом. — Ты вернёшься, — шептала она в ночи. — Ты не можешь не вернуться. В ответ — только ветер. Но однажды, когда она почти перестала надеяться, у ворот остановилась потрёпанная карета. Из неё вышел человек — худой, заросший, с перевязанной рукой и в чужом плаще. Он опирался на трость и выглядел так, будто прошёл через ад. Амелия выбежала на крыльцо, замерла, не веря своим глазам. — Я же говорил, — сказал Рафаэль. Голос его был хриплым, чужим, но живым. — Я вернусь, когда растает последний снег. Ты меня ждала? Она не ответила. Она бежала к нему, спотыкаясь, не чувствуя ног, не видя ничего, кроме его лица — бледного, осунувшегося, с глубокой царапиной на скуле. Она упала в его объятия, зарыдала, забилась в его руках, как в лихорадке. — Живой, — прошептала она. — Живой. Я знала. Я всегда знала. — Ты плохо выглядишь, — сказал он, гладя её по волосам. — Ты хуже, — ответила она. — Но я всё равно тебя люблю. Это были первые слова любви, которые она сказала ему после побега. Рафаэль замер, прижал её крепче и прошептал в макушку: — Я тоже. Всегда. Прости, что заставил ждать. Из дома выбежал Люсьен, увидел отца и замер. Потом медленно, осторожно подошёл, потрогал его за руку. — Ты настоящий? — спросил он. — Настоящий, — Рафаэль опустился на корточки, с трудом — раненая нога болела, — и обнял сына. — Живой. Вернулся. — Я знал, — сказал Люсьен. — Мама говорила, что ты вернёшься. Я ждал. — Молодец, — Рафаэль поцеловал его в макушку. — А теперь помоги мне дойти до дома. Я, кажется, без сил. Он улыбнулся — впервые за долгие месяцы — и рухнул бы, если бы Амелия и Люсьен не подхватили его с двух сторон. Элоиза и герцог Альберт стояли на крыльце, молчаливые, и смотрели на эту картину. — Приехал, — сказал герцог. — Живой, — сухо добавила Элоиза. — Проходите в дом, герцог, — громко сказал Альберт. — И скажите спасибо моей дочери, что она не перестала в вас верить. Я бы, честно говоря, уже похороны заказал. Рафаэль переступил порог, опираясь на Амелию, и в полутьме прихожей прошептал ей на ухо: — Ты верила. — Всегда, — ответила она. — Даже когда газеты писали, что ты погиб. Сердце знало. — Я вернулся, — он коснулся её щеки дрожащей рукой. — Теперь — навсегда. Она не ответила. Только сжала его пальцы и повела в дом — туда, где горел камин, пахло пирогами и где его ждали. Ждали всё это время.