Дежавю.

Память о тебе, как жвачка в волосах, И, видимо, слишком глубоко в башке застряли корни. Холодно в аду, нечем дышать на небесах, Вселенной больше нет, но я о ней зачем-то помню.

(song: Жвачка—Noize MC)

Машина ехала по разбитой дороге. За окном мелькали деревья — серые, осенние, безликие. Редкие фонари выхватывали из темноты куски асфальта, чтобы тут же спрятать их обратно. На заднем сиденье спали. Настя — положив голову на плечо Алле. Рядом с Настей — Лёша, откинувшись на спинку и приоткрыв рот. У двери — Гоша, свернувшийся калачиком и укрывшийся своей же курткой. Алла сидела возле двери. Голова Насти тяжело давила на плечо, но Алла не двигалась — не хотела будить подругу. Только вот сама она не спала. Глаза были полуприкрыты, дыхание ровное — притворство, чтобы никто не заметил. Спереди — Аня и Паша. Аня сидела, подобрав ноги под себя, и смотрела в боковое окно. Паша вёл — одной рукой держась за руль, второй — за рычаг коробки передач. Молчали. Долго. — Обещай, — сказала Аня тихо. — Что никогда не вернёшься в Припять. Ни под каким предлогом. Паша удивлённо посмотрел на неё. — Для чего мне туда возвращаться? — спросил он. — Просто обещай. Паша хотел что-то ответить, но в этот момент машина резковато затормозила. Перед ними что-то пробежало — может, зверь, может, тень. Паша выругался сквозь зубы, потом повернулся к Ане. — Ань, ты уже достала со своими шифрами. Фотография, предчувствия какие-то… Что происходит? Аня посмотрела на него долгим взглядом. — Всё расскажу, — сказала она. — Но не сейчас. Потом. Обещаю. Алла слышала всё. Каждое слово. И с каждым словом внутри неё росло что-то тёмное, липкое. Больно эта Аня стала проявлять внимание к Паше. Слишком больно. Слишком часто. Это бесило. Она сжала зубы, чтобы не сказать ничего лишнего. Продолжала притворяться спящей. Паша уже хотел тронуться с места — рука потянулась к ключу зажигания. — Погоди, — сказала Аня. — Что ещё? Она потянулась к нему. Медленно. Пальцы легли на его плечо, скользнули по щеке. Поцеловала. Алла видела это сквозь полуприкрытые веки. И застыла. Они целовались. Прямо здесь. Прямо при ней. А потом Аня отстранилась. Паша, растерянный, спросил: — Что такое? — Кончила, — раздался сзади голос. Недовольный, хриплый со сна, но злой. Одновременно с ней это же слово сказал Лёша — и тут же засмеялся. Алла открыла глаза. Посмотрела прямо на Пашу через зеркало заднего вида. Их взгляды встретились — на секунду, на две. — В смысле, хватит. — сказала Алла, уже громче. — Давай поедем уже, а? Она не улыбнулась. Не съехидничала. Сказала — как отрезала. Паша молча повернул ключ. Машина завелась. Фары выхватили из темноты дорогу. Лёша хихикал где-то на заднем сиденье. Настя не проснулась. Гоша тоже. Алла снова закрыла глаза. Настя снова откинулась на её плечо. Но сна не было. Только горечь во рту и чужой поцелуй перед глазами. А ещё — взгляд Паши в зеркале. Растерянный. Виноватый. Или только показалось? Она не знала. И знать не хотела. — Поехали уже, — сказала она тихо, так, чтобы никто не услышал. — Поехали. ***** Они выехали из зоны. Нашли поляну подальше от дороги, поставили палатки. Настя, понятное дело, сразу утянула Лёшу в свою. Гоша — отдельно, молча, свернулся калачиком в своей маленькой одноместной и, кажется, уснул быстрее всех. Аня вызвалась спать в машине. Сказала, что так спокойнее, что в палатках ей душно. Паша не спорил. Кивнул и занялся своей палаткой. Алле не повезло. Свободных мест не осталось — только с Пашей. Она хотела возразить, сказать, что лучше в машине с Аней, но та уже захлопнула дверь и, судя по всему, не собиралась её открывать. Пришлось идти. Она сняла куртку — переоделась в более тёплую кофту, серую, мягкую, пахнущую домом. Волосы растрепались, она собрала их в небрежный пучок на затылке. Паша был снаружи. Разговаривал с Гошей, который уже в сотый раз спрашивал, выехали ли они из зоны. — Выехали, Гош, — терпеливо отвечал Паша. — Мы уже давно выехали. — Точно? — Точно. Спи. Гоша ушёл, бормоча что-то под нос. Паша остался один. Стоял возле костра, который почти догорел, и смотрел на тлеющие угли. Алла вспомнила про телефон. Он остался в машине, на зарядке. Чёрт бы побрал эту рассеянность. Она вылезла из палатки, прошла мимо Паши — не глядя, быстро, как будто её здесь не было. Взяла телефон из машины, стараясь не шуметь — Аня спала, свернувшись на заднем сиденье. На обратном пути — когда она почти поравнялась с палаткой — Паша окликнул её. — Алла. Она остановилась. Обернулась. — Чего? Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы куртки. Свет от потухающего костра падал на его лицо — усталое, с тенями под глазами. — Ты обиделась? — спросил он. Алла усмехнулась — криво, без веселья. — С чего бы? — Ну… — Паша замолчал. Потом продолжил: — Ты всю дорогу молчала. А потом… — он не договорил. — А потом я сказала «кончила», — закончила Алла. — И что? Правду сказала. Вы целовались, как подростки. При всех. — Ты не спала? — А ты думал, если я глаза закрыла — значит, сплю? — она скрестила руки на груди. — Я всё видела, Вершинин. И слышала. Паша молчал. — Это ничего не значит, — сказал он наконец. — Мне всё равно, — ответила Алла. — Что значит, что не значит. Я просто спать хочу. И чтоб никто мне не мешал. Она развернулась и залезла в палатку. Потом — уже внутри, натягивая спальник до подбородка — услышала, как Паша тихо вздохнул и полез следом. Они лежали в темноте. Не касаясь друг друга. Как чужие. — Не обижайся, — сказал Паша через несколько минут. — Я не обижаюсь, — ответила Алла в потолок. — Я просто устала. Она закрыла глаза. Но долго не могла уснуть — слушала его дыхание. Ровное, спокойное. Он уснул быстро. А она — нет. «Дурак, — подумала Алла. — Дурак и есть». И почему-то на душе было горько. Хотя она не могла объяснить — почему. Ближе к рассвету Алла услышала, как у машины завелся двигатель. Сонный мозг не сразу понял, что происходит. Она лежала на боку, свернувшись калачиком под тонким спальником, и чувствовала странное тепло за спиной. Паша придвинулся к ней во сне — обнимал, прижавшись грудью к её лопаткам. Одна его рука лежала под её головой, другая обвивала талию — тяжелая, теплая, с длинными пальцами, которые даже во сне казались напряжёнными. Он дышал ей в затылок — ровно, глубоко, и этот ритм, этот звук, эта тяжесть его тела заставляли её сердце биться быстрее. Её собственное дыхание сбивалось, но она не двигалась. Не хотела просыпаться. Не хотела, чтобы это прекращалось. Это было неправильно. Всё неправильно. Аня. Поцелуй в машине. Его сбивчивое «это ничего не значит». Но сейчас, в полутьме, когда никто не видел, он обнимал её так, будто она была нужна. Будто он боялся отпустить. Алла замерла, слушая его дыхание. Ей хотелось закрыть глаза и просто остаться. Плыть в этой странной, чужой, но такой тёплой нежности. Но двигатель машины работал. Кто-то собирался уезжать. Романова осторожно, чтобы не разбудить его, приподняла его руку. Паша во сне нахмурился, что-то пробормотал, перевернулся на спину и затих. Алла выскользнула из его объятий, чувствуя, как холодный воздух касается спины там, где только что было его тепло. Ей захотелось вернуться. Но она заставила себя натянуть джинсы, накинуть куртку поверх кофты, сунуть ноги в кеды — и вылезла из палатки. В машине была Аня. Она сидела на водительском сиденье, руки на руле, взгляд — в одну точку. Фары не горели, но двигатель работал. Алла подошла быстрее, чем думала — ноги сами несли её. Открыла дверь со стороны пассажира, села на соседнее сиденье. — Куда собралась? — спросила она. Голос прозвучал резче, чем она хотела. Аня вздрогнула. Посмотрела на неё — виновато, но упрямо. — Мне нужно обратно, — сказала она. — Обратно? — Алла не поняла. — В зону? — Да. — Зачем? Аня промолчала. Сжала руль так, что побелели костяшки. — Мне нужно кое-что проверить, — сказала она наконец. Алла смотрела на неё несколько секунд. На её бледное лицо, на тени под глазами, на эту странную, почти болезненную решимость. Она могла бы спросить — что именно. Могла бы выйти и разбудить Пашу. Но что-то остановило её. Она оглянулась на палатки. Тёмные, тихие. Ребята спали. Она думала — успеет вернуться до того, как они проснутся. Ну, может, не успеет до того, как проснётся Паша. Но успеет объяснить. Скажет, что пошла за Аней, чтобы та не наделала глупостей. Что они просто поговорят и вернутся. Она и подозревать не могла, что они с Аней побывают в 1986 году. — Жди меня, — сказала Алла. — Я быстро. Она выскочила из машины, подбежала к палатке. Паша спал — раскинувшись, закинув руку за голову. Она забрала телефон, нашарила в темноте рюкзак, сунула туда зарядку, пауэрбанк, тёплую кофту — на всякий случай. На секунду замерла, глядя на Пашу. Его лицо во сне было спокойным. Молодым. Не таким, как днём — усталым, настороженным. Сейчас он просто спал. И не знал, что она уходит. — Дурак, — прошептала Алла. И сама не поняла — к кому это: к нему или к себе. Она вылезла из палатки, застегнула молнию и вернулась в машину. — Поехали, — сказала она, захлопывая дверь. Аня кивнула. Машина тронулась с места, и они уехали в темноту, оставив позади палатки, костёр и Пашу, который спал и не знал, что уже не будет как раньше. Никогда. ****** Аня, Настя, Лёша и Паша нашли Игоря. Того самого Игоря, который украл у Паши деньги. Того, из-за кого они вообще поехали в Чернобыль. Он был здесь — в этой реальности тоже существовал, жил своей жизнью и не подозревал, что в другой ветке времени его поступок запустил цепь событий, изменившую всё. Паша забрал у него немного денег. Аня стояла рядом, смотрела, не вмешивалась. Потом Паша сказал: «Надо купить продукты и телефон. Для связи». Они ушли вдвоём — Паша и Аня. Оставив Настю и Лёшу , наблюдать за Игорем — мало ли что. Алла сидела в своём кабинете, перебирая бумаги. Стол был завален папками — старыми делами, новыми сводками, какими-то отчётами, которые она не успела разобрать ещё до Вашингтона. Рука всё ещё болела , но она уже привыкла, старалась не обращать внимания. На стене напротив — карта, схема, выцветшая от времени. Кабинет был маленьким, душным, и единственное окно выходило на серую стену соседнего здания. Она искала какие-то бумаги — кажется, прошлогодний рапорт, который ей понадобился для нового дела. Или не рапорт. Она уже забыла. Вдруг зазвонил телефон. Один раз, второй. Алла подняла трубку спустя пару секунд. — Романова слушает. — Алла Андреевна, это Олег из ОВС, — голос на том конце был торопливым, сбивчивым. — Вашего задержанного забирают. Алла замерла. Папка выпала из рук. — Какого задержанного? — Которого вы недавно привезли. Петрищев Георгий. Алла резко поднялась из-за стола — стул отъехал назад, ударился о стену. Она уже шла к выходу, на ходу хватая куртку. — Олег, не отдавай, — голос её стал жёстким, почти приказным. — Не под каким предлогом. Задержи их хотя бы на пять минут. — Не могу, Алла Андреевна, — Олег говорил виновато, но твёрдо. — У них санкция прокурора. Алла уже была в коридоре. Мелькнули стены, закрытые двери кабинетов, чьи-то удивлённые лица. — Задержи их, я тебе говорю! — крикнула она в трубку и бросила её на рычаг. Она бежала. По коридору, вниз по лестнице, на первый этаж. Но было уже поздно. Внизу она наткнулась на Костенко. Он стоял у поста охраны, разговаривал с дежурным. — Сергей Александрович, — Алла подошла, стараясь отдышаться. — Гошу забрали. Петрищева. Костенко повернулся к ней. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — тревога, понимание. — Киняев, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Документы были в порядке. Санкция прокурора. Я не успела. Костенко хотел что-то ответить, но в этот момент к ним подошла девушка — молодая, в форме, с живыми глазами и стрижкой до плеч. Дежурная по приемной. — Алла Андреевна, — обратилась она к Романовой. — Звонил один человек. Сказал, что должен связаться с вами. Алла нахмурилась. — Кто? Что говорил? Девушка пожала плечами. — Странный какой-то. Сказал: «Скажите Алле Андреевне, что звонит тот, кто говорил ей о другой жизни». Алла и Костенко переглянулись. Она резко развернулась и пошла обратно — вверх по лестнице, к себе. Девушка — Ермакова, судя по нашивке — засеменила следом. — Алла Андреевна, а что это значит? — спросила она, когда они вошли в кабинет. — Не знаю, — честно ответила Алла, падая в кресло. Девушка села за стол с компьютером, пальцы забегали по клавиатуре. — Попробуем отследить звонок? Если он не с городского… — Не требуется, — перебила Алла. Девушка удивлённо подняла голову, но спорить не стала. Откинулась на спинку стула. В этот же момент телефон зазвонил снова. Ермакова глянула на Аллу. Та кивнула. — Старший лейтенант Ермакова, общественная приемная Федеральной службы безопасности, — произнесла девушка в трубку ровным, отточенным голосом. Секунда. Другая. Она подняла глаза на Аллу и коротко кивнула — тот. Алла взяла трубку. — Слушаю. — Мы не сделали вам ничего плохого, — голос Паши был хриплым, усталым, но твёрдым. — Отпустите нашего друга, и вы больше ничего о нас не услышите. Алла усмехнулась — сухо, без веселья. — Не для того мы за вами в Америку летали. И потом — у нас его больше нет. Его забрали люди с полномочиями. Дальше — не по телефону. Паша молчал секунду. Потом спросил: — Если мы встретимся, какие гарантии, что вы не схватите нас так же, как и его? Алла посмотрела на свои перебинтованные пальцы. Потом — на Ермакову, которая делала вид, что проверяет бумаги, но на самом деле слушала. — Контракт с поддержкой арбитража, — сказала Алла. — Ты что, смеёшься? Она помолчала. — Слово офицера устроит? В трубке повисла тишина. — Устроит, — ответил Паша. Звонок прервался. Короткие гудки. Алла положила трубку. Некоторое время сидела неподвижно, глядя на аппарат, будто он мог заговорить снова. — Алла Андреевна, — осторожно спросила Ермакова, — стоит ли докладывать генералу Костенко? Алла поднялась из-за стола. Накинула косуху на плечи, поправила ворот. — Не нужно, — ответила она. Она вышла из кабинета. Прошла по коридору — ровно, неспешно, как будто никуда не торопилась. Спустилась по лестнице, миновала пост охраны, толкнула тяжёлую дверь на улицу. И только там, на холодном ветру, одна, никого рядом, позволила себе выдохнуть. — Я сама всё могу, — сказала Алла. Тихо. Не для кого-то. Для себя. ******* Они договорились встретиться возле «Москва-сити», ниже железнодорожных путей. Место глухое, серое, с бетонными стенами и редкими фонарями, которые светили тускло, словно нехотя. Осень в Москве всегда была унылой, а здесь, под мостом, казалось, что время остановилось. Алла приехала одна. Серый служебный «форд» она оставила на обочине, заглушила двигатель, выключила фары. Посидела несколько секунд, глядя на бетонную стену напротив, потом выдохнула и вышла. Паша был уже там. Стоял под фонарём, засунув руки в карманы куртки. В свете лампы его лицо казалось бледным, усталым, но глаза — живые, внимательные — следили за каждым её движением. Она подошла. Остановилась в нескольких шагах. Оглядела его — быстрым, профессиональным взглядом, от которого, казалось, ничто не могло укрыться. — Где друзья твои? — спросила Алла. — Не доверяешь? Но сам всё-таки пришёл. Паша усмехнулся — криво, без веселья. — Я не доверяю Костенко, — сказал он. Алла усмехнулась в ответ. — Почему? — спросила она. Паша посмотрел ей прямо в глаза. — Ты не знаешь того, что было тогда, — сказал он. — Не помнишь. Алла замерла. Что-то в его голосе заставило её внутренне собраться, стать ещё жёстче. Или, наоборот, расслабиться — она не поняла. — Что же такого произошло, — спросила она медленно, — что его стоит опасаться? Ветер прошелестел по асфальту, поднял сухую листву. Паша молчал. Долго. Потом ответил — тихо, как будто не хотел, чтобы его слышали даже стены: — Он тебя убил. В той жизни. Алла не дышала. — Ты не веришь, — продолжил Паша. — Я знаю. Но это правда. Он выстрелил в тебя. На крыше. Потому что ты пыталась меня спасти. Слова повисли в холодном воздухе. Алла смотрела на Пашу. На его серые глаза, на небритость, на руки, которые он сжимал в карманах, как будто боялся, что они начнут дрожать. — Тот сон, — сказала она наконец. — Который мне приснился. Крыша. КГБ. И я… — Прыгнула, — закончил Паша. — Но до этого — он выстрелил. Алла отвернулась. Посмотрела куда-то в сторону, на огни Москвы-сити, которые казались такими далёкими и ненастоящими. — Ты сказал, что я не помню, — произнесла она тихо. — Но кое-что… возвращается. Обрывками. Картинками. — Это только начало, — ответил Паша. — Чем больше ты будешь с нами, тем больше вспомнишь. Алла усмехнулась. Коротко, без веселья. Покачала головой. — Это всё бред, — сказала она тихо. Паша не стал спорить. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё своим тяжёлым, усталым взглядом. — Где Гоша? — спросил он. Алла выдохнула. — Его забрали из ОВС. По санкции прокурора. Паша усмехнулся — криво, с горечью. — Как удивительно, — сказал он. — В нашей стране, да? — Не язви, — ответила Алла жёстко. — Прокурор уже в СИЗО. Мы проследим, чтобы его посадили. — Кто ему заплатил? — спросил Паша. Алла вздохнула. Поняла, что видимо, всё придётся объяснять заново. — Что такое Global Kintek, тебе не надо объяснять? — спросила она. Она повернулась и указала рукой на высотку — туда, где на фоне ночного неба светилась вывеска. KINTEK. Коротко. Ярко. По-хозяйски. Паша проследил за её взглядом. — Первый раз слышу, — ответил он. Алла посмотрела на него. В её зелёных глазах — удивление, смешанное с недоверием. — В каком мире ты жил, Вершинин? — спросила она. Паша пожал плечами. — В каком-то другом, — ответил он. — Рассказывай. Я слушаю. Ветер снова шевельнул сухую листву под ногами. Где-то над ними прогудел поезд. Алла прислонилась к своему «форду», скрестила руки на груди и начала рассказывать. ****** В маленькой коморке, где работал Игорь, было тесно. Стол, заваленный какими-то железяками, старый диван, на котором Аня пыталась отдохнуть, и несколько стульев, шатких, разномастных. Пахло пылью, машинным маслом и пиццей — коробка с ней стояла прямо на ящике с инструментами. Лёша развлекался. Он сидел напротив Игоря, смотрел на него с ленивой усмешкой и подкалывал с каждой минутой всё изощрённее. — ...а потом я отрежу тебе что-нибудь, — говорил Лёша с набитым ртом. — Чтобы неповадно было чужое воровать. Игорь молчал. Сидел бледный, не двигался, только хлопал глазами. Аня, которая пыталась хотя бы немного отдохнуть на диване, не выдержала. Резко села, поправила волосы. — Можно было хоть чуть-чуть отдохнуть? — сказала она раздражённо. — Задолбали ваши рассказы про отрезанные булки. Лёша откусил кусок пиццы, жуя, ответил: — Не смог удержаться. Аня вздохнула. Взяла из коробки свежий кусок, положила перед Игорем. — Ешь, — сказала она. — И не слушай его. Твои будки и яйца никому не нужны. Лёша тут же потянулся, забрал кусок у Игоря. Аня покачала головой, взяла телефон. Проверила уведомления. — Паша не пишет, — сказала она. Настя, которая сидела на краю стола, подняла голову. — Рано ещё, — ответила она. — Они только встретиться должны были. Аня нервно провела пальцем по экрану. — Как вы думаете, — спросила она тихо, — он не обманет? Лёша перестал жевать. Посмотрел на неё с прищуром, потом усмехнулся — широко, нахально, как умел только он. — Ой, Ань, — сказал он. — Ты про Костенко спрашиваешь или про Пашу с его новой знакомой? Настя сделала большие глаза, но промолчала. — Потому что если про Пашу, — продолжал Лёша, откусывая ещё пиццы, — то я бы на его месте тоже не спешил с отчётами. У него там, сама понимаешь… — он подмигнул, — встреча с лейтенантом. Да ещё с такой.. там, может, не до звонков. Аня закатила глаза. — Лёша, ты невыносим, — сказала она сухо. — А чего? — он развёл руками. — Я ничего такого не сказал. Просто предположил. Может, они там не только о Гоше говорят. Может, они там… — Лёша! — уже строже сказала Настя. — Всё-всё, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка с лица не сползла. Аня отвернулась, уставилась в телефон. Экран был пуст. Ни одного сообщения. В этот же момент кто-то неожиданно и громко постучал в дверь. Стук был тяжёлым, уверенным — не вопросительным, а требовательным. Четыре удара, один за другим. Игорь, сидевший в углу, дёрнулся. Глаза его расширились, он открыл рот, собираясь закричать: — Помо… Лёша не дал ему договорить. Одним движением выхватил из коробки кусок пиццы и засунул прямо в рот Игорю, затыкая его. — Тихо, — прошипел Лёша. — Сиди и не рыпайся. Он сам подошёл к двери, приник к глазку. В коридоре стояли двое. Мужчины в болотно-зелёных костюмах — плотная ткань, высокие воротники, берцы. Лиц почти не разглядеть — только очертания, грубые, тяжёлые. Один говорил по рации, второй рассматривал дверь, как будто прикидывал, с какого боку её взломать. — ...да, здесь. Требуется вскрытие. Ключей нет. Лёша отпрянул от глазка. Лицо его стало белым. Он метнулся к выключателю, щёлкнул. Комната погрузилась в темноту — только тусклый свет с улицы пробивался сквозь грязное окно под потолком. Все замерли. Аня прижалась к стене. Настя затаилась за столом. Игорь, засунув пиццу обратно в рот, сидел не дыша. Лёша подтянулся к окну — высокому, узкому, почти под самым потолком. С улицы открывался вид на стоянку. Двое в болотно-зелёных стояли возле серой машины без опознавательных знаков. Один курил, второй держал в руках бумаги. Лёша видел их сверху. И видел бумаги. На них — знакомые лица. Паша. Настя. Лёша. Аня.