Нести его крест

Глава 3 — Наследник Иерусалима

1171 год

«Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо если упадёт один, то другой поднимет товарища своего.» (Екклесиаст 4:9–10)

Когда тяжёлые створки городских ворот наконец раскрылись перед посольством Святого престола и процессия медленно двинулась под каменными сводами, Каталина невольно выпрямилась в седле, ощущая, как сердце всё сильнее бьётся в груди, ибо в тот миг ей казалось, будто она переступает не через обычный городской порог, а через невидимую границу между прежней жизнью и той судьбой, ради которой Господь привёл её через море, чужие земли и долгие дороги Востока. Стоило лишь миновать ворота, как Иерусалим предстал перед её глазами во всей своей живой и многоликой полноте, столь непохожей на всё, что ей доводилось видеть прежде под небом Италии. Если Рим производил впечатление величественного старца, окружённого памятью императоров, святых и бесчисленных поколений людей, чьи имена давно растворились в веках, то Святой город казался существом иного рода — не древним памятником былой славы, а живым сердцем мира, непрерывно бьющимся среди молитв, торговли, тревог, надежд и бесконечного движения человеческих судеб. Улицы, вымощенные светлым камнем, извивались между домами, тесно прижавшимися друг к другу под палящим солнцем Палестины, словно бесчисленные ручьи, стекавшиеся к одному невидимому источнику, а над ними возвышались колокольни, башни, купола и крепостные стены, хранившие память о царях, патриархах, завоевателях и паломниках, приходивших сюда на протяжении многих столетий. Повсюду кипела жизнь, столь разнообразная и многоголосая, что Каталине на краткий миг показалось, будто все народы мира собрались внутри этих священных стен. Навстречу процессии двигались франкские рыцари в кольчугах, сверкавших под солнечными лучами, греческие купцы в богатых одеждах, сирийские христиане, армянские паломники, монахи самых различных орденов, женщины в длинных покрывалах и босоногие дети, ловко пробегавшие между людьми и лошадьми с той беззаботностью, которая существует даже там, где сама история ежедневно напоминает о близости войны. Ещё больше поражало её ухо. Со всех сторон доносились голоса, сливавшиеся в удивительное многоголосие, подобное шуму моря, который невозможно разделить на отдельные волны. Где-то рядом звучала знакомая латынь, на которой говорили духовники и люди Святого престола, чуть дальше слышалась французская речь, ставшая языком латинских государей Востока, среди неё вплетались греческие слова, арабские возгласы торговцев, армянская и сирийская речь, образуя единое дыхание города, стоявшего на перекрёстке земель, вер и народов. Особенно сильное впечатление произвело на Каталину то, что в Иерусалиме рядом существовали вещи, которые в Риме показались бы почти немыслимыми. Пока над одной частью города разносился торжественный благовест колоколов, созывавших верующих к вечерней службе, издалека доносился протяжный голос призыва муэдзина и это странное соседство заставило девочку невольно нахмуриться. В Риме подобного невозможно было представить даже в мыслях. Там власть Церкви ощущалась столь же естественно, как солнечный свет или течение Тибра, тогда как здесь, в самом сердце Святой земли, память о Христе и следы многовековой борьбы за Его наследие существовали рядом друг с другом едва ли не на каждой улице. Каталина воспитана была в убеждении, что Иерусалим принадлежит Господу по праву Его страданий и воскресения, а потому всякое напоминание о власти неверных над землями Востока вызывало в её душе невольную тревогу. Услышав далёкий призыв агарян, она невольно вспомнила многочисленные рассказы о сарацинских правителях, о войнах за Святой город, о паломниках и рыцарях, проливавших кровь ради защиты Гроба Господня. Однако именно это делало Иерусалим столь непохожим на всё увиденное прежде. Здесь вера не существовала в спокойствии и безопасности, как под защитой стен Рима. Здесь её приходилось отстаивать ежедневно — молитвой, стойкостью и мечом, и, быть может, именно поэтому люди Святой земли казались старше, серьёзнее и ближе к вечности, чем жители любого другого города христианского мира. Взгляд девочки скользил по улицам, площадям и перекрёсткам, пока наконец не остановился на группе вооружённых всадников, стоявших неподвижно возле одного из перекрёстков подобно каменным изваяниям. Белые плащи с алыми крестами ярко выделялись среди пёстрого людского потока, а суровые лица воинов казались такими же неотъемлемыми элементами города, как его стены и башни. Тамплиеры — люди, о которых она столько слышала в Риме. Люди, вокруг которых когда-то возникали споры между Александром III и королём Амори. Люди, чьи мечи десятилетиями защищали дороги паломников и рубежи Святой земли. Наблюдая за ними, Каталина всё отчётливее понимала то, что невозможно было осознать ни в папских дворцах, ни во время плавания через море. Иерусалим жил абсолютно иначе. Здесь молитва никогда не существовала отдельно от войны, а вера неразрывно переплеталась с необходимостью ежедневно защищать её оружием. Здесь люди строили храмы и одновременно укрепляли стены, приносили дары Господу и готовились к новым походам, а сама жизнь протекала под постоянной тенью угрозы, исходившей от земель, лежавших за пределами королевства. Именно ради этого города, столь прекрасного и столь уязвимого одновременно, Александр III и король Амори согласились оставить в стороне прежние разногласия, скрепив примирение союзом своих домов. При этой мысли Каталина вновь подняла взгляд на улицы Святого города и неожиданно почувствовала, что впервые за всё путешествие начинает понимать смысл слов, которые слышала на протяжении последних месяцев. До сих пор Иерусалим существовал для неё лишь в рассказах духовников, в письмах государей и в решениях могущественных мужчин, распоряжавшихся судьбами других людей, но теперь он стоял перед ней живой и настоящий, наполненный голосами, запахами, молитвами и человеческими лицами. И вдруг ей показалось, что сама история раскрывает перед ней свои объятия. Чем глубже процессия продвигалась по улицам Иерусалима, тем сильнее Каталину поражало удивительное переплетение вещей, которые прежде казались ей несовместимыми. У подножия одной из каменных стен сидел старый калека, потерявший ногу, вероятно, ещё в одной из бесчисленных войн, прокатившихся через Святую землю. Его выцветший плащ почти сливался с дорожной пылью, а протянутая ладонь дрожала от возраста и усталости. Проезжая мимо, Каталина осторожно достала несколько медных монет и вложила их в его руку. Старик поднял на неё потемневшие глаза, тихо пробормотал благословение и осенил себя крестным знамением, тогда как процессия уже двигалась дальше сквозь бесконечный людской поток. Совсем рядом с этим несчастным несколько босоногих мальчишек с громким смехом носились между прохожими, ловко уворачиваясь от ослов, телег и лошадей, словно сама жизнь ещё не успела коснуться их тревогами взрослых людей. Неподалёку торговец восточными тканями горячо спорил с франкским сержантом о цене товара, размахивая руками так бурно, будто от исхода этого торга зависела судьба всего королевства, а чуть дальше женщины выходили из лавок с корзинами хлеба и фруктов, монахи торопились к вечерней службе, паломники благоговейно озирались по сторонам, стараясь запомнить каждый камень города, о котором мечтали долгие годы. Всё это происходило одновременно, сплетаясь в единое живое полотно, столь сложное и многоликое, что Каталина не успевала охватить взглядом и малой части открывавшейся перед ней картины. Она неожиданно поняла, насколько сильно ошибалась прежде. В Риме жизнь казалась ей заключённой в строгие рамки церемоний, этикета и бесконечных правил, которые сопровождали её с самого рождения подобно золотым прутьям искусно выкованной клетки. Здесь же, под небом Иерусалима, люди словно существовали иначе. Они смеялись и плакали, торговали и молились, любили и воевали с такой открытой искренностью, какую она прежде почти не встречала. Даже постоянная близость опасности не лишала этот город жизненной силы, а напротив, словно заставляла его жителей дорожить каждым новым днём ещё сильнее. Медленно подняв взгляд над бесконечным движением улиц, Каталина увидела возвышавшиеся над городом кресты храмов, купола святынь, сторожевые башни и укрепления, над которыми уже начинали ложиться первые золотистые отблески приближающегося вечера. Где-то среди этих стен находился королевский дворец, где её ожидали люди, чьи имена она слышала многие месяцы: король Амори, королева Мария Комнина и юный принц Балдуин, ради которого она пересекла море и оставила позади весь прежний мир. Однако впервые с того дня, как Александр III объявил ей о предназначенной судьбе, Каталина не почувствовала желания обернуться назад или представить себе дорогу домой. Вместо этого в её душе родилось новое чувство — тихое, осторожное и оттого ещё более удивительное, словно первые ростки пробиваются сквозь каменистую землю после долгой засухи. Глядя на Святой город, озарённый мягким светом уходящего дня, она вдруг подумала, что, быть может, Господь привёл её сюда не только ради долга, возложенного на неё Римом и не только ради великого союза, но и ради того, чтобы однажды эти стены перестали быть для неё чужими и превратились в настоящий дом, который она ещё только должна была обрести. Когда процессия Святого престола наконец достигла королевского дворца и остановилась среди высоких каменных стен, защищавших резиденцию государей Иерусалима от тревог внешнего мира, Каталина почувствовала, как сердце её вновь наполняется тем холодным беспокойством, которое не покидало её с самого дня отплытия из Остии. До этого часа дорога словно отделяла её от действительности, позволяя воспринимать происходящее как нечто далёкое и ещё не вполне свершившееся, но теперь последние остатки этого обманчивого ощущения рассеивались подобно утреннему туману под лучами восточного солнца, ибо именно здесь завершалось путешествие, начатое по воле Рима и именно здесь начиналась та жизнь, которую другие люди избрали для неё. Внутренний двор дворца постепенно наполнялся движением. Слуги спешили принимать лошадей и разгружать дорожные сундуки, оруженосцы проворно пробирались между людьми и вьючными животными, а герольды громкими голосами возвещали: — Слушайте и внимайте! По воле Господа Всемогущего и с благословения Апостольского престола прибыла в Иерусалим благородная леди Каталина из дома Бандинелли, племянница Святейшего Отца Александра III, хранителя ключей святого Петра и пастыря всей латинской Церкви. Да будет ведомо, что вместе с нею прибыли послы Рима, дары Святого престола и знаки дружбы, скрепляющие союз между Римом и королевством Иерусалимским ради защиты Гроба Господня и укрепления земель христианского Востока. Осторожно спустившись с лошади и придерживая длинные складки дорожного одеяния, Каталина подняла взгляд на дворец, который должен был стать её новым домом и почти сразу заметила то, что отличало его от дворцов Рима. Здесь не было стремления поражать великолепием или напоминать о древнем величии императоров. Камень казался грубее, стены толще, башни массивнее, а сами здания производили впечатление крепости, которой гораздо чаще приходится готовиться к осаде, чем к празднествам. Всё вокруг говорило о том, что эта земля живёт под постоянной угрозой войны и что даже короли здесь вынуждены думать прежде о защите своих границ, нежели о роскоши и удобстве. Однако гораздо сильнее самого дворца Каталину поразили люди. Казалось, весь двор собрался посмотреть на неё. Рыцари в кольчугах, придворные дамы в дорогих покрывалах, монахи, писцы, оруженосцы, слуги и советники — все они наблюдали за прибывшей девочкой с тем пристальным вниманием, которое она слишком хорошо умела распознавать. В этих взглядах не было ни особой теплоты, ни откровенной враждебности, но за внешней учтивостью чувствовалась настороженность людей, привыкших искать скрытый смысл во всём, что происходило вокруг их государя. Для них она была не просто ребёнком. Она была родственницей Папы, частью соглашения между Римом и Иерусалимом, напоминанием о влиянии Александра III. Была живым свидетельством того, что Святой престол вновь протягивает руку королевству, которое столь долго стремилось сохранять независимость от чужой воли. Каталина ощущала на себе не любопытство, а изучающий взгляд людей, желающих понять, что именно привёз с собой Рим под видом хрупкой девочки из дома Бандинелли. Сохраняя спокойствие, которому её обучали с раннего детства, она сложила руки перед собой и замерла с той безупречной неподвижностью, которую наставницы считали признаком истинного благородства, хотя под этим внешним спокойствием сердце её билось всё быстрее. Вскоре среди собравшихся произошло движение и люди начали почтительно расступаться, освобождая проход человеку, чьё присутствие ощущалось ещё прежде, чем он появился перед глазами. Король Амори Иерусалимский. Он двигался без всякой театральности, свойственной многим государям Запада, но в каждом его шаге чувствовалась привычка повелевать. Высокий рост, уверенная осанка и суровое лицо человека, много лет прожившего среди войн, делали его фигурой куда более внушительной, чем рассказы, которые прежде слышала о нём Каталина. В его облике не было ни показной роскоши, ни стремления произвести впечатление, зато присутствовало нечто иное — та внутренняя твёрдость, которая появляется у людей, ежедневно вынужденных принимать решения, от которых зависят жизни тысяч подданных. Остановившись перед девочкой, Амори некоторое время молчал. Его взгляд был тяжёлым и внимательным. Так смотрят не на ребёнка, а на договор, в котором за каждой строкой скрывается множество смыслов. Ибо перед королём стояла не просто юная родственница Александра III. Перед ним стояло воплощение примирения, на которое они оба согласились ради будущего Святой земли. Каталина почувствовала этот взгляд и потому склонилась в глубоком поклоне, после чего на чистом французском языке произнесла слова приветствия, которым её обучали многие годы: — Да благословит Господь ваш дом и ваше королевство, государь. После этих слов во дворе воцарилась тишина. Амори слегка прищурился, продолжая рассматривать её с той же сосредоточенностью, с какой опытный воин изучает незнакомую местность перед битвой. Он видел перед собой ребёнка, однако очень хорошо понимал, что за её плечами стоят Рим, Святой престол и человек, с которым его связывали годы непростых отношений, наполненных взаимным уважением, спорами и осторожным соперничеством. И всё же чем дольше он смотрел на Каталину, тем отчётливее замечал не политический расчёт, а усталость долгой дороги, напряжение, которое она пыталась скрыть и ту хрупкость, которую не могли полностью замаскировать ни безупречные манеры, ни превосходное воспитание. Наконец король заговорил: — Добро пожаловать в Иерусалим, леди Каталина Бандинелли. Голос его прозвучал спокойно и ровно, но в нём всё ещё сохранялась осторожность человека, не решившего, кем станет для него прибывшая девочка — союзницей, чужестранкой или будущим членом его семьи: — Надеюсь, море и дороги Палестины не слишком утомили вас. Слова были вежливыми, как того требовали законы гостеприимства и положение их обоих, но Каталина сразу поняла, что настоящее отношение двора ей ещё только предстоит заслужить, ибо Иерусалим, привыкший жить среди опасностей и интриг, не доверял людям лишь потому, что они прибывали под знамёнами Рима. Лишь после того, как завершились все положенные церемонии встречи, были переданы приветствия Святого престола и розданы распоряжения относительно размещения многочисленного папского посольства, Каталине наконец позволили удалиться во внутренние покои дворца, чтобы восстановить силы после долгого путешествия, которое на протяжении многих недель вело её через море, чужие гавани и выжженные солнцем дороги Палестины к стенам Святого города. Несколько дворцовых служанок, почтительно сопровождавших новую гостью королевского дома, провели её через галереи и внутренние переходы резиденции, где прохладный камень стен хранил спасительную тень даже в самые жаркие часы дня, а в воздухе разливались непривычные для уроженки Италии ароматы благовоний, мирры, розовой воды и каких-то восточных трав, названия которых она ещё не знала. Всё вокруг казалось одновременно чужим и удивительно древним, словно сам дворец был частью той земли, которая на протяжении веков впитывала в себя молитвы паломников, кровь воинов и память бесчисленных поколений людей, приходивших поклониться Гробу Господню. Покои, приготовленные для неё, заметно отличались от строгих комнат римских дворцов, где прошли её детские годы. Вместо тяжёлой мебели и холодной торжественности здесь царила иная красота — более мягкая и спокойная, рождённая не из стремления поразить богатством, а из желания укрыться от беспощадного солнца Востока. Свет проникал сквозь тонкие занавеси, ложась на стены золотистыми полосами, а лёгкий ветерок, проникавший через открытые проёмы, едва заметно колыхал ткани, напоминая о море, которое она пересекла совсем недавно. Когда служанки начали помогать ей избавиться от дорожного платья, пропитавшегося солью морского воздуха, пылью дорог и усталостью многих дней пути, Каталина почувствовала, насколько тяжёлым в действительности оказалось это путешествие. Теперь, когда необходимость постоянно сохранять достоинство и быть готовой к любым неожиданностям на время отступила, тело позволило себе вспомнить о собственной усталости. Вскоре для неё приготовили купальню, наполненную тёплой водой, над поверхностью которой поднимался лёгкий аромат мирры и розовых лепестков. Погрузившись в неё, девочка невольно закрыла глаза, ощущая, как постепенно исчезает напряжение последних недель, словно вода смывает не только дорожную пыль, но и тревоги, сопровождавшие её с самого дня отплытия из Остии. Служанки осторожно расплетали её длинные волосы, освобождая их от шпилек, лент и сложных узлов, необходимых во время путешествия, а Каталина сидела почти неподвижно, позволяя себе впервые за долгое время ничего не решать и ни о чём не думать. Тяжесть век становилась всё ощутимее, мысли путались, а приятное тепло постепенно окутывало тело той сонной истомой, которая приходит лишь после долгого утомления. На краткое мгновение ей даже показалось, что весь этот день уже закончился и впереди её ждёт лишь отдых. Однако подобная надежда оказалась столь же недолговечной, как последние отблески заката над морем. Одна из служанок, помогавших ей после купания, почтительно склонила голову и мягким голосом сообщила, что его величество король Амори, королева Мария Комнина и члены королевской семьи ожидают её к вечерней трапезе, желая приветствовать прибывшую гостью согласно обычаям Иерусалимского двора. Совершенно резко вся сонливость исчезла без следа. Словно невидимая рука вновь опустила на её плечи груз обязанностей, от которого она успела отвыкнуть лишь на несколько коротких мгновений. Потому что Каталина прекрасно понимала: настоящее испытание начинается именно теперь. Не тогда, когда корабль покинул берега Рима, а сейчас, когда ей предстояло впервые предстать перед людьми, среди которых она должна была прожить многие годы и чьё доверие ещё только предстояло заслужить. Очень скоро служанки помогли ей облачиться в новое платье, приготовленное специально для жизни при дворе Святого города. Оно заметно отличалось от нарядов, к которым привыкли женщины Рима: ткань была значительно легче, рукава свободнее, а сам покрой словно создавался для того, чтобы противостоять жаркому дыханию восточного солнца, не жертвуя при этом достоинством и благородством внешнего вида. Когда приготовления были завершены и зеркало отразило её новый облик, Каталина на несколько мгновений задержала взгляд на собственном отражении, внезапно осознав, что даже одежда здесь говорит на ином языке, чем в Риме, и что с каждым прожитым часом Святая земля всё настойчивее стирает последние следы прежней жизни, постепенно превращая её из дочери дома Бандинелли в часть Иерусалима, который пока ещё встречал её с осторожностью и недоверием. Когда двери большого зала распахнулись перед Каталиной и дворцовые служанки почтительно отступили в сторону, позволяя ей войти одной, сердце девочки невольно забилось быстрее. Именно этот миг она представляла себе долгими вечерами ещё в Риме, когда наставницы вновь и вновь напоминали ей, что однажды наступит день, в который будущая семья станет взвешивать каждое её слово, каждый жест и каждый взгляд с той беспощадной внимательностью, какую люди власти всегда проявляют к тем, кому предстоит занять место рядом с их домом. Сам зал оказался совсем не таким, каким она ожидала увидеть его после многих лет, проведённых среди церемониальной строгости папского двора. Вместо торжественной тишины, к которой она привыкла в Риме, под высокими сводами королевской резиденции царила удивительно живая атмосфера, наполненная голосами, смехом и движением, словно собравшиеся здесь люди не считали необходимым скрывать свою радость за непроницаемыми масками благородного достоинства. Рыцари свободно переговаривались друг с другом через столы, придворные обменивались новостями, духовные лица участвовали в беседах наравне с воинами, а многочисленные слуги бесшумно скользили между гостями, наполняя кубки и подавая блюда, тогда как над всем этим многоголосием поднимался ровный гул человеческих разговоров, напоминавший шум моря, который Каталина ещё совсем недавно слышала у бортов папского корабля. Однако стоило ей переступить порог, как это оживлённое движение начало постепенно стихать, подобно ветру, неожиданно ослабевшему перед грозой. Один за другим люди поворачивали головы в её сторону, разговоры обрывались на полуслове, а взгляды присутствующих всё чаще обращались к юной гостье из Рима, чьё прибытие уже несколько месяцев обсуждалось не только при дворе Иерусалима, но и далеко за пределами Святой земли. Каталина ощущала это почти физически. Она чувствовала на себе внимание рыцарей, привыкших оценивать незнакомцев столь же внимательно, как оценивают нового союзника перед битвой, замечала осторожное любопытство придворных дам, ловила сосредоточенные взгляды советников и клириков, прекрасно понимавших, что вместе с этой девочкой в Иерусалим прибыло нечто большее, чем богатое приданое и благословение понтифика. Для большинства собравшихся она являлась не столько ребёнком, сколько живым воплощением соглашения между двумя могущественными престолами христианского мира, знаком примирения между Александром III и королём Амори, а также напоминанием о том, что за её спиной стоит сам Рим со всем его духовным и политическим весом. Стараясь не выдать собственного волнения, Каталина медленно шла вперёд между рядами столов, сохраняя ту безупречную осанку и спокойствие, которым её обучали с раннего детства, и именно тогда её взгляд впервые остановился на юной девушке, сидевшей неподалёку от короля среди ближайших членов королевской семьи. Сибилла. Даже не зная её имени, Каталина сразу поняла бы, что перед ней находится дочь государя. В облике принцессы чувствовалась та естественная уверенность, которая рождается лишь у людей, выросших в самом центре власти и с детства привыкших видеть вокруг себя уважение, почтение и внимание окружающих. Палестинское солнце оставило на её коже лёгкий золотистый оттенок, тёмные волосы были уложены с той небрежной изящностью, которую невозможно создать одними наставлениями придворных дам, а спокойствие её лица производило впечатление человека, привыкшего ощущать себя на своём месте среди этих стен. И всё же Каталину поразила не красота принцессы и не её происхождение. Её поразил взгляд. Сибилла наблюдала за ней внимательно и сосредоточенно, словно стремилась разглядеть не платье, не внешность и не безупречные манеры прибывшей девочки, а тот истинный смысл, который скрывался за её появлением в Иерусалиме. В этом взгляде не было ни высокомерия, ни неприязни, но ощущалась настороженность человека, привыкшего замечать перемены задолго до того, как они становятся очевидны для остальных. В отличие от многих детей знатных домов, Сибилла провела значительную часть своей жизни не среди придворной суеты, а в стенах монастыря Святого Лазаря в Вифании, где под присмотром благочестивой Иветты училась молитве, чтению Священного Писания и тем добродетелям, которые считались достойными дочери Иерусалимского короля. Потому она смотрела на происходящее иначе, чем большинство собравшихся в зале. Пока придворные видели перед собой племянницу Александра III и будущую супругу наследника, сама Сибилла видела прежде всего человека, чьё прибытие неизбежно изменит привычный уклад её семьи. Она слишком хорошо понимала, что столь дальнее путешествие не совершают лишь ради детской помолвки и что за хрупкой фигурой одиннадцатилетней девочки стоят воля Святого престола, расчёты могущественных государей и надежды людей, стремящихся ещё крепче связать Иерусалим с Римом. Именно поэтому её взгляд оставался столь внимательным, словно она пыталась понять, каким окажется этот ребёнок, которому однажды предстояло стать частью дома её отца и разделить судьбу Святого города вместе с её братом. Когда Сибилла неторопливо поднялась со своего места, желая приветствовать новую гостью, по залу вновь прошла волна тишины и многие присутствующие невольно обратили взгляды уже не на короля, а на двух девочек, каждая из которых по-своему олицетворяла будущее королевства. — Для меня великая честь предстать перед дочерью Иерусалимского короля, леди Сибилла, — произнесла Каталина, склоняясь в глубоком поклоне с той безупречной точностью, которую долгие годы воспитывали в ней наставницы Святого престола, полагавшие, что достоинство благородной женщины начинается прежде всего со способности владеть собой даже тогда, когда сердце переполнено тревогой. Лишь после того как были исполнены все требования учтивости, девочка позволила себе поднять глаза. Сибилла не спешила говорить, она рассматривала прибывшую гостью с той спокойной внимательностью, которая редко встречается у детей и гораздо чаще принадлежит людям, привыкшим наблюдать за окружающими прежде, чем выносить собственное суждение. Её взгляд неторопливо скользнул по богатому платью, задержался на золотом кресте, покоившемся на груди Каталины, затем на рыцарях Святого престола и клириках, сопровождавших посольство, после чего вновь вернулся к лицу самой девочки, словно принцесса стремилась увидеть не человека, стоявшего перед ней, а ту невидимую силу, которая привела её через море к стенам Иерусалима. Каталина с неожиданной ясностью осознала, что дочь Амори смотрит на неё совсем иначе, чем остальные. Большинство присутствующих видели в ней племянницу Александра III, будущую супругу наследника и живое свидетельство нового союза между Римом и Святой землёй. Сибилла же, казалось, пыталась понять не то, кем является сама Каталина, а то, что именно желает получить от Иерусалима могущественный понтифик, отправивший столь юную родственницу к самому сердцу королевского дома. Между ними повисло короткое молчание, однако оно не было неловким. Напротив, в нём ощущалось то напряжённое спокойствие, которое возникает между людьми ещё до начала разговора, когда каждая сторона уже понимает гораздо больше, чем готова произнести вслух. Наконец Сибилла слегка склонила голову, оказывая гостье честь ответного приветствия: — Мой отец много говорил о вашем прибытии, леди Каталина, — произнесла она голосом удивительно ровным для своих лет: — немногие удостаиваются такой заботы со стороны Святого престола, чтобы ради них через море отправлялось столь многочисленное посольство. Слова её звучали безупречно вежливо, но за ними угадывался вопрос, который принцесса не считала нужным произносить открыто. Каталина услышала его. Услышали его и многие из присутствующих. Почему Рим проявляет столь пристальное внимание к Иерусалиму? Опустив взгляд с подобающей скромностью, девочка ответила после короткого размышления: — Его Святейшество всегда учил меня, что нет на земле города драгоценнее Иерусалима, ибо ни один иной город не был освящён страданиями и воскресением Господа столь же свято, как этот. При этих словах на лице Сибиллы появилась почти незаметная улыбка. Она была хорошо воспитана при монастыре, чтобы спорить с подобным утверждением. Однако и слишком умна, чтобы принять его как полный ответ: — Тогда я надеюсь, что Святая земля оправдает ожидания, которые на неё возлагает Рим, — произнесла принцесса и в её голосе прозвучала та осторожность, которая рождается у людей, выросших среди разговоров о войнах, союзах и государственных интересах. Каталина почувствовала, как под этими словами скрывается гораздо больше смыслов, чем могло показаться постороннему слушателю. Речь шла уже не о ней. Речь шла о самом королевстве и его будущем. О том, какую цену однажды может потребовать любой союз. Поэтому, встречаясь взглядом с дочерью Амори, Каталина неожиданно поняла, что перед ней стоит не просто девушка, выросшая в монастырских стенах Вифании и изредка появлявшаяся при дворе своего отца. Перед ней стоял человек, который однажды будет играть собственную роль в судьбе Иерусалима. И, быть может, именно поэтому в тот вечер между ними не возникло ни дружбы, ни неприязни. Только осторожное признание друг в друге людей, которых воля других уже вплела в историю Святого города задолго до того, как они сами получили возможность выбирать собственную судьбу. Каталина всё ещё стояла рядом с Сибиллой, когда у дальнего входа внезапно произошло движение, заставившее многих присутствующих обратить взгляды к высоким дверям зала. Сначала смолкли ближайшие разговоры, затем один за другим начали затихать голоса за дальними столами. Даже слуги, продолжавшие разносить блюда и наполнять кубки вином, стали двигаться осторожнее, словно сама атмосфера в зале незримо изменилась. И лишь тогда над собравшимися прозвучал голос герольда, торжественный и звучный, многократно отражённый каменными сводами дворца: — Его Высочество Балдуин, сын и наследник славнейшего государя Амори, короля Иерусалимского, защитника Гроба Господня и хранителя Святого города! После этих слов тяжёлые створки распахнулись и Каталина невольно подняла взгляд. В зал входил мальчик, но первое впечатление оказалось столь неожиданным, что она на краткое мгновение забыла о собственном волнении. До этого дня ей не доводилось видеть наследников престолов и потому в её воображении будущий супруг существовал лишь как имя, многократно повторяемое взрослыми людьми во время бесконечных разговоров о союзе между Римом и Иерусалимом. Теперь же это имя обрело лицо. Балдуин был одет так, как подобало наследнику одного из величайших христианских государств Востока. Тяжёлый плащ глубокого алого цвета ниспадал с его плеч мягкими складками, а золотая вышивка на одежде изображала иерусалимские кресты, сверкавшие в свете многочисленных лампад подобно тонким нитям расплавленного золота. На поясе юного принца покоился украшенный драгоценной отделкой кинжал — не игрушка благородного ребёнка, а знак принадлежности к роду государей, которым суждено защищать Святой город не только молитвой, но и оружием. Однако не роскошь одежд привлекла внимание Каталины, гораздо сильнее её поразило выражение лица. В нём ещё сохранялись черты детства, которые невозможно скрыть никакими церемониями и титулами, однако взгляд ярко-голубых глаз оставался удивительно спокойным и внимательным, словно этот мальчик привык наблюдать за людьми значительно больше, чем говорить сам. Он двигался медленно и уверенно, не проявляя ни высокомерия, ни смущения и Каталина вдруг подумала, что именно так, вероятно, и выглядят люди, которых с самого рождения готовят к короне. Пока Балдуин приближался к королевскому столу, многие рыцари и придворные невольно следили за ним взглядами, ибо перед ними проходил не просто сын Амори. Перед ними проходил человек, которому однажды предстояло принять на себя тяжесть короны Иерусалима и ответственность за город, ради которого поколения христиан проливали кровь под палестинским солнцем. Сам Балдуин сразу заметил Каталину, на одно короткое мгновение его шаг замедлился. Перед ним стояла та самая девочка, о которой он слышал многие месяцы. Племянница Александра III и его будущая супруга. Живое свидетельство союза между Римом и Иерусалимом. Но вместо абстрактного образа, созданного рассказами взрослых, он увидел перед собой ребёнка почти собственного возраста — хрупкую темноволосую девочку, внезапно оказавшуюся так же далеко от дома, как и он сам был далёк от обычного детства. Каталина почувствовала на себе взгляд наследника и немедленно склонилась в глубоком поклоне. Весь зал наблюдал и она знала это. Знали это и присутствующие, потому что сейчас встречались не просто двое детей. Перед глазами короля, баронов, духовенства и папских посланников впервые встречались две судьбы, которые уже успели стать частью замыслов людей куда более могущественных, чем они сами. Когда положенные приветствия были исполнены и Балдуин приблизился настолько, чтобы обратиться к ней лично, голос его прозвучал неожиданно спокойно и уверенно для столь юного возраста: — Для меня великая честь приветствовать вас в Иерусалиме, леди Каталина Бандинелли. Я надеюсь, что Господь благословил ваше путешествие и сохранил вас во время дороги к Святому городу. Каталина подняла взгляд лишь настолько, насколько позволяли приличия: — Для меня не меньшая честь предстать перед наследником Иерусалимского королевства, мой принц, и я благодарю Господа за то, что Он благополучно привёл меня к земле, которую весь христианский мир почитает превыше прочих. После этих слов между ними воцарилось короткое молчание, но в этом молчании уже не было неловкости. Скорее оба ребёнка впервые пытались увидеть друг в друге не титулы, не обещания будущего брака и не политические замыслы взрослых, а живых людей, чьи судьбы были соединены ещё до того, как они успели сами выбрать собственный путь. После того как были произнесены все необходимые приветствия и соблюдены требования придворного этикета, король Амори собственноручно указал Каталине место за королевским столом, оказав ей тем самым честь, которую невозможно было не заметить ни одному человеку, присутствовавшему в зале. По правую руку государя расположилась Сибилла, сохранявшая спокойное достоинство дочери короля, тогда как по левую сторону занял своё место Балдуин. Каталину же усадили рядом с наследником и это решение немедленно привлекло внимание всего двора, поскольку каждый понимал, что подобное соседство являлось не случайностью, а ещё одним напоминанием о союзе, который постепенно связывал между собой Рим и Святую землю. Напротив короля сидела королева Мария Комнина, чья красота ещё до прибытия в Иерусалим успела стать предметом многих рассказов. В её облике чувствовалось нечто совсем иное, чем у латинских дам Запада. Тёмные волосы, тонкие черты лица и неподвижное достоинство византийской принцессы придавали ей сходство с изображениями святых императриц на древних мозаиках Константинополя. Каталине казалось, что королева наблюдает за происходящим не менее внимательно, чем остальные, хотя сама почти не участвовала в разговоре. Вскоре трапеза продолжилась. Слуги вносили блюда из жареной птицы, свежего хлеба, фруктов и восточных сладостей, серебряные кубки наполнялись вином, а разговоры за столами вновь начинали набирать силу. Бароны обсуждали положение на границах королевства, духовенство говорило о паломниках, прибывавших в Иерусалим со всех концов христианского мира, а папские посланники отвечали на бесчисленные вопросы придворных относительно последних новостей из Рима. Каталина почти не принимала участия в происходящем. Она сидела прямо, как учили её наставницы, осторожно касалась еды, следила за каждым движением собственных рук и постоянно ловила себя на мысли, что десятки глаз всё ещё продолжают наблюдать за ней, оценивая не только её происхождение и манеры, но и саму способность однажды стать частью королевского дома. Поэтому напряжение не отпускало её ни на мгновение. Ей казалось, будто любое неосторожное движение способно вызвать осуждение всего зала. Будто неверно сказанное слово запомнится присутствующим на долгие годы, даже дыхание её становится слишком громким среди этого собрания государевых советников, рыцарей и церковных сановников. Поэтому она не сразу заметила, что сидевший рядом Балдуин уже некоторое время украдкой наблюдает за ней. Принц долго молчал, прислушиваясь к разговорам взрослых, а затем неожиданно наклонился чуть ближе, чтобы его слова не могли услышать окружающие: — Когда мне сообщили о вашем прибытии, леди Каталина, — произнёс он тихо, стараясь сохранить на лице подобающее серьёзное выражение, — я представлял себе совершенно другого человека. Девочка повернула голову. Это были первые слова, обращённые к ней без участия всего дворе: — Другого? — осторожно переспросила она. На губах Балдуина появилась едва заметная улыбка: — Я ожидал увидеть взрослую даму из Рима, способную устрашить любого придворного богослова одним только взглядом. Каталина невольно опустила глаза, стараясь скрыть удивление. После всего пережитого за последние месяцы подобное признание оказалось настолько неожиданным, что она не сразу нашлась с ответом. Спустя несколько мгновений её губ коснулась лёгкая улыбка: — В таком случае, мой принц, мы оба стали жертвами одного и того же заблуждения. Балдуин вопросительно поднял бровь: — Почему? Впервые за весь вечер Каталина почувствовала, как тревога начинает понемногу отступать: — Потому что я тоже ожидала увидеть кого-то значительно старше. На этот раз улыбка появилась уже в глазах самого Балдуина. Не насмешливая, а искренняя и совершенно детская: — Значит, взрослые одинаково плохо рассказывают о людях и в Риме, и в Иерусалиме. Каталина невольно едва слышно рассмеялась. Это был совсем короткий смех, почти мгновенно растворившийся среди голосов и звона серебряной посуды, однако для неё самой он стал первым по-настоящему искренним проявлением чувств с того дня, как корабль покинул берега Италии. Подняв взгляд, Каталина на краткое мгновение встретилась глазами с королевой Марией и вдруг ощутила странное чувство, будто от внимания этой женщины не укрылось ни одно слово, произнесённое за столом. Государь продолжал беседовать с папскими легатами, но на одно короткое мгновение его взгляд задержался на сыне. Тогда король неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за многие месяцы видит Балдуина не наследником престола, не будущим государем и не мальчиком, которого наставники ежедневно готовят к тяжести короны, а просто ребёнком, которому ещё не исполнилось и двенадцати лет и который, несмотря на все ожидания мира, всё ещё способен улыбаться так же легко, как улыбаются обычные дети. По какой-то причине эта мысль принесла Амори больше облегчения, чем многие победы и удачные дипломатические соглашения последних лет. На следующий день после прибытия Каталины королева Мария распорядилась устроить прогулку в верхних садах дворца, полагая, что дети гораздо легче познакомятся среди зелени и фонтанов, чем под взглядами баронов и придворных во время бесконечных церемоний. Поэтому после полуденной трапезы наследник, несколько детей из знатнейших семей королевства и юная гостья из Рима были выведены в сады, раскинувшиеся между внутренними дворами королевской резиденции. Каталину сопровождала донна Изабелла — пожилая и весьма бдительная дуэнья, отправленная вместе с ней из Рима и считавшая своим долгом следить не только за поведением воспитанницы, но и за её честью, безопасностью и добрым именем. По пятам за девочкой следовали две служанки, тогда как неподалёку держались люди из папской свиты. Балдуин также не оставался без присмотра, рядом находились его наставник, оруженосец и несколько дворцовых слуг, привыкших наблюдать за наследником даже тогда, когда тот искренне полагал, будто остаётся один. Сам сад поразил Каталину значительно сильнее, чем она ожидала. Среди светлого камня, из которого был выстроен Иерусалим, зелень казалась почти чудом. Вода журчала в мраморных чашах фонтанов, апельсиновые деревья склоняли ветви над дорожками, а среди листвы мелькали яркие птицы, чьих голосов она никогда прежде не слышала на родных землях. Постепенно дети начали расходиться по саду, увлекаясь собственными играми и разговорами, тогда как взрослые, уверенные в безопасности внутренней территории дворца, всё чаще отвлекались на беседы друг с другом. Тогда Балдуин, до этого сохранявший привычную сдержанность, приблизился к Каталине и негромко произнёс: — Если донна Изабелла продолжит рассказывать королевской даме о воспитании благородных девиц, они не вспомнят о нас ещё очень долго. Каталина невольно подняла голову. Дуэнья действительно была полностью поглощена разговором с одной из придворных Марии Комнины: — И что из этого следует? — осторожно спросила она. На губах принца появилась едва заметная улыбка: — Следует то, что я могу показать тебе настоящий дворец, а не ту его часть, которую обычно показывают гостям. Он произнёс это с таким спокойствием, будто речь шла о совершенно обыденной вещи, но в голубых глазах мелькнуло нечто мальчишеское. Несколько минут спустя они уже шли по узкой крытой галерее, скрытой от взглядов взрослых густой зеленью и каменными арками, тогда как их сопровождающие продолжали считать, что дети находятся где-то среди фонтанов вместе с остальными. Вокруг царила удивительная тишина и только вода негромко журчала среди мраморных чаш, да цикады перекликались в ветвях апельсиновых деревьев, над которыми медленно клонилось к закату палестинское солнце. Некоторое время они шли молча вдоль узкого канала, по которому прозрачная вода стекала от верхнего фонтана к нижним садам, скрытым под сенью апельсиновых деревьев. Над головой шелестела листва, в тёплом воздухе разливался аромат цветущих трав, а шум дворца постепенно оставался позади, словно сам Иерусалим позволил им на краткий миг укрыться от взглядов взрослых людей, чьи решения уже успели определить значительную часть их будущей жизни. Каталина долго не решалась нарушить молчание. Она смотрела на светлые камни дорожки, на воду, сверкавшую между солнечными бликами, и всё сильнее ощущала странное чувство узнавания, которое прежде никогда не испытывала рядом с ровесниками. Каталина не сразу решилась нарушить установившееся молчание. Но когда последние круги на поверхности воды окончательно растворились среди отражений света, она подняла взгляд и заговорила с той осторожной размеренностью, какая появляется у людей, привыкших долго обдумывать собственные слова прежде, чем доверить их другому человеку: — Мой дядя говорит, что Господь ещё до рождения знает путь каждого человека. При звуке её голоса Балдуин сразу поднял взгляд, полный живого внимания человека, которому куда больше по душе были беседы и размышления, нежели неловкое молчание, неизбежно возникавшее между людьми, ещё не успевшими узнать друг друга: — Так говорят многие священники. Каталина слегка склонила голову, словно соглашаясь не столько с его словами, сколько с мыслью, скрывавшейся за ними, после чего на некоторое время погрузилась в задумчивое молчание. Её взгляд блуждал по поверхности воды, где отражались ветви апельсиновых деревьев и кусочек ясного палестинского неба, а в сердце постепенно созревал вопрос, который она не решалась задать с самого начала их разговора. Лишь собравшись с духом, девочка подняла глаза на Балдуина и тихо произнесла: — А ты когда-нибудь хотел идти другим путём? Вопрос прозвучал негромко. Настолько негромко, что его почти заглушило дыхание природы вокруг. Балдуин не ответил сразу. Вместо этого он подошёл к фонтану и остановился возле белого мраморного борта, по которому размеренно стекали тонкие струи воды, после чего некоторое время смотрел в их движение с той задумчивостью, которая порой появлялась у него даже чаще, чем улыбка: — Когда я был совсем маленьким, — произнёс он наконец после продолжительного молчания, — мне нравилось представлять, что однажды я стану рыцарем и отправлюсь странствовать по всему миру. Тогда мне казалось, будто короли обречены всю жизнь сидеть среди стен и советов, тогда как рыцари видят далёкие страны, пересекают моря, встречают удивительных людей и своими глазами наблюдают всё то, о чём потом рассказывают менестрели и паломники. При этих словах на его лице появилась лёгкая улыбка, неожиданно тёплая и совершенно детская, словно на краткий миг перед Каталиной оказался не наследник Иерусалима, а самый обычный мальчик, которому когда-то тоже снились приключения. Каталина невольно улыбнулась в ответ. До этого мгновения она почти не видела в нём ребёнка, она видела только принца. И потому эта неожиданная мечта о дальних дорогах показалась ей удивительно трогательной: — А теперь? — тихо спросила она. Улыбка медленно угасла. Балдуин поднял взгляд к возвышавшимся над садами стенам дворца, за которыми простирался Иерусалим — город, чьё имя сопровождало его с самого рождения и которому однажды предстояло принадлежать не меньше, чем самому себе. Некоторое время он молчал, наблюдая, как вечерний свет ложится на белый камень башен и галерей, словно видел перед собой не дворец отца, а собственную судьбу, от которой невозможно уйти ни через море, ни через пустыню, ни по самым дальним дорогам мира: — Теперь я знаю, что Господь сделал этот выбор задолго до того, как я появился на свет. Произнося эти слова, Балдуин не отводил взгляда от дворцовых стен, над которыми в прозрачном вечернем воздухе уже начинали золотиться последние лучи заходящего солнца. В его голосе не было ни сожаления, ни скрытого упрёка судьбе, но присутствовала та удивительная зрелость, которая порой появляется у людей слишком рано узнавших о тяжести возложенного на них долга. — Я родился наследником Иерусалима, — продолжил он после непродолжительного молчания и в этот миг его юное лицо вдруг показалось Каталине значительно старше собственных лет, — однажды мне придётся принять корону моего отца, хранить законы этого королевства и отвечать перед Господом за судьбу людей, большинство из которых я никогда не узнаю по имени. Мне придётся защищать этот город, если враги вновь придут к его стенам и стоять перед опасностью даже тогда, когда собственных сил окажется недостаточно, ибо король не может выбирать время для служения так же, как не выбирает время восхода солнце над Иерусалимом, — он ненадолго умолк, наблюдая за тем, как ветер тревожит листву апельсиновых деревьев, — иногда мне кажется, что корона начинает принадлежать человеку задолго до того, как человек успевает начать принадлежать самому себе. Последние слова прозвучали шёпотом, но именно они почему-то тронули Каталину сильнее всего остального, ибо в них она услышала не голос будущего государя, а голос ребёнка, которому так рано пришлось смириться с собственной судьбой. — В Риме всё иначе, — произнесла Каталина после долгого молчания, во время которого её взгляд вновь обратился к струям воды, непрерывно скользившим по белому мрамору фонтана, — и всё же, чем больше я думаю об этом, тем чаще мне кажется, что разница не так велика, как принято считать. Балдуин повернулся к ней внимательнее. В его взгляде не было ни нетерпения, ни желания немедленно ответить. Он просто ждал, позволяя ей самой подобрать слова для мыслей, которые, судя по всему, давно жили в её сердце. Каталина медленно провела пальцами по золотому крестику, покоившемуся на груди. Этот жест давно стал для неё почти неосознанным. Она делала так всякий раз, когда волновалась или вспоминала о чём-то особенно важном: — Моего брата с детства воспитывали как будущего главу нашего дома, — продолжила она негромко, — ему предстояло сохранить имя семьи, её земли, её положение и всё то, что наши предки собирали на протяжении многих поколений. Моих сестёр готовили к иному служению. Их учили покидать родной дом достойно, приносить пользу новым семьям и укреплять союзы, которые считались важными для рода Бандинелли. Она ненадолго замолчала. Ветер слегка качнул ветви над их головами и несколько белых лепестков бесшумно упали на поверхность воды: — И чем старше я становилась, тем яснее понимала, что однажды этот путь ожидает и меня, — голосе её не звучало упрёка, только спокойная печаль человека, давно смирившегося с истиной, которую невозможно изменить, — когда Святейший Отец объявил о моей помолвке, все говорили о великой милости Господа и о высокой чести, оказанной нашему дому. И я знаю, что это правда. Любая девушка моего положения сочла бы подобную судьбу благословением, — она подняла глаза на Балдуина, — но иногда мне кажется, что все вокруг радуются не столько за меня, сколько за то место, которое мне предстоит занять. После этих слов воцарилась тишина. Балдуин не спешил отвечать, он слушал так внимательно, словно каждое её слово действительно имело для него значение. Каталина вдруг поняла, насколько редким является подобное внимание. Большинство людей слышали лишь то, что ожидали услышать. Балдуин же, казалось, старался понять сказанное целиком. Наконец он заговорил: — Тогда, возможно, Господь привёл тебя в Иерусалим именно потому, что ты способна увидеть то, чего не замечают другие. Каталина удивлённо подняла взгляд: — И что же это? На губах принца появилась чуть заметная улыбка: — Что бремя долга бывает тяжёлым не только для королей. Слова эти прозвучали просто, однако в них оказалось столько искренности, что Каталина не сразу нашлась с ответом. Вскоре между ними вновь установилось молчание, но теперь оно уже не тяготило их. Они сидели возле фонтана среди фруктовых деревьев, слушая журчание воды и далёкие звуки дворца и впервые с момента знакомства между ними возникло то редкое понимание, которое не требует долгих объяснений, ибо рождается из сходства судеб. Сегодня наследник Иерусалима и племянница понтифика впервые увидели друг в друге не будущего государя и не политический союз двух престолов, а людей, которым взрослый мир слишком рано доверил обязанности, значительно превосходившие их возраст. В какой-то момент Балдуин неожиданно нарушил молчание: — Мой наставник Вильгельм говорит, что Господь редко возлагает тяжёлую ношу на одного человека. Каталина подняла голову. До сих пор она смотрела на поверхность фонтана, наблюдая, как солнечные блики дробятся среди прозрачной воды, но её внимание полностью обратилось к принцу. В его голосе не было обычной детской беспечности. Скорее задумчивость человека, который уже не раз размышлял над этими словами и всё ещё продолжал искать в них новый смысл: — Что он имеет в виду? Балдуин не ответил сразу. Он опустил взгляд к воде и лёгким движением провёл пальцами по прохладному мрамору, словно собираясь с мыслями. Ветер шевельнул светлые пряди его волос: — Что каждому государю необходимы верные люди рядом, — произнёс он наконец, — даже самый сильный король однажды окажется бессилен, если рядом не будет тех, кому он сможет доверять. Сказав это, Балдуин сам задумался над собственными словами. С раннего детства наставники, епископы и советники внушали ему одно и то же: государь никогда не правит в одиночку. Корона держится не только на золоте и законах, но и на людях, которые остаются рядом в самые тяжёлые времена. Однако, чем старше он становился, тем чаще замечал, что далеко не каждый человек, клянущийся в верности, действительно её хранит. Каталина не спешила с ответом. Её взгляд вновь обратился к прозрачной воде фонтана, над которой дрожали золотистые отблески заходящего солнца и вместе с этим невольно ожили воспоминания о далёком Риме, оставшемся теперь по другую сторону моря. Перед её мысленным взором снова возникли просторные залы дворцов и галереи Апостольского престола, где люди столь искусно владели словом и улыбкой, что порой было невозможно отличить искреннее расположение от тщательно скрытого расчёта. Она вспоминала знатных сеньоров, почтительно склонявших головы перед Александром III и осыпавших его речами о преданности Церкви, но стоило им покинуть папские покои, как те же самые люди принимались обсуждать будущие союзы, выгоды и перемены власти с тем усердием, с каким купцы оценивают товар на рынке. Вспомнились ей и старшие сёстры, одна за другой покидавшие родной дом по воле семьи и обстоятельств, после чего их письма становились всё реже, словно расстояние злобно стирало не только дороги между городами, но и сами нити прежней близости. Всё это заставляло её всё чаще задумываться о том, сколь легко взрослые люди произносят слова о долге, верности и предназначении, когда речь идёт о судьбе другого человека, ибо собственное бремя всегда кажется легче, чем то, которое несёт ближний. Тогда Каталина подняла взгляд на Балдуина: — А если верных людей не окажется? Вопрос прозвучал тихо, однако в этой негромкой фразе скрывалось значительно больше, чем обычное любопытство ребёнка. Балдуин сразу почувствовал это. Он внимательно посмотрел на сидевшую рядом девочку и неожиданно понял, что говорит она сейчас вовсе не о государях, армиях или советниках, о которых только что шла речь. За её словами стояло нечто гораздо более глубокое и печальное — то одиночество, которое нередко приходит к человеку задолго до зрелых лет, когда вокруг него находятся десятки людей, но ни один из них не становится по-настоящему близким сердцу. Наследник Иерусалима увидел перед собой не племянницу понтифика и не будущую супругу, присланную в Святую землю ради укрепления союза между двумя престолами, а девочку, которая, подобно ему самому, слишком рано узнала, каково это, принадлежать прежде своему долгу, чем самой себе. Наконец принц поднял голову: — Тогда Господь пошлёт их. Произнёс он это с такой спокойной уверенностью, будто говорил о чём-то столь же неизменном и естественном, как смена времён года или восход солнца над стенами Святого города. Вера в его голосе была не громкой и не показной, а глубокой и твёрдой, подобной каменному основанию храма, которое не поколебать ни ветрами, ни бурями. Каталина невольно улыбнулась. Впервые за долгое время ей довелось встретить человека, который говорил о Божьем промысле не как священник во время проповеди и не как придворный, стремящийся произвести впечатление благочестием, а как тот, кто действительно верит сказанному: — Значит, ты считаешь, что Господь привёл меня в Иерусалим ради этого? Балдуин повернулся к ней и в его взгляде появилась неожиданная серьёзность, от которой он вдруг снова показался старше собственных лет: — А разве нет? Каталина растерялась. За всё время, прошедшее после решения о её помолвке, она бесчисленное множество раз слышала рассуждения о долге перед Церковью, о союзе между Римом и Иерусалимом, о воле Святейшего Отца и о благе христианского мира. Её учили смотреть на собственную судьбу как на часть великого замысла, служащего интересам куда более значительным, чем желания одного человека. Однако никто прежде не задавал ей вопроса, в котором речь шла бы о ней самой: — Я не знаю, — призналась она после долгого молчания. На губах Балдуина появилась подбадривающая улыбка: — Тогда я знаю. Каталина удивлённо подняла на него глаза, стараясь прочесть его мысли. Принц некоторое время молчал, словно стараясь придать своим мыслям наиболее точную форму: — Если однажды мне придётся носить корону Иерусалима, рядом со мной всегда будут люди, желающие давать советы. Одни станут убеждать меня в одном, другие — в совершенно противоположном. Бароны будут спорить между собой о власти и землях. Епископы будут спорить с баронами о правах Церкви. Послы соседних государей станут говорить о мире, имея в виду собственную выгоду. И даже самые мудрые люди не всегда служат исключительно Господу, поскольку человеческое сердце редко бывает свободно от собственных желаний, — он опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, — поэтому каждому государю необходим хотя бы один человек, которому можно доверять без опасения и сомнений. Слова эти прозвучали просто, однако Каталина почувствовала их вес значительно сильнее, чем многие речи иных людей. Она долго молчала, обдумывая слова собеседника, а затем произнесла: — Моя мать часто говорила, что супруги должны быть не только мужем и женой, но и добрыми друзьями, ибо союз, основанный лишь на долге, подобен дому без крепкого основания. Балдуин задумался над её словами. Возможно, прежде никто не говорил с ним об этом настолько просто и искренне. Он подтверждающе кивнул: — Думаю, ваша мать мудрая женщина. Спустя некоторое время Балдуин поднялся с края фонтана и протянул Каталине руку. Жест этот был простым и естественным, но в нём неожиданно ощущалось нечто большее, чем обычная любезность: — Что бы ни ожидало нас впереди, леди Каталина, я надеюсь, что мы всегда будем стоять на одной стороне. Каталина посмотрела на протянутую ладонь и без раздумий вложила в неё свою руку: — И я надеюсь на это, мой принц. Балдуин слегка улыбнулся: — Тогда будем считать, что между нами заключено соглашение. В глазах девочки мелькнула тень удивления: — Без свидетелей, печатей и нотариусов? Улыбка на лице принца стала явно заметнее: — Самые важные договоры нередко заключаются именно так. И хотя ни один писец не занёс эти слова в летописи, ни один нотариус не скрепил их печатью, а рядом не стояли ни короли, ни понтифики, именно в тот вечер среди апельсиновых деревьев, мраморных фонтанов и золотого света уходящего дня возник союз, который впоследствии оказался прочнее многих соглашений, заключённых взрослыми людьми ради власти, богатства и земельных владений.