Сладкий яд

После того поцелуя прошло три дня. Три дня, в течение которых Мэдди успела дважды отказать Генри, который не принимал отказа, потому что «ты просто не готова, я подожду», один раз поругаться с отцом по телефону, где он назвал её неблагодарной дрянью, а она назвала его тираном, после чего оба бросили трубку, и бесчисленное количество раз проверить телефон в надежде увидеть сообщение от Тома. Он молчал. Не писал, не звонил и не приходил. Исчез, как будто того вечера на крыше не было вовсе. Как будто он не прижимал её к себе, не целовал, не смотрел в глаза с той пугающей пустотой, которая отражала её собственную. «Правильно», – думала Мэдди, откладывая телефон в двадцатый раз за час. – «Так и должно быть. Мы никто друг другу. Это случайный поцелуй на вечеринке, такое бывает». Но внутри, где-то глубоко, под слоем порошка и выпитого виски, шевелилось что-то, похожее на разочарование и злость. Злость на него за то, что он посмел поцеловать её и исчезнуть. Злость на себя за то, что она позволила этому случиться. Злость на весь этот фарс, в котором она играла роль безразличной, хотя внутри всё кипело. Вечером она поехала к Дэниелу за новой партией. Сказала себе, что это просто необходимость, что запасы кончились, что она не может оставаться без подушки безопасности. Но когда вышла из его квартиры с бархатным мешочком в клатче, она поняла, что обманывает себя. Ей нужен был не порошок. Ей нужно было забыть вкус его губ, а порошок для этого подходил лучше всего. В машине, перед тем как завести двигатель, она достала телефон. Открыла чат с Томом. Написала и следом стёрла. В конце концов она просто отбросила телефон на пассажирское сиденье и уставилась в лобовое стекло. За окном Лос-Анджелес жил своей привычной жизнью: кто-то спешил домой, кто-то на вечеринку, кто-то просто ехал в никуда, как она. Мэдделин завела машину и поехала не домой, а в «Шато Мармон». Не потому, что надеялась его там увидеть. Просто потому, что бар там работал до двух ночи, а виски было лучше, чем в её холодильнике. «Шато» в полночь выглядел как декорация к фильму про потерянное поколение. Полумрак, сигаретный дым, вьющийся под потолком, тихая музыка. За стойкой сидели несколько человек: бизнесмен с уставшими глазами, пара, которая делала вид, что они не на первом свидании, и девушка в красном, которая ждала кого-то, кто, вероятно, не придёт. Мэдди села в углу, заказала двойной виски без льда и уставилась в стену. Но она не пила, а просто держала бокал в руке, чувствуя холод стекла кончиками пальцев, и ждала. Чего именно - она не знала. Мэдди прождала час. На пятьдесят седьмой минуте дверь бара открылась, и ветер с улицы принёс запах ночного Лос-Анджелеса - выхлопные газы, жасмин, чужая трава. Том вошёл не один. С ним была девушка: высокая блондинка с длинными ногами и таким коротким платьем, что оно больше напоминало обмотанное вокруг тела полотенце. Она держала Тома за руку, смеялась чему-то, запрокидывая голову, и не замечала, что он не смотрит на неё. Он смотрел по сторонам. Вёл себя как зверь, который чует опасность. И он нашёл её. Их взгляды встретились через весь зал. Мэдди не отвела глаз. Она смотрела на него с тем же холодным выражением, с каким рассматривала грязь под ногтями - равнодушно, как будто он был частью интерьера. Он что-то сказал блондинке, та надула губы, но кивнула и отошла к стойке бара, бросив на Мэдди любопытный взгляд. Том направился к её столику не спеша, как хищник, который не торопится, потому что добыча всё равно никуда не денется. – Мэдделин, – он опустился на стул напротив, даже не спросив разрешения. – Такая красивая девушка не должна сидеть одна в баре в полночь. – А должна трахаться с тобой в подсобке? – Она отпила виски, не отрывая от него взгляда. – У тебя уже есть кандидатка, не отвлекайся. – Ты ревнуешь? – спросил Том, наклоняясь к ней. – К чему? – она пожала плечами. – К твоей неспособности удерживать женщину дольше, чем на одну ночь? Сочувствую, но не ревную. – Я даже не пытался их удерживать, – он взял со стола бокал с водой, который оставила официантка, и сделал глоток. – Я пользуюсь и выбрасываю. Это эффективно. – Как расточительно. Будь экономнее, такими темпами глупые девчонки быстро закончатся. Том усмехнулся шире, словно услышал самую забавную вещь в своей жизни. – Злая ты сегодня, Кейн. Кто тебя обидел? Твой Генри? Отец? Или я? – Он поставил бокал на стол и посмотрел на неё в упор. – Или то, что я тебя поцеловал, а потом не позвонил? Она не дрогнула. – Ты для меня ничего не значишь, Каулитц. Ты входишь в ту же категорию, что и комары. Надоедливый, кусаешься, но убивать тебя - слишком много возни. Он молчал несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, наклонился через стол так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от её. Его дыхание коснулось её губ. – Если я для тебя ничего не значу, почему ты здесь? – спросил он тихо. – Почему ты не с Генри? Почему не дома? Почему ты сидишь в баре, в котором знаешь, что я могу появиться, и ждёшь? – Я не жду, – ответила она так же тихо. – Я пью. Это разные вещи. – Нет, – он покачал головой. – Не разные. Ты пьёшь, потому что ждёшь. А ждёшь, потому что хочешь. А хочешь, потому что я тебе нужен. Так же, как ты мне. И это бесит нас обоих. Она допила виски одним глотком, поставила бокал на стол и встала. – У меня нет времени на твою философию, Каулитц, иди к своей блондинке. Она, кажется, заждалась. Мэдди направилась к выходу, не оглядываясь, чувствуя на спине его взгляд. Он не окликнул её, но когда она уже нажимала кнопку лифта и двери открылись, она услышала шаги за спиной. Он вошёл в лифт за ней, когда двери начали закрываться. Просто шагнул внутрь в последнюю секунду, как в старом кино, только без улыбки, без романтики, с холодным, почти злым выражением лица. – Что ты делаешь? – спросила Мэдди, отступая к стенке лифта. Кабинка была маленькой, старой, с зеркальными стенами и медными поручнями. Освещение тусклое, жёлтое, делающее кожу похожей на старую бумагу. – Еду вниз, – ответил Том, прислоняясь к противоположной стенке. – Это лифт общего пользования, если ты не заметила. Лифт дёрнулся и начал опускаться слишком медленно. Они стояли в тишине, нарушаемой только гулом механизма и их дыханием. Мэдди смотрела на свои туфли. Том смотрел на неё. – Зачем ты это делаешь? – спросила она, не поднимая головы. – Что именно? – Играешь. Приходишь, целуешь, исчезаешь, возвращаешься. – Она подняла глаза. – Зачем тебе это? Том молчал несколько секунд. Потом оттолкнулся от стенки и подошёл к ней неспешно, как будто давал ей время отступить. Мэдди не отступила. – Потому что ты не бежишь, – сказал он, останавливаясь в шаге от неё. – Потому что ты смотришь на меня так, будто я единственный, кто не врёт тебе. Потому что даже когда ты говоришь «отвали», я слышу «не уходи». – Он поднял руку и провёл пальцем по её щеке тыльной стороной, легко, почти не ощутимо. – И потому что ты единственная, кто не дал мне себя трахнуть в первую же ночь. – Это комплимент? – спросила она, не отводя взгляда. – Это констатация факта. – Его палец скользнул по её скуле, по подбородку, остановился на её нижней губе. – Я привык получать то, что хочу. А ты не даёшь. И это… заводит. Она смотрела в его чёрные глаза и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле предательски громко. Лифт продолжал опускаться, этаж за этажом, слишком медленно, чтобы это было случайностью. Словно кто-то нарочно задерживал его, чтобы они успели наговориться. Или наделать глупостей. – Что ты хочешь от меня, Том? – спросила она шёпотом. – Не знаю, – ответил он так же тихо. – Может быть, ничего. Может быть, всё. Я ещё не решил. – А я решила. – Она оттолкнула его руку и шагнула в сторону, но лифт был слишком маленьким, а он слишком близко. – Ничего не будет. – Уже есть, – он взял её за подбородок, заставляя смотреть на него. – Уже есть, Мэдди. Ты просто не хочешь этого признавать. Она замерла. Его пальцы, горячие и грубоватые от гитарных струн, сжимали её подбородок, и Мэдделин чувствовала каждую линию на его ладони, каждое биение пульса. Запах его кожи, его дыхания, его всего, заполнил её лёгкие, вытесняя кислород, вытесняя мысли, вытесняя всё, кроме одного осознания: Она хотела его. Не как человека, который может её спасти или сделать счастливой. Не как парня для отношений или секса на одну ночь. А как зеркало, в котором она видела себя - сломанную, злую, живую. Как единственного, кто не боялся её пустоты, потому что у него была своя. Она взяла его за ворот двумя руками, резко, как будто хотела порвать ткань, и дёрнула на себя. Их губы встретились. На этот раз она не стояла статуей. Она отвечала - жадно, зло, с привкусом виски и горечи, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя под пальцами его кожу, как он напрягся от неожиданности. Его руки скользнули ей на талию, прижали к себе так, что между ними не осталось воздуха. Лифт остановился. Двери открылись на подземном паркинге, выпуская холодный воздух и запах бетона. Они не пошевелились. – Выходим? – спросил он, едва отрываясь от её губ. – Нет, – ответила она, нажимая кнопку закрытия дверей. – Не сейчас. Двери закрылись, лифт остался стоять на месте. Механическая коробка, полная кислорода, табака и двух людей, которые делали вид, что не знают, чем это закончится. Том толкнул её к стене - не грубо, но твёрдо, так, что она стукнулась затылком. Его руки были везде: на её талии, на её бёдрах, в её волосах. Она отвечала тем же: царапала его спину через тонкую ткань футболки, кусала его нижнюю губу, чувствуя металл пирсинга на своих зубах. Он зарычал тихо, низко, откуда-то из груди, и этот звук отозвался где-то глубоко внутри Мэдди, в том месте, которое она считала давно умершим. – Ты уверена? – спросил он, отрываясь от её губ на секунду, чтобы посмотреть в глаза. – Не будь идиотом, – выдохнула она, притягивая его обратно. Поцелуи стали глубже, жёстче. Том подхватил её под бёдра, приподнимая, и она обхватила его ногами за талию, чувствуя, как её платье задирается вверх. Стена зеркал отражала их: сплетённые тела, спутанные волосы, потемневшие глаза. Она смотрела на их отражение и не узнавала себя. Женщина в его руках была другой, не ледяной королевой, не дочерью сенатора, не скучающей наркоманкой. Она была просто… живой. Пульсирующей. Опасной. – Кейни, – прошептал он ей в шею, целуя изгиб, где бьётся пульс, – ты не представляешь, что я хочу с тобой сделать. – Представляю, – ответила она, запрокидывая голову, чтобы дать ему больше доступа. – И ты не представляешь, что я хочу сделать с тобой. Том замер. Поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах не было привычной наглости, только тёмный, почти пугающий интерес. – И что же? – Разбить тебя, – сказала она, глядя в ответ. – Так же, как ты хочешь разбить меня. Он улыбнулся как-то… понимающе. Будто она только что подтвердила его самую страшную догадку. – Договорились, – сказал он и снова поцеловал её. Так, что она почувствовала металлический привкус крови. Лифт всё ещё стоял на паркинге, двери были закрыты. Внутри, в жёлтом свете старых ламп, два человека продолжали игру, у которой не было правил. Они не пошли дальше поцелуев. Не в этот раз. Может быть, потому что оба боялись переступить черту, за которой уже не будет возврата. Может быть, потому что знали, что если они переспят, то проиграют самим себе. Том отстранился первым. Прижался лбом к её лбу, тяжело дыша, и сказал: – Ты опасна. – Не опаснее тебя, – ответила она, поправляя платье. Двери лифта открылись. Он вышел первым, не оглядываясь, и исчез в темноте паркинга. Она осталась стоять, прислонившись к стене, чувствуя, как её колени дрожат мелкой, противной дрожью, которую нельзя было контролировать. Через минуту её телефон завибрировал. Том: Ты сказала, что я не умею целоваться. Сейчас скажешь, то же самое? Она посмотрела на экран, и уголки её губ дёрнулись вверх в странной, полузабытой усмешке. Не холодной, не злой, а почти… живой. Мэдди: Умеешь. Но не ври себе, что это что-то значит. Том: Это означает, что я хочу тебя. Достаточно? Мэдди: Недостаточно. Том: А чего тебе достаточно? Она долго смотрела на этот вопрос. Чего ей достаточно? Она не знала. Может быть, того, чтобы он перестал быть зеркалом и стал просто человеком. А может быть, того, чтобы она сама перестала бояться себя. Она не ответила. Вышла из лифта, села в свою машину и поехала домой, в свою квартиру, к семи змеям на потолке, к бархатному мешочку, который ждал её на полке. Приняла дозу. Легла на диван. Закрыла глаза. Перед тем как провалиться в темноту, она подумала: «Мы не можем быть вместе. Мы убьём друг друга». Но почему-то эта мысль не испугала её. Она её успокоила. Потому что смерть - это не пустота. Смерть - это долгожданный конец. Она открыла телефон и написала ему последнее сообщение за эту ночь: Мэдди: Мне достаточно того, что ты существуешь. А ты можешь хотеть кого угодно, мне всё равно. Он не ответил. Но она знала, что он прочитал. И знала, что он не спит. Смотрит в свой потолок и думает о ней так же, как она думает о нём. Это не была любовь. Это была война. И оба знали, что в этой войне не будет победителей. Но они продолжали. Потому что остановиться было страшнее.