Сладкий яд

Студия звукозаписи на Сансет-бульваре пахла потом, кофе и старыми коврами. Этот запах въелся в стены за десятилетия музыкантов, которые приходили сюда, чтобы создать что-то бессмертное, а уходили с чувством, что они недостаточно хороши. Красные лампы на пульте, миллион кнопок, которые Том не понимал до конца. Он сидел на продавленном кожаном диване, гитара на коленях - чёрная «Gibson Les Paul», его любимица, с потёртым грифом и царапиной на корпусе, оставленной неизвестно когда и где. Пальцы перебирали струны, но не рождали музыки. Только отрывистые, нервные, никуда не ведущие звуки. – Ты уже три часа играешь одно и то же, – заметил Георг, сидящий в углу с бас-гитарой. – Может, сделаем перерыв? – Не хочу, – буркнул Том, не поднимая головы. – А я хочу, – Густав отложил барабанные палочки и потянулся. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас выражало усталость. – Мы тут уже шесть часов. У меня руки отваливаются. – Твои руки всегда отваливаются, – огрызнулся Том, но гитару отложил. Он встал, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Внизу Сансет-бульвар жил своей ночной жизнью: огни, машины, люди, которые спешили куда-то, шумные разговоры. – Ты сегодня какой-то дёрганый, – заметил Билл, подходя ближе. Брат выглядел куда свежее, чем он, хотя они оба не спали сутки. – Что случилось? – Ничего, – ответил Том, не оборачиваясь. – Просто устал. – Ты всегда устаёшь после встреч с ней, – тихо сказал Билл, так, чтобы Георг и Густав не слышали. – Что на этот раз? Послала? Том усмехнулся криво, невесело. – Если бы послала, это было бы проще. – А что тогда? Том повернулся к брату. В полумраке студии, освещённой только красными лампочками на и тусклой люминесцентной лампой под потолком, его лицо казалось старше. Тени залегли под глазами, скулы выделялись резче обычного. – Мы целовались в лифте, – сказал он. – Вчера. Или позавчера, я уже путаю дни. Билл помолчал. Потом прислонился плечом к стене рядом с братом. – И как? – Как? – Том задумался. – Как будто я пил ледяную воду, когда хотел виски. Освежает, но не греет. – Ты хочешь, чтобы она грела? – Не знаю, Билл. Я вообще ничего не знаю. – Том провёл рукой по лицу, проводя пальцами по лбу, носу, губам, где ещё чувствовался привкус её помады. – Она странная. Холодная, как рыба, но когда целует - такая злая, будто хочет меня убить. Или задушить. Или… не знаю. Я теряюсь. – Теряешься? – Билл поднял бровь. – Том Каулитц теряется? Это что-то новое. Твоя Мэдди либо волшебница, либо хорошенько вмазала тебе, что ты растряс мозги. – Заткнись, – беззлобно ответил Том. – Я серьёзно. Я привык, что девушки падают к моим ногам. А эта... эта смотрит на меня как на дерьмо и говорит, что я не умею целоваться. – И это тебя привлекает? – Бесит, – поправил Том. – Но да. Привлекает тоже, потому что она не притворяется. Она действительно так думает. Ей правда плевать, кто я и сколько у меня денег, ей плевать даже на то, нравится она мне или нет. Она живёт в своей голове, а всё остальное - шум. Билл молчал, глядя на брата с тем странным выражением, которое появлялось на его лице, когда он видел что-то, чего не замечали другие. – Знаешь, что я думаю? – сказал он наконец. – Что ты опять будешь давать мне непрошеные советы? – Что ты впервые встретил человека, который не боится тебя потерять. – Билл пожал плечами. — Потому что она уже потеряла себя. И это страшнее, потому что это тебя погубит. Том не ответил. Он смотрел в окно, на огни Лос-Анджелеса, и думал о том, что Билл прав. Мэдди не боялась его потерять, потому что она не считала, что имеет его. Они не принадлежали друг другу, даже не были знакомы в нормальном смысле этого слова. Они были двумя кораблями, которые столкнулись в ночи и теперь плыли вместе, потому что оба были слишком повреждены, чтобы идти своим курсом. – Иди, – сказал Билл, хлопнув его по плечу. – Позвони ей, ну или напиши. Ты всё равно не сможешь работать, пока она у тебя в голове. – Я не хочу ей звонить, – соврал Том. – Конечно, не хочешь, – Билл усмехнулся и отошёл к пульту, где Георг что-то крутил, не поднимая головы. – Ты просто сиди и страдай, да. Это продуктивнее, конечно же. Том достал телефон, открывая чат с Мэдди. Последнее сообщение от неё висело в эфире: «Мне достаточно того, что ты существуешь. А ты можешь хотеть кого угодно. Мне всё равно». Он перечитывал это уже раз двадцать, пытаясь понять, что она имела в виду. Это было «отвали»? Или «приди»? Или «я боюсь, но не скажу»? С ней никогда нельзя было понять. И это сводило с ума. Он написал: Том: Я не хочу никого другого, мне нужна ты. Довольна? Ответ пришёл не сразу. Через десять минут, когда он уже закурил вторую сигарету и выпускал дым в открытое окно, телефон завибрировал. Мэдди: Почему я должна быть довольна? Меня это всё не касается. Том: Потому что ты ревнуешь. Даже если не признаёшь. Мэдди: Я не ревную. Мне просто жаль девушек, которые тратят на тебя время. Том: Жалеешь? Серьёзно? Ты, которая нюхает непонятно что, жалеешь кого-то? Мэдди: Я их жалею, потому что они надеются на что-то большее, чем секс на одну ночь. Том: Во что ты веришь, Кейни? Мэдди: В порошок и в то, что он не врёт. Том: А люди врут? Мэдди: Все, и ты тоже. И не называй меня "Кейни". Том хотел написать что-то колкое, что-то, что поставило бы её на место. Но ему казалось, что он переборщит. Впервые Том Каулитц на трезвую голову беспокоился о том, что может кого-то обидеть своими словами. Том: Я не вру, когда говорю, что хочу тебя. Это правда. И нет, Кейни, я не перестану. Она не ответила. Он прождал пять минут, десять, двадцать. Потом убрал телефон в карман и вернулся к гитаре. Пальцы нащупали струны и вдруг музыка пошла. Не та, которую он искал часами, а другая. Новая. Тёмная, тягучая, с нотками чего-то, что можно было назвать отчаянием, если бы он верил в такие слова. Георг поднял голову. Густав замер с палочками на весу. Билл улыбнулся краешком рта. – О чём ты играешь? – спросил он. – О ней, – ответил Том, не поднимая глаз от грифа. – О ком же ещё? В то же самое время, пока Том записывал новую музыку на Сансет-бульваре, Мэдди сидела в маленьком кафе в Западном Голливуде с Энни. Кафе называлось «Белый чайник» и было одним из тех мест, где подавали лавандовые рафы и веганские кексы, и где пахло корицей и уютом, которого Мэдди не чувствовала уже много лет. Окна выходили на тихую улицу, заставленную машинами; за стойкой стояла девушка с татуировкой папоротника на предплечье; на стенах висели фотографии, сделанные местными художниками - в основном чёрно-белые, слегка размытые, как воспоминания. Мэдди заказала чёрный кофе, Энни - чай и кусок морковного пирога. – Ты сегодня какая-то... не такая, – заметила Энни, размешивая сахар. – Что случилось? – Ничего. – Мэдди сжала чашку обеими руками, чувствуя тепло керамики на ладонях. – Всё как обычно. – Врёшь. – Энни отложила ложку. – Я знаю тебя шесть лет. Ты пришла сюда не кофе пить. Ты пришла сюда, чтобы поговорить. Так давай. Мэдди молчала, глядя в окно. За стеклом прошли две девушки с огромными сумками для шопинга, смеялись, толкали друг друга локтями, были живыми и настоящими. Ей вдруг захотелось быть на их месте. Или на чьём угодно месте, только не на своём, под ожидающим взглядом Энни. – Я целовалась с ним, – сказала Мэдди наконец. – В лифте. Энни не удивилась. Только приподняла бровь и сделала глоток чая. – И как? – Странно, – честно ответила Мэдди. – Не как с другими. С другими я знаю, что это просто поцелуй, он ничего не значит, и я завтра забуду. А с ним... я не могла забыть. – А ты хотела бы забыть? – Да. – Мэдди помолчала. – Нет. Не знаю. – Она отставила чашку и запустила пальцы в волосы, разминая кожу головы, как делала всегда, когда нервничала. – Он странный, Энни. Он ведёт себя как последний мудак, говорит пошлости, смотрит на меня так, будто уже раздел, а потом... потом он пишет, что ему нужна я. Как будто это должно меня зацепить и ему нужно моё одобрение. – А тебя зацепило? Мэдди закусила губу. Потом кивнула едва заметно, почти неуловимо. – Зацепило, – сказала она шёпотом. – И меня это бесит. Потому что я не должна цепляться на то, что делает или не делает какой-то парень. Мне плевать. Мне всегда было плевать. – До него, – закончила Энни. Мэдди не ответила. Она взяла чашку, отпила горький, обжигающий, такой же, как её мысли, кофе. – Ты знаешь, что меня пугает больше всего? – спросила она, глядя в кружку. – Не то, что он мне нравится, а то, что я начинаю сомневаться. Раньше я была уверена: я - пустота, я сломанная, я никому не нужна. И мне было спокойно. А теперь... теперь он смотрит на меня, и я думаю: «А вдруг я не пустота? А вдруг я могу быть чем-то ещё?» И эта мысль страшнее любой пустоты. Энни протянула руку через стол и накрыла её пальцы своими, даря тепло и немую поддержку. Энни единственная, кто вообще всегда знал, что же нужно Мэдди. Даже когда Мэдди сама не знала, что ей нужно. – Ты не пустота, Мэдс, – сказала она мягко. – Ты просто забыла, кто ты. А он... может быть, он тот самый человек, который поможет тебе вспомнить. – Или уничтожит окончательно, – добавила Мэдди. – Это одно и то же, – Энни пожала плечами. – Иногда, чтобы собрать себя заново, нужно сначала разбиться вдребезги. Мэдди посмотрела на подругу. В её голубых глазах не было ни жалости, ни страха, только спокойная уверенность и что-то, похожее на гордость. – Ты говоришь как психолог, – заметила Мэдди. – А ты думаешь как пациент, – улыбнулась Энни. – Поэтому мы и дружим. Я тебя вытаскиваю, а ты меня развлекаешь. Они заказали ещё по чашке кофе и чая, говорили о пустяках, о выставке, на которую Энни хотела пойти в пятницу, о её новом ухажёре, о том, что Мэдди давно не рисовала, а зря, потому что у неё талант. – Ты видела мой последний рисунок? – спросила Мэдди вдруг. - Я нарисовала его. – Кого? – Тома. Я нарисовала его глаза. Не его лицо, только глаза. – Она помолчала. – Они получились слишком живыми, настоящими. Я смотрела на них и чувствовала себя вором, который украл чью-то душу и теперь не знает, куда её спрятать. Энни отложила вилку. – Покажи, – попросила она. – Нет. – Почему? – Потому что если я покажу тебе, это будет выглядеть так, словно я показываю сворованную драгоценность. А я не хочу ею делиться. Энни не настаивала. Она знала Мэдди достаточно хорошо, чтобы понимать, что когда она закрывается, лучше не лезть с отмычками. Дверь откроется сама, когда будет готова. Они вышли из кафе, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и фиолетовые тона. Мэдди вдохнула вечерний воздух и почувствовала что-то, чего не чувствовала уже давно. Спокойствие. Как будто внутри, на самом дне, кто-то включил маленькую лампочку и забыл её выключить. – Спасибо, – сказала она Энни, обнимая её на прощание. – За что? – За то, что ты есть. За то, что не пытаешься меня спасти. За то, что просто сидишь рядом и не боишься. Энни обняла её в ответ крепко, по-настоящему, прижимая к себе. – Я всегда буду рядом, Мэдс. Даже когда ты скажешь, чтобы я отстала. Даже когда ты закроешь дверь перед моим носом. Даже когда ты сломаешься окончательно. Я приду и соберу тебя по кусочкам, даже если эти кусочки будут острыми и начнут резать мне руки. Мэдди не заплакала. Она давно разучилась плакать. Но внутри что-то сжалось - не больно, а почти приятно, как будто кто-то сжал её сердце в тёплой ладони и сказал: «Я здесь. Ты не одна». По дороге домой, сидя за рулём «Порше» и глядя на красные хвосты машин впереди, она достала телефон. Мэдди: Я сегодня говорила с Энни о тебе. Том: Хорошее или плохое? Мэдди: Честное. Том: Честное о тебе или честное обо мне? Мэдди: О нас. Он не ответил. Возможно, не нашёл слов. Возможно, просто не хотел разрушать этот момент тишины, который повис между ними, как струна - натянутая, готовая лопнуть или зазвучать. Она заехала на парковку, поднялась в свою квартиру, открыла дверь, не зажигая света. Прошла к дивану, рухнула на подушки и посмотрела в потолок. Семь змей. Она назвала их в честь семи смертных грехов: Гордыня, Зависть, Гнев, Уныние, Алчность, Чревоугодие, Похоть. Сегодня Похоть извивалась больше всех. Телефон завибрировал. Том: Знаешь, что я понял сегодня в студии? Мэдди: Что ты бездарность? Том: Что моя музыка звучит иначе, когда я думаю о тебе. Как будто я наконец-то нашёл ту ноту, которую искал годами. Она смотрела на экран и чувствовала, как что-то горячее разливается в груди. Странное, давно забытое чувство, которое можно было назвать надеждой, если бы Мэдделин верила в такие вещи. Мэдди: Не делай из меня свою музу, Каулитц. Я не вдохновение. Том: Может и так. Но зато в тебе нет фальши. Она не ответила. Убрала телефон, включила маленькую лампу в форме луны, и достала шкатулку с треснувшей крышкой, открывая её. Посмотрела на пакетики - белые, розоватые, голубоватые. Провела пальцем по их гладкой поверхности, словно вела немой разговор сама с собой, а затем закрыла шкатулку. Сегодня было не так плохо, чтобы глушить сознание. Мэдди легла на кровать, укрылась пледом и закрыла глаза. В мыслях было не семь змей и не трещины. В мыслях были чёрные глаза, наглый рот и музыка, которую она никогда не слышала, но почему-то знала наизусть. Она уснула под утро, когда на её губах расцвела улыбка. Настоящая, робкая улыбка.