Сладкий яд

Семь сообщений. Два звонка, на которые она не ответила. Один пропущенный от него, в три часа ночи, когда весь Лос-Анджелес спал или делал вид, что спит. Мэдди лежала на диване и перечитывала переписку с Томом за последнюю неделю. Снова и снова, как мантру, как диагноз, как предупреждение, которое она не собиралась слушать. Она не принимала уже два дня. Не потому, что решила завязать, ей просто не хотелось. Порошок обещал забвение, но в последнее время даже забвение казалось слишком сложным. «Ты сдашься», – написал он ей когда-то. И она ненавидела его за то, что он был прав.

***

Студия опустела к вечеру. Георг уехал первым, сказав, что устал. Густав ушёл следом, забрав с собой пустые банки из-под энергетиков. Билл задержался, переслушивая вчерашние записи, и наконец тоже ушёл, бросив на прощание: – Ты здесь ночевать остаёшься? – Возможно, – ответил Том, не поднимая голову от гитары. Билл ушёл. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и Том остался один в полумраке студии, освещённой красными лампочками и тусклым светом, пробивающимся сквозь жалюзи с улицы. Он отложил гитару, встал, подошёл к окну. Внизу Сансет-бульвар горел огнями: реклама, фары машин, неон вывесок. Лос-Анджелес не спал. И он тоже. Телефон лежал на столе, тёмный и молчаливый. Последнее сообщение от Мэдди пришло сегодня утром: «Отвали». Коротко, холодно, как пощёчина. Том не отвалил. Вместо этого написал ещё: про студию, про музыку, про то, что его альбом, наверное, будет о ней, даже если он не захочет этого признавать. Она не ответила. – Истеричка, – сказал он вслух, но в голосе не было злости. Было что-то другое - усталость? Тоска? Он не умел называть свои чувства. Никогда не умел. Том открыл чат и написал: Том: Я сегодня играл один, без группы, просто сидел и перебирал струны. Вспомнил, как мы учились играть в гараже. Тогда всё было проще, а может, просто я был глупее. Не знаю. Мэдди не ответила. Он написал снова: Том: Ты говоришь «отвали», но не исчезаешь. Ты всё ещё здесь. В моём телефоне, в моей голове, в музыке, которую я пишу. Это бесит. Тишина. Том: Мэдди. Я знаю, что ты читаешь. Ты всегда читаешь, просто делаешь вид, что нет. Через две минуты пришёл ответ. Мэдди: Что ты хочешь услышать? Что я тоже о тебе думаю? Что ты застрял у меня в голове, как заноза? Что я не могу спать, потому что прокручиваю наш поцелуй в лифте? Это ты хочешь услышать? Он замер. Сердце стукнуло раз, другой - громко, как барабанная дробь. Том: Да. Мэдди: Не дождёшься. Том усмехнулся. Взял сигарету, прикурил, выпустил дым в потолок. Том: Ты жестокий человек, Кейни. Мэдди: Я честный человек. Том: Это одно и то же. В четверг вечером Энни уговорила Мэдди выбраться в клуб. Не на закрытую вечеринку, не в «Шато», а в обычный клуб с громкой музыкой, потными телами на танцполе и баром, где подавали дешёвое пиво и коктейли, от которых наутро болела голова. Место называлось «Эхо», находилось в восточной части Голливуда, и там не было ни одного человека, который знал бы её отца или её фамилию. Мэдди сначала отказывалась. Потом Энни сказала: «Ты уже четыре дня не выходила из дома. Если ты ещё раз посмотришь на эти свои трещины, я приеду и сама их зашпаклюю». И Мэдди сдалась. Она надела чёрные джинсы, белый топ и кожаную куртку, которую не носила года два. Волосы распустила, не укладывала, просто расчесала и оставила как есть. Макияжа по минимуму: тушь, блеск для губ, никакой тёмно-вишнёвой помады. В зеркале на неё смотрела почти нормальная девушка. – Ты выглядишь как студентка, – заметила Энни, когда Мэдди заехала за ней. На ней самой было короткое серебристое платье и туфли на платформе. – Непривычно. – Я и есть студентка, – ответила Мэдди. – Формально, конечно. Отец заплатил за мой диплом, чтобы я не позорила семью. – Ты училась на искусствоведа, да? – Училась, но бросила. Как и всё остальное. В клубе было душно, темно и громко. Басы вибрировали в грудной клетке, заставляя сердце биться в такт музыке, которую никто не слушал. Сотни людей двигались в полумраке, как тени, сплетённые в один бесконечный танец. Мэдди заказала джин с тоником, встала у стены и стала наблюдать. Энни сразу утянул на танцпол какой-то парень в футболке с принтом, она смеялась и даже не обернулась на подругу, зная, что Мэдди не любит, когда её трогают без спроса. Она стояла одна, пила свой джин и чувствовала себя чужой в этом мире живых, смеющихся, обычных людей. Они были такими… нормальными. Не сломанными, не пустыми, у них были мечты, надежды, завтрашние планы. У неё же не было ничего из этого. – Ты здесь одна? – голос раздался слева. Мэдди повернула голову. На неё смотрел с искренним интересом молодой, лет двадцати трёх, с русыми кудрями и открытой улыбкой, парень. Без той наглой самоуверенности, к которой она привыкла. Без пошлых намёков. Просто… парень, который хотел познакомиться. – Нет, – ответила она. – С подругой, она танцует. – А ты не танцуешь? – Не люблю. – Почему? – Потому что не умею, – соврала она. Парень не отставал. Представился Марком, сказал, что работает веб-дизайнером, что любит рок и что у Мэдди очень красивые глаза. Он был милым. Он был нормальным. Он не вызывал в ней ничего - ни ненависти, ни желания, ни даже раздражения. Она позволила ему купить ей ещё один джин. Потом ещё один. Потом согласилась потанцевать, просто чтобы он отстал. Его руки на её талии были вежливыми, но чужими. Она чувствовала себя в них неудобно, но не потому, что он делал что-то неправильно, а потому, что он был... «Не тем», – пронеслось в голове. И она тут же приказала себе заткнуться. Когда Энни вернулась, раскрасневшаяся и счастливая, Мэдди уже собиралась уходить. – Ты куда, Мэдс? – спросила подруга. – Домой, я устала. – Останься, – попросила Энни. – Ещё немного. Посмотри на эту жизнь, она не такая уж плохая. Мэдди осталась. Стояла у стены, пила воду, потому что алкоголь здесь был слишком невкусным, и смотрела на танцующих. Марк куда-то исчез. Может быть, обиделся, может быть, нашёл другую. Не важно. В час ночи она наконец ушла. Энни осталась с парнем, с которым танцевала, он оказался ассистентом режиссёра и очень смешным. «Не жди меня», - сказала Энни. «Я и не собиралась», - ответила Мэдди. В машине она сидела крайне хмурой и недовольной. Вспоминала танец с Марком. Его руки, мягкие, неуверенные, как будто он боялся сделать ей больно. Совсем не такие, как у Тома. Тот сжимал её так, будто хотел оставить синяки. И она, чёрт возьми, скучала по этим синякам. Она достала телефон. Мэдди: Я была в клубе. Ко мне подошёл парень. Нормальный, вежливый. Сказал, что у меня красивые глаза. Том: И что ты? Мэдди: Ничего. Стояла и думала о тебе. Том: Почему? Мэдди: Потому что его руки были не твоими. Она отправила сообщение и тут же пожалела. Слишком честно, откровенно, похоже на признание, которого она так боялась. Ответ пришёл через минуту. Том: Где ты сейчас? Мэдди: В машине, парковка у клуба «Эхо». Том: Сиди. Не уезжай. Она хотела написать, что не собирается его ждать, что он не имеет права указывать ей, что она уедет, когда захочет. Но пальцы не слушались. Она просто сидела, сжимая телефон, и смотрела на пустую парковку. Через пятнадцать минут к парковке подъехало такси, из которого вышел Том. Он огляделся, увидел её машину и направился к ней. Мэдди опустила стекло. – Ты приехал на такси? – спросила она. – Я был в студии, – ответил он, наклоняясь к окну. – Пустишь? – Нет. Он усмехнулся и открыл дверь сам. Сел на переднее пассажирское сиденье, захлопнул дверь и уставился на неё. – Ты сказала, что думала обо мне. – Это была ошибка. – Кейни, – Том повернулся к ней и положил руку на спинку её сиденья. – Ты не совершаешь ошибок, ты всё делаешь намеренно. Каждое слово, каждый взгляд, каждое «отвали». Ты знала, что я приеду. Ты хотела этого. Она смотрела в лобовое стекло, на пустую парковку, на редкие фонари, которые освещали асфальт жёлтыми пятнами. – Что ты здесь делаешь, Каулитц? – Хочу тебя поцеловать, – сказал он просто. – И хочу, чтобы ты меня ударила. И то и другое. – Ты больной, – сказала она, не оборачиваясь. – Знаю. – Том коснулся пальцами её подбородка, поворачивая её лицо к себе. – Но ты тоже. Поэтому мы и сидим здесь, в машине, в час ночи, и делаем вид, что не хотим друг друга. – Я не делаю вид, – ответила она, глядя в его чёрные глаза. Слишком близко. Она видела каждую чёрточку, тень под его нижней губой, где поблёскивал пирсинг. – Я действительно тебя не хочу. – Врёшь. Том поцеловал её. Не спрашивая, не предупреждая, просто взял и поцеловал - жадно, зло, с привкусом табака. Мэдди ответила не сразу, через секунду, когда все системы отказали и остался только инстинкт. Её пальцы запутались в его брейдах, ногти царапнули кожу на затылке. Они целовались, пока не закончился воздух. Потом отстранились, тяжело дыша, и посмотрели друг на друга. – Ты пахнешь чужим парфюмом, – сказал Том, поморщившись. – И вот как ты умудрилась подцепить мерзкого мужика с отвратительным вкусом в выборе парфюма? – Его звали Марк, – ответила Мэдди. – И он не лез ко мне с поцелуями без разрешения, в отличии от тебя. – Мне нисколько не жаль. – Это заметно. Том откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В тусклом свете фонарей его лицо казалось высеченным из камня, уставшим, острым, ещё более красивым. – Ты сломаешь меня, Кейни, – сказал он тихо. – Знаешь? – Ты первый начал, – ответила она. – Теперь не жалуйся. Он открыл глаза, повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде не было привычной наглой усмешки, только странная, почти детская растерянность. – Я не жалуюсь, – сказал он. – Я предупреждаю. Они сидели в тишине. Где-то вдалеке слышались звуки клуба: глухие басы, обрывки песен, гул голосов. Парковка постепенно пустела. Луна пряталась за облаками. – Поехали ко мне, – сказал Том. – Не для того, о чём ты подумала. Просто... поехали. – Нет. – Почему? – Потому что если я поеду к тебе, я не смогу сделать вид, что ты для меня ничего не значишь, – ответила она, глядя прямо перед собой. – А я ещё не готова к тому, чтобы ты что-то для меня значил. Том молчал. Потом кивнул, как будто понял что-то, что не нужно было объяснять словами. – Тогда отвези меня домой, – сказал он. – В «Шато». – Ты можешь доехать на такси, – ответила она, заводя двигатель. – Я не шофёр. – Я знаю. Ты хуже. Ты - девушка, которая везёт меня, потому что не может сказать «нет». Даже когда говорит. Она не ответила. Выехала с парковки и направилась в сторону «Шато Мармон». Том сидел рядом, смотрел в окно и молчал. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Когда она остановилась у входа в отель, он не вышел сразу. Посидел минуту, глядя на освещённый фасад, потом повернулся к ней. – Спасибо, – сказал он. – За то, что думала обо мне, когда танцевала с другим. Том вышел из машины, наклонился к открытому окну и поцеловал её в щёку. Тепло, мягко, совсем не так, как целовал в машине до этого. – Спокойной ночи, моя милая Кейни, – сказал он. – Отвали, Том, – ответила она привычно. Но в голосе не было злости. Была усталость и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Том ушёл. Она смотрела, как он идёт к дверям отеля, как на ходу достаёт сигарету, как зажигалка вспыхивает в темноте маленькой оранжевой искрой. Не оглянулся ни разу. Мэдди уехала. Дома она не стала принимать дозу, просто разделась, легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. Где-то в другом конце города Том стоял под душем, опустив голову под струи горячей воды, и смотрел, как на кафельный пол стекает вода - грязная, мыльная, серая. Он думал о её губах, о её руках в его волосах. О том, как она сказала: «Потому что если я поеду к тебе, я не смогу сделать вид, что ты для меня ничего не значишь». Она не сказала, что он что-то значит. Она сказала, что боится этого. Для Тома этого было достаточно. Он выключил воду, вышел из душа, насухо вытерся полотенцем и лёг в кровать. Телефон лежал на тумбочке. Он взял его, открыл чат с Мэдди и написал: Том: Я тоже боюсь. Но мне кажется, это не должно нас останавливать. Она не ответила. Но утром, когда он проснулся, на экране горело два слова: Мэдди: Может быть.