Сладкий яд

Четыре дня после галереи Мэдди провела в режиме ожидания. Она не ждала ничего конкретного, ни звонка, ни сообщения, ни встречи. Просто внутри завелась какая-то смутная, тянущая пустота, которая требовала заполнения, но не знала чем. Она выходила на балкон курить ментоловые сигареты, которые теперь покупала регулярно, смотрела на пальмы, на небо, затянутое смогом, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад ей было плевать на всё, кроме порошка в шкатулке. А теперь шкатулка пылилась на полке, а она стояла на балконе и ждала сообщения от парня с пирсингом в губе и репутацией бабника. В пятницу Энни приехала к ней после работы. Привезла китайскую еду в картонных коробках и бутылку белого вина, которое они пили прямо из горлышка, сидя на полу в гостиной, потому что Мэдди было лень искать бокалы. За окном темнело, город зажигал огни, где-то внизу кричали дети, которых Мэдди никогда не видела, но слышала каждый вечер. – Ты сегодня молчаливее обычного, – заметила Энни, отставляя пустую коробку из-под риса. – Думаю, – ответила Мэдди, проводя пальцем по горлышку бутылки. – О чём? – О том, что я не принимаю уже больше двух недель. Энни подняла бровь, но ничего не сказала. Она научилась не комментировать слишком громко успехи подруги, потому что боялась сглазить. – И как ты себя чувствуешь? – спросила она после паузы. – Странно. – Мэдди отпила вина. – Раньше я думала, что без порошка мир станет невыносимым. Острым, громким, слишком реальным. А он... он просто стал другим. Не лучше и не хуже. Я просто стала замечать то, что не видела раньше. Энни посмотрела на неё долгим взглядом. В её голубых глазах отражался свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. – А он? – спросила она осторожно. – Ты его замечаешь? Мэдди не притворялась, что не поняла, о ком речь. Бесполезно. Энни видела её насквозь так же хорошо, как Том, только без его наглой самоуверенности. – Слишком хорошо, – призналась она. – Я замечаю его везде. В запахе табака на улице, в чёрных машинах, похожих на его, в музыке, которую играют в кафе. Это бесит. – Это называется «думать о человеке», Мэдс. Обычные люди так делают, когда кто-то им нравится. – Я не обычный человек. – Знаю. – Энни взяла её за руку, сжала пальцы. – Поэтому ты думаешь о нём в десять раз сильнее. Мэдди откинулась на спинку дивана, уставилась в потолок. Сегодня она смотрела на трещины и видела не только их, но и то, как тени от люстры падают на беленую штукатурку, создавая причудливые узоры, похожие на ветки деревьев или на спутанные волосы. Тома она больше не рисовала. Остановилась на том наброске, грязном и злом, который отправила ему несколько дней назад. В субботу ночью Мэдди проснулась от того, что кто-то ломился в дверь. Не стучал, а именно ломился, с размаху, кулаком, так, что стены дрожали. Мэдди натянула шорты, накинула толстовку и пошла открывать, уже зная, кого увидит. Том стоял на пороге, взъерошенный, с красными глазами и запахом алкоголя, который перебивал даже аромат ночного Лос-Анджелеса. Он не спал всю ночь и это было заметно по каждому его движению - резкому, нервному, как у загнанного зверя. – Ты пьян, – сказала Мэдди, не пропуская его внутрь. – Немного. – Он опёрся рукой о косяк, чтобы не шататься. – Впустишь? – Нет. – Мэдс. Она вздрогнула. Он редко называл её так. Только когда был под алкоголем или когда ему было по-настоящему плохо. Сейчас, судя по всему, было и то и другое. – Что случилось? – спросила Мэдди, скрещивая руки на груди. – Ничего. – Он провёл ладонью по лицу, массируя переносицу. – Всё. Не знаю. Пусти, а? Я не хочу быть один. Мэдделин смотрела на него несколько секунд. На тени под глазами, на сбившиеся брейды, на пирсинг, который поблёскивал в тусклом свете, на то, как Том кусал нижнюю губу - привычка, которую она замечала в нём раньше, но не придавала значения. Сейчас это было похоже на попытку сдержать боль и раздражение. Мэдди отступила на шаг, пропуская его внутрь. Том вошёл, огляделся, прошёл к дивану и рухнул на него, не снимая куртки. Закрыл глаза, дышал тяжело, с присвистом, как после долгого бега. Мэдди села на другой конец дивана, поджав под себя ноги, и молча ждала. Она умела ждать, этому её научили годы жизни в доме, где никто не спешил с ней разговаривать. – Я поссорился с Биллом, – сказал он наконец, не открывая глаз. – Сильно. Давно так не было. – Из-за чего? – Из-за тебя. Мэдди замерла. В груди что-то кольнуло, не больно, но ощутимо, как укол булавки. – Из-за меня? – Он сказал, что ты меня уничтожишь. Что я стал другим, что забываю о группе, о репетициях, о том, что важно. – Том открыл глаза и повернул голову к Мэдди. В его чёрных зрачках, расширенных от алкоголя и бессонницы, отражался свет из окна. – А я сказал, что он ничего не понимает. Что ты - единственное, что имеет значение. И что если он ещё раз откроет рот, я уйду из группы. Мэдди молчала. Внутри всё переворачивалось холодными волнами, одна за другой, как прибой. Она не просила его об этом. Она не хотела, чтобы он ссорился с братом из-за неё. Она вообще не хотела быть причиной чего бы то ни было, привыкла быть следствием собственных решений, чужих поступков, обстоятельств, которые она не контролировала. – Ты идиот, – сказала она тихо. – Знаю. – Ты не можешь бросать группу из-за меня. Мы даже не... – Не договаривай. – Он сел, опершись локтями на колени, и посмотрел на неё снизу вверх. – Не говори, что мы никто друг другу. Я знаю, что мы никто. Но ты единственный человек, из-за которого я готов быть идиотом. Она отвернулась к окну. За стеклом медленно просыпался «тусовочный» Лос-Анджелес: тёмный, затянутый затянутый неоном, с редкими машинами на улицах. Где-то вдалеке выла сирена, где-то лаяла собака. Обычная ночь в городе, который никогда не спит. – Ты не спал, – сказала она, возвращаясь к разговору. – Не мог, в голове шум. – У меня тоже. – Она посмотрела на него. – Но я хотя бы не пью сутки на пролёт. – Фу, скука. – усмехнулся он. – А чем ты тогда занимаешься? – Дышу, смотрю на потолок, думаю. – О чём? – О том, что ты - самая большая проблема в моей жизни. Том улыбнулся самым уголком рта, так, что пирсинг блеснул. – А ты - моя. – Он потянулся к ней, но не коснулся. Замер в сантиметре, давая ей выбор. – Можно? – спросил он шёпотом. – Что? – Посидеть рядом. Без поцелуев, без намёков. Просто... быть рядом. Она не ответила, но и не отодвинулась. Том сел ближе, так, что их плечи почти соприкоснулись. Запах алкоголя смешивался с запахом мятного шампуня Мэдди, создавая странный, горько-свежий коктейль. Они сидели в тишине, нарушаемой только гулом кондиционера и далёкими звуками веселящегося ночного города. – Знаешь, что я понял сегодня? – спросил он. – Что ты не умеешь пить? – Что я боюсь. – Он повернул голову к ней, и их лица оказались слишком близко. – Не смерти, не провала, не того, что группа распадётся. Я боюсь, что ты исчезнешь. Просто... перестанешь отвечать на сообщения. Исчезнешь из города. Уедешь к своим родителям, выйдешь замуж за Генри и станешь той идеальной дочкой, которой они хотят тебя видеть. А я останусь здесь, в этой пустоте, и буду вспоминать твои глаза. Мэдди смотрела на него, и внутри, где обычно была только пустота, разрасталось что-то горячее, почти болезненное. Она не умела на это отвечать. Никогда не умела. Её учили быть холодной, циничной, неприступной, но никто не учил её, что делать, когда ледяная корона начинает плавиться. – Я никуда не исчезну, – сказала она наконец. – Пока что. – Пока что - это сколько? – Не знаю. – Она отвела взгляд. – Неделю. Месяц. Год. Я не планирую. – И не надо, – он взял её руку. Не для того, чтобы сжать или удержать, просто положил свои пальцы поверх её, как будто проверял, настоящая ли она. – Просто будь. Рядом или нет, не важно, но будь. Мэдделин не убрала руку. Сидела, чувствуя тепло его ладони, и смотрела в окно. Где-то на кухне капала вода из плохо закрытого крана, в соседней квартире включили телевизор, где-то в мире происходили вещи, не имеющие к ним никакого отношения. А они сидели на диване, глядя в одну точку, и молчали. Через час Том заснул. Прямо на диване, откинув голову на спинку, с её рукой в своей. Мэдди не выдернула пальцы, лишь смотрела на его лицо: расслабленное во сне, без привычной наглой усмешки, без напряжения в скулах. Он выглядел мягче, уязвимее, совершенно беззащитным. Мэдди осторожно высвободила руку, встала, накрыла его пледом. Том не проснулся, только вздохнул во сне и повернул голову на бок, подставляя свету шею - длинную, с едва заметной жилкой, бьющейся в такт сердцу. Мэдделин отошла к окну, достала сигарету и прикурила, выпустила дым в приоткрытую форточку. Лос-Анджелес за стеклом жил своей обычной жизнью, а у неё на диване спал парень, который сказал, что боится её исчезновения. И она не знала, что с этим делать. Раньше Мэдди бы приняла дозу, чтобы не думать, сейчас же пакетики лежали в шкатулке нетронутыми, а мысли всё равно не шли. Она написала Энни: Мэдди: Том здесь, спит на моём диване. Сказал, что боится, что я исчезну. Энни: И что ты? Мэдди: Не знаю. Смотрю на него и не могу отвести взгляд. Энни: Это называется «мне не всё равно», Мэдс. Мэдди: Знаю. Она убрала телефон, затушила сигарету и вернулась на диван. Села рядом с ним, глядя, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию. В вентиляции гудел белый шум и он напоминал о том, что в этой комнате, в этой маленькой квартире с семью трещинами на потолке, есть кто-то, кто делает тишину менее пустой. Мэдди не легла рядом. Просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела, как за окном медленно тает ночь, превращаясь в серое утро. А когда Том проснулся через три часа, взъерошенный и хриплый, первое, что он сказал, было: – Ты осталась. – Это моя квартира, – ответила она. – Куда бы я пошла? – Не знаю. – Он сел, потёр лицо ладонями. – Но я боялся, что открою глаза, а тебя нет. Она не ответила. Просто протянула ему стакан воды, который поставила на стол ещё час назад. Он взял, сделал глоток, поморщился - похмелье давало о себе знать. – Спасибо, – сказал он. – Не за что. – Есть за что. – Он посмотрел на неё поверх стакана. – Ты не выгнала меня, хотя могла. – Могла. – Она пожала плечами. – Но ты выглядел, как побитый щенок, и мне стало тебя жалко. – Врёшь. – Вру, – согласилась она. – Но тебе необязательно знать правду. Том усмехнулся той самой наглой усмешкой, которая появлялась, когда он чувствовал себя в своей тарелке. Усмешка вышла немного смазанной, похмелье мешало быть уверенным до конца, но суть оставалась прежней. Мэдди вдруг поняла, что ей нравится эта усмешка. Нравится то, как она появляется на его лице, как меняет его черты, делая их острее, опаснее. Нравится, что она обращена к ней. – Мне пора, – сказал он, вставая и поправляя сбившуюся футболку. – У нас встреча с продюсером. Я обещал ребятам, что не опоздаю. – Не опаздывай, – ответила она, не двигаясь с места. Он подошёл к двери, взялся за ручку. Замер и обернулся. – Кейни. – Что? – Ты не ответила на мой вопрос. Когда я спросил, что ты чувствуешь. Я жду ответ ещё с прошлого раза. Мэдди посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, подошла ближе, так, что их разделяло полшага. – Чувствую, – начала она, – что мне не плевать, когда ты не спишь. Что я смотрю на потолок и считаю не змей, а минуты до твоего сообщения. Что боюсь сказать это вслух, потому что тогда отступать будет некуда. – Она замолчала. – Достаточно? Том смотрел на неё, не отводя глаз. В его чёрных зрачках, ещё мутных после сна, загорались искры - маленькие, золотисто-оранжевые, как спички в темноте. – Пока нет, – сказал он. – Но я подожду. Том вышел и дверь закрылась. Мэдди осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле быстро, громко, почти болезненно. Она подошла к шкатулке, открыла её. Пакетики лежали на месте. Белые, тихие, обещающие забвение. Она закрыла крышку и отошла к окну. Сегодня не надо. Сегодня она хотела чувствовать. Даже если это было больно.