Сладкий яд

После того утра, когда Том спал на её диване, в их не-отношениях что-то сдвинулось. Мэдди не могла объяснить, что именно. Невидимая трещина, которая была между ними с самого начала, стала у́же. Том больше не играл в игры. Или играл, но по-другому. Исчезли пошлые намёки, исчезла наглая уверенность, с которой он обычно входил в любую комнату, осталась только тишина. Тяжёлая, напряжённая, как струна перед тем, как лопнуть. В воскресенье Мэдделин не выходила из дома. Сидела на подоконнике с чашкой кофе, смотрела, как дворники сгребают листья с тротуара, и думала о том, что её жизнь за последний месяц изменилась больше, чем за последние пять лет. Она почти не принимала, не ходила на вечеринки, не виделась с родителями. Вместо этого она стояла на балконе с ментоловой сигаретой в руке и ждала сообщений от парня, который когда-то был для неё просто шумом. Энни заехала после обеда. Привезла фрукты, которые Мэдди не просила, и книгу, которую Мэдди не будет читать. Села на диван, положила ноги на журнальный столик и уставилась в потолок. – Знаешь, – сказала Энни, – я смотрю на эти твои трещины и начинаю понимать, почему ты их считаешь. В них есть что-то успокаивающее. – Они не меняются, – ответила Мэдди, не отрываясь от окна. – Это единственное, что остаётся постоянным, даже когда всё остальное рушится. В комнате было тихо, только кондиционер гудел на низких оборотах, да где-то на улице играла музыка из припаркованной машины. – Он был у тебя вчера, – сказала Энни. Не вопрос, а утверждение. – Был. – И что произошло? – Ничего. – Мэдди наконец повернулась к подруге. – Он поссорился с Биллом из-за меня. Напился, приехал, спал на диване до утра, а потом просто ушёл. – И ты потом ничего не приняла? – Нет. – Почему? Мэдди задумалась. Почему она не открыла шкатулку, когда Том ушёл? Раньше она делала это автоматически - плохой день, хороший день, любой день заканчивался одним и тем же. Но теперь внутри поселилось что-то, что мешало. Не страх, не сила воли, просто какая-то глупая, иррациональная надежда, что если она продержится ещё немного, то увидит что-то, чего не видела раньше. – Не знаю, – ответила Мэдди. – Просто не захотелось. Энни улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда хотят ободрить, а настоящей - тёплой, понимающей, немного грустной. – Ты меняешься, Мэдс, – сказала она. – В лучшую или худшую сторону? – В живую. – Энни пожала плечами. – А это уже само по себе не может быть плохо. Мэдди ничего не ответила, вернулась к окну, уткнулась лбом в холодное стекло. За ним Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью: машины, люди, пальмы, смог. А у неё внутри, где раньше была только пустота, теперь билось что-то живое, тёплое, но неумолимо пугающее. В понедельник вечером Том прислал сообщение. Том: Завтра у нас концерт в клубе «Висконсин». Небольшой, без камер. Приходи, если хочешь. Мэдделин смотрела на экран десять минут, перечитывая каждое слово. Не «обязательно приходи», а «если хочешь». Том давал ей выбор, он не настаивал, не требовал, не играл. Просто приглашал, оставляя за ней право отказаться. Мэдди: Зачем? Том: Чтобы ты увидела, какой я, когда не притворяюсь. Мэдди: А ты умеешь не притворяться? Том: С тобой - да. Мэдди откинула телефон на диван, словно он не имел значения, и долго стояла посреди комнаты, глядя на белый холст на мольберте. Портрет Тома так и остался неоконченным. Чёрные, глубокие глаза, с искрами золотистого света в зрачках были готовы, но лицо вокруг них оставалось размытым, как будто Мэдди боялась его закончить. Боялась, что если дорисует, то Том станет реальнее, чем она готова принять. Клуб «Висконсин» находился в восточной части Голливуда, в районе, где пахло жареным луком и старой кожей, а стены зданий были покрыты граффити. Не гламурное место, не для папарацци, не для избалованных девиц в коротких платьях. Обычный клуб, где играли группы для обычных людей, которые приходили слушать музыку, а не смотреть, кто во что одет и к кому бы лучше залезть в постель. Мэдди приехала за полчаса до начала, оставила машину на парковке за углом, где под фонарём стояла компания парней с пивными банками в руках, и направилась ко входу. Её пропустили без вопросов - Том, видимо, оставил её имя в списке. Внутри было душно, темно и тесно. Сцена в дальнем конце зала, подсвеченная синими и красными софитами; бар слева, заставленный бутылками, за которым суетился бармен с татуировкой на шее, переходящей узорами на всю правую руку. В помещении стоял запах алкоголя, дешёвых духов и чего-то кисло-сладкого. Людей было много, но пили, смеялись, толкались, не обращая внимания друг на друга. Мэдди пробралась к барной стойке, заказала джин с тоником и встала у стены, наблюдая. Билл стоял в центре, настраиваясь на выступление, Георг разговаривал с каким-то парнем в кепке - видимо, тот был организатором или помощником, а Густав пил воду из бутылки, глядя в одну точку, словно медитировал, или просто «отключался» перед началом. Мэдди почувствовала Тома раньше, чем увидела. Тот самый электрический разряд, который пробегал между ними всегда, даже когда они находились в разных концах комнаты. Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. Том стоял за кулисами, в тени, но она видела его лицо - сосредоточенное, почти злое. Он не улыбнулся, не кивнул, просто смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в зале. Потом отвернулся и вышел на сцену. Он был другим. Не тем наглым, самоуверенным Каулитцем, который подкалывал её в баре «Шато». Не тем пьяным, уязвимым мальчишкой, который спал на её диване. Он был музыкантом. Гитара в его руках стала продолжением тела, пальцы бегали по струнам с пугающей лёгкостью, рождая звуки, которые заставляли вибрировать воздух в лёгких. Он не пел, но он умел передавать то, что чувствует, музыкой. Тёмной, тяжёлой, агрессивной. И в этой агрессии не было фальши. Только боль, которую он выплёскивал на публику, не прося ничего взамен. Мэдди стояла у стены, прижимая к груди стакан с джином, и не могла отвести взгляд: его руки, длинные пальцы, сжимающие гриф, вены, вздувшиеся от напряжения; его лицо, глаза закрыты, голова откинута назад, брейды падают на плечи. Он был красивым. Не той обложечной красотой, к которой она привыкла, а настоящей - опасной, дикой, почти пугающей в своей идеальности. Мэдди не знала, сколько это продолжалось. Три песни, пять, семь, десять - она потеряла счёт. Когда концерт закончился и зал взорвался аплодисментами, Мэдди осталась стоять на месте, чувствуя, как дрожат колени. Том сошёл со сцены, не глядя на неё, и скрылся за кулисами. Билл поймал её взгляд, кивнул, но ничего не сказал, только его губы растянулись в той странной, понимающей улыбке, которая появлялась на его лице, когда он видел что-то, чего не видели другие. Мэдди прождала десять минут. Потом ещё десять. Джин закончился, она заказала ещё один и снова встала у стены, чувствуя себя чужой среди этих людей, которые смеялись, обнимались, танцевали под запись, включённую после выступления. Наконец из-за кулис вышел Том. Свежая футболка, растрёпанные брейды, сигарета в зубах. Он увидел её, остановился на секунду, словно раздумывал над чем-то, а потом направился к Мэдди. – Ну? – спросил он, подходя вплотную. – Что скажешь? – Ты злой, – ответила она. – Когда играешь на сцене. Выглядишь так, словно размажешь чьи-то мозги по сцене, даже не переставая перебирать струны. Том выдохнул дым в сторону, не сводя с неё глаз. – Уж спасибо, Кейни, всегда мечтал услышать о том, какой я страшный и злой. – Обращайся, буду твоей крёстной феей. Том забрал у Мэдделин стакан, допил остатки алкоголя, поставил на барную стойку. Потом взял её за руку, не за ладонь, а за запястье, где бился пульс, и потянул за собой, в глубь коридора, где не было людей, где пахло краской и сыростью, и где единственным источником света была тусклая лампочка над пожарным выходом. – Что ты делаешь? – спросила Мэдди, не вырываясь. – Хочу побыть с тобой без свидетелей. Том отпустил её запястье, прислонился спиной к стене и затянулся сигаретой. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старой штукатурки. – Ты сегодня другая, – сказал он. – Смотрела на меня так, будто видишь впервые. – Я и видела впервые. – Мэдди скрестила руки на груди. – Тот Том, который на сцене - это не ты. Или ты, но настоящий. Я не знала, что ты умеешь таким быть. – А каким я был, по-твоему? – Клоуном. – Она сделала паузу, подбирая слова. – Красивым клоуном, который делает вид, что ему всё равно. Том усмехнулся, но усмешка вышла грустной. – Мне не всё равно, – сказал он. – Я просто не знаю, как показать это, не выглядя идиотом. – Ты и так выглядишь идиотом. – Спасибо, Кейни. Ты ещё охренительно умеешь поддержать. Мэдди шагнула ближе, теперь их разделяло только дыхание. Она смотрела на его сухие, потрескавшиеся, с блестящим пирсингом губы, и думала о том, как они целовались в лифте. Как его руки сжимали её талию, как её пальцы царапали его спину. Она хотела повторить и ненавидела себя за это. – Ты не пойдёшь сегодня? – спросил он тихо. – Куда? – Ко мне. Не для того, о чём ты подумала. Просто... я не хочу быть один. Она смотрела на него. На тени под глазами, на усталость, которая проступала сквозь маску наглости, на то, как он нервно, почти по-детски кусал нижнюю губу. – Ты боишься одиночества, Каулитц? – Боюсь, – ответил он. – Всегда боялся. Просто раньше я мог его залить, закурить, заебать до потери пульса. А сейчас не могу, потому что теперь я знаю, как это, когда рядом есть кто-то, с кем не страшно молчать. Мэдди не ответила. Взяла его за руку, не за запястье, а за пальцы, холодные, длинные, с мозолями от струн, и потянула за собой к выходу. На улице она кивнула на «Порше», стоящий под фонарём. – Садись. Том сел на пассажирское сиденье, откинулся на спинку и закрыл глаза. Мэдди завела двигатель, выехала с парковки и направилась в сторону его отеля. По дороге они молчали, тишина была плотной, но не давящей. Мэдди чувствовала его присутствие - тепло, запах табака и алкоголя, тяжесть чужого тела на соседнем сиденье. Это было странно. Она привыкла быть одна. И вдруг оказалось, что быть с кем-то - не всегда значит обременять себя обязанностями. Иногда это просто значит дышать в одном ритме. У отеля «Шато» Том не вышел сразу. Посидел минуту, глядя на освещённый фасад. – Зайдёшь? – спросил он. – Нет. – Она смотрела прямо перед собой. – Не сегодня. – Почему? – Потому что если я зайду, мы переспим. А я не хочу, чтобы это случилось, когда мне будет всё равно. Он повернул голову, посмотрел на неё. В темноте салона его глаза казались почти чёрными. – Тебе не всё равно, – сказал он. – Знаю. – Она посмотрела на него. – Поэтому и не зайду. Том усмехнулся, открыл дверь и вышел из машины. Наклонился к окну. – Спокойной ночи, Кейн. – Спокойной ночи, Каулитц. Том ушёл. Мэдделин смотрела, как он идёт к дверям отеля, как на ходу достаёт сигарету, как зажигалка вспыхивает в темноте оранжевой искрой. Он ни разу не обернулся. Дома Мэдди не стала принимать дозу. Вместо этого подошла к мольберту, взяла кисть и закончила его портрет. Лицо вокруг чёрных глаз наконец обрело форму - острую, красивую, опасную. Она смотрела на него долго, почти час, пока не заболели глаза, словно ждала, что в любую секунду портрет оживёт. Потом взяла телефон и написала сообщение: Мэдди: Я нарисовала тебя. Настоящего, не клоуна. Ответ пришёл через минуту. Том: Покажешь когда-нибудь? Мэдди: Может быть. Она убрала телефон, легла на диван и закрыла глаза. В вентиляции гудел белый шум, который напоминал ей о музыке, о его пальцах на струнах, о том, как он сказал «я боюсь, что ты исчезнешь». Она не исчезла. Она всё ещё была здесь. И это, наверное, что-то значило.