Сладкий яд

Прошло ещё три дня. Три дня, в течение которых Мэдди успела поругаться с отцом по телефону, не ответить на четырнадцать сообщений от Генри и один раз съездить в галерею, где купила новые краски, чтобы изобразить ночной океан, почти чёрный, с серебряной дорожкой от луны. Повесила её над диваном, напротив портрета Тома. Теперь две картины смотрели друг на друга - его лицо и ночное море. Ей казалось, что между ними есть что-то общее. Та же тоска, то же одиночество, та же невозможность прикоснуться. В пятницу вечером Том позвонил сам. Не написал, а позвонил. Это было необычно. Они вообще редко разговаривали по телефону, предпочитая рваные, короткие сообщения, в которых можно было спрятаться за паузами и недосказанностью. – Приезжай, – сказал он вместо приветствия. – Куда? – Ко мне. Не в отель, а домой. Мэдди замерла. Она знала, что у него есть дом - он говорил о нём мельком, обрывочно, как о месте, которое существует, но не принадлежит ему. Слишком большой, пустой, напоминающий о том, что он один. – Зачем? – спросила она. – Хочу, чтобы ты его увидела. – Пауза. – И чтобы он перестал быть пустым. Внутри Мэдделин поднималось что-то, чему она не давала названия - не страх, не любопытство, не желание. Что-то более глубокое, древнее, как инстинкт, который шептал: «Это важно. Не отказывайся». – Диктуй адрес, – сказала она. Дом Тома находился в Лос-Фелисе, одном из самых зелёных и тихих районов Лос-Анджелеса, где пальмы соседствовали с дубами, а воздух пах не смогом, а цветущим жасмином и свежескошенной травой. Мэдди ехала по узким извилистым улицам, мимо особняков, спрятанных за живыми изгородями и коваными воротами, и чувствовала, как постепенно отпускает напряжение, которое носила в плечах последние месяцы. Тишина этого района была другой, не давящей, как в её квартире, а уютной, почти домашней. Здесь хотелось замедлиться, дышать глубже, забыть о том, что за пределами этих холмов существует город с его вечной гонкой и пустыми лицами. Дом оказался двухэтажным, из светлого камня, с большой деревянной дверью и патио, увитым плющом. Не кричащий, не вычурный, а уютный. Такой, в котором хочется задержаться. На крыльце горел фонарь, отбрасывая тёплый жёлтый свет на каменные ступени. Где-то в саду стрекотали сверчки - обычный, почти домашний звук, которого Мэдди не слышала годами. В воздухе пахло землёй и живыми, настоящими цветами, не срезанными для украшения зала. Том открыл дверь, когда она ещё поднималась по ступеням. Он был в спортивных штанах и футболке, босиком, с мокрыми волосами - только что из душа. Без маски, без брони, просто он. Таким она его ещё не видела - расслабленным, почти беззащитным, без привычной наглой усмешки, которой он прикрывался, как щитом. – Ты приехала, – сказал он. В голосе не было удивления. Только какая-то тихая, почти робкая благодарность. – Ты позвал, – ответила она, останавливаясь на пороге. – Я приехала. Он посторонился, пропуская её внутрь, Мэдди вошла и замерла. Дом оказался совсем не таким, как она представляла. Никакой помпезной роскоши, никакой вычурной дороговизны, которую она привыкла видеть в особняках своих знакомых, и никакого «холостятского» бардака. Всё было по-другому: полы из светлого дерева; стены, выкрашенные в светло-серые и бежевые тона, которые успокаивали, не давили; много света даже сейчас, вечером, когда за окнами темнело, в доме было светло и уютно благодаря торшерам в углах и бра над диваном; повсюду растения - живые, зелёные, ухоженные, с широкими листьями и длинными стеблями, тянущимися к свету; полки с книгами - не для красоты, потрёпанные, зачитанные, с загнутыми уголками страниц; гитары на стойках в углу гостиной - одна акустическая, две электрических; на журнальном столике стояла чашка с остывшим кофе и раскрытая книга, которую он, видимо, читал перед её приездом. Запах кофе смешивался с ароматом сушёной лаванды в вазе и чем-то ещё - деревом, кедром, тишиной, которая здесь была не пустой, а наполненной. – Здесь... не похоже на дом музыканта, – сказала Мэдди, оглядываясь. – А на что похоже? – На дом, в котором живёт человек. Том усмехнулся той самой усмешкой, которая была наполовину грустной, наполовину искренней. – Я редко здесь бываю, – сказал он, проходя в гостиную и садясь на диван. – Слишком тихо и много места для одного. Он сказал это буднично, без самолюбования, и Мэдди вдруг увидела его по-новому. Не звезду, не бабника, не наглого мальчишку из «Шато». Просто парня, которому в его красивом доме было одиноко. Парня, который спал в отеле, потому что не выносил пустоты собственных стен. Парня, который привёз её сюда, чтобы показать: вот оно. Моё настоящее. Не глянцевое, не для журналов, а что-то тёплое, личное и живое. Мэдди прошла за ним, останавливаясь у книжной полки, провела пальцем по корешкам - старые романы, сборники стихов, несколько книг по музыке, биографии музыкантов, которых она не знала. Всё потрёпанное, зачитанное, не для красоты, а для души. – А сегодня почему приехал? – спросила она, не оборачиваясь. – Потому что хотел, чтобы ты увидела. – Он помолчал. – Мой дом. Не отель, не студия, не временная нора, а настоящий дом, который всё это время ждал, когда в нём появится кто-то, с кем не страшно молчать. Она обернулась. Том сидел на диване, смотрел на неё, и в его чёрных глазах не было ни наглости, ни игры. Только что-то, что она боялась назвать даже мысленно. Что-то слишком хрупкое для человека, который никогда не показывал слабости. – Ты странный, Каулитц, – сказала она. – Знаю. – Он встал, подошёл к ней. – Но ты всё ещё здесь. Она смотрела на него. На его влажные волосы, на капли воды, стекающие по шее и исчезающие за воротом футболки, на то, как ткань облегает плечи, обрисовывая мышцы, о которых она раньше не задумывалась. Он был красивым. Не той глянцевой красотой, к которой она привыкла, а настоящей, с тенями под глазами, с пирсингом, с мозолями на пальцах, с едва заметным шрамом на острых скулах. Живой, осязаемый, опасный. И совершенно ей не принадлежащий. Пока что. – Покажи мне дом, – сказала она. Том взял её за руку и повёл. Они прошли по первому этажу: гостиная с камином, в котором никогда не горел огонь, кухня с огромным островом из тёмного дерева, маленькая столовая, где на столе стояла ваза с живыми цветами - ромашками, простыми, полевыми, которые он, наверное, купил сам, потому что в этом доме не было прислуги. Мэдди заметила, что холодильник почти пуст, лишь пара банок энергетика, бутылка воды, лимон. Он не жил здесь. Он просто иногда приезжал и напоминал себе, что у него есть дом. На втором этаже была его спальня: большая, с кроватью из тёмного дерева, с окнами от пола до потолка, выходящими на сад. Звёзды уже зажигались на небе, просачиваясь сквозь листву деревьев, создавая на полу причудливые тени, похожие на кружево. В комнате пахло деревом, лавандой и им. Тем самым запахом, который она запомнила в первую встречу. Табак, кожа, что-то древесное, немного сладкое, как карамель. Запах, от которого кружилась голова, даже когда Том стоял в другом конце комнаты. На стенах висели фотографии - старые, чёрно-белые, снятые явно не профессиональным фотографом. Том с Биллом в детстве, с разбитой губой и счастливыми глазами, оба в одинаковых пижамах, обнявшись на диване. Том на сцене, с гитарой, с откинутой головой, мокрый от пота, с закрытыми глазами - кадр, пойманный в тот момент, когда он не играл, а жил музыкой. Том, спящий в студии, уронив голову на пульт, сжавшись в неудобной позе, но выглядещий спокойным, как ребёнок, пока Георг ставит ему рожки. Всё это было жизнью, настоящей, без фильтров, без постановки. Мэдди рассматривала их, чувствуя, как внутри что-то сжимается, не больно, а почти приятно, как будто кто-то гладит её по сердцу шершавой ладонью. – Ты скучаешь по этому? – спросила она, кивая на фотографии. – По чему? – По тому времени, когда всё было проще. – Оно никогда не было простым, – ответил он, подходя ближе. – Просто я тогда не знал, чего боюсь. – А теперь знаешь? Том взял её за плечи, разворачивая к себе. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только воздухом, который становился всё плотнее, всё горячее, насыщаясь электричеством, которое всегда возникало между ними, когда они оказывались слишком близко. – Теперь знаю, – сказал он, и его голос стал ниже, почти шёпотом. – Я боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что это был всего один раз. Боюсь, что ты посмотришь на меня, как все остальные, и увидишь только клоуна. – Я не вижу клоуна, – сказала она. – Я вижу тебя. И это страшнее. Секунда. Две. Три. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Она видела, как расширились его зрачки, как дрогнули мышцы на его челюсти, как он задержал дыхание. Он ждал. Не нападал, не требовал, просто ждал, предоставляя ей право сделать первый шаг. И она сделала. Мэдди шагнула вперёд и поцеловала его сама. Не агрессивно, не с той злой страстью, которая была в лифте, а иначе. Глубоко, медленно, пробуя его губы на вкус, чувствуя под пальцами его шею, влажную после душа, горячую, с бьющимся где-то глубоко пульсом. Том замер на секунду, удивлённый, что она начала первой, а потом его руки сжали её талию, притягивая вплотную. Поцелуй стал глубже, жаднее, языки сплелись, дыхание смешалось. Том подтолкнул её назад, к стене, не отрываясь от губ. Мэдди стукнулась спиной о прохладную штукатурку, и это было приятно - контраст между жаром его тела и холодом стены. Его руки скользнули под её толстовку, пальцы пробежали по животу, выше, к рёбрам, к груди. Он сжал её грудь через кружево бюстгальтера, и Мэдди выгнулась, впуская его прикосновения глубже, требуя больше. – Сними это, – сказала она, хватая его за ворот футболки. Том стянул футболку через голову одним движением, и Мэдди увидела его тело в свете луны: широкие плечи, выделяющиеся ключицы, линии мышц – он был не перекаченным качком, а подтянутым, с умеренной мышечной массой. Кожа слегла загорелая под лучами жаркого калифорнийского солнца. – Твоя очередь, – сказал он, хватая её толстовку. Мэдди подняла руки, позволяя стянуть кофту через голову. Том отбросил её в сторону и замер, разглядывая Мэдди в одном кружевном бюстгальтере, при свете луны. Его взгляд был тяжёлым, почти физическим, скользил по её ключицам, по груди, по животу, и там, где он останавливался, кожа начинала гореть. – Боже, какая ты... – сказал он хрипло, не отводя глаз. Слова ударили сильнее, чем прикосновения. Мэдди привыкла к комплиментам - пустым, дежурным, которые мужчины разбрасывали, как монетки нищим. Но в его голосе не было фальши. Только жадное, почти благоговейное восхищение, от которого у неё подкосились колени. Том подхватил Мэдди под бёдра, приподнимая, и она обхватила его ногами, чувствуя, как его эрекция давит сквозь тонкую ткань спортивных штанов. Он пронёс её через комнату к кровати и опустил на кровать небрежно, жёстко, так, что матрас прогнулся под её весом, и в ту же секунду Том навис над Мэдди сверху, вжимая в простыни своим телом. Горячим, тяжёлым, требующим. Мэдди застонала от ощущения его веса, его запаха, его губ, которые уже впивались в её шею, кусали, лизали, оставляя влажную дорожку от уха до ключицы. – Я хочу тебя всю, – прорычал он в её кожу. – Каждый сантиметр. Его слова отзывались где-то внизу живота тупой, пульсирующей болью желания. Она запустила пальцы в его брейды, натягивая, заставляя поднять голову и посмотреть на неё. – Тогда не останавливайся. Том улыбнулся той самой наглой, опасной улыбкой, от которой у неё в первый раз загорелись щёки, а потом его рот двинулся ниже. По шее, по груди, по животу, оставляя за собой мокрые следы и лёгкие укусы, которые заставляли её выгибаться и хвататься за простыни. Когда Том добрался до кружева бюстгальтера, то просто сорвал его, не расстегнул, а рванул, так, что тонкие нитки порвались, и её грудь оказалась открыта прохладному ночному воздуху и его жадным глазам. – Ты с ума сошёл? – выдохнула она, когда его рот накрыл её сосок. Том не ответил. Потому что его язык уже описывал круги вокруг затвердевшего бугорка, а пальцы второй руки сжимали вторую грудь, не слишком нежно, почти грубо, но именно эта грубость заставляла её терять контроль. Она вцепилась в его плечи, вжимаясь в него бёдрами, чувствуя, как его член давит на неё через ткань. Том отстранился, тяжело дыша. Его глаза в темноте горели как угли. – Сними штаны, – приказал он. Не просьба, а приказ, не терпящий возражений. Мэдди, не думая, стянула джинсы вместе с бельём - быстро, нетерпеливо, отбрасывая их на пол, туда же, где уже валялись толстовка и разорванный бюстгальтер. Том смотрел на неё, на её раздвинутые бёдра, на бегущие по коже мурашки, на то, как она лежит перед ним - полностью обнажённая, уязвимая, не защищённая ничем, кроме собственного желания. – Любуешься? – спросила она с вызовом. – Не могу оторваться, – ответил он, стаскивая с себя штаны вместе с боксерами. Его член стоял, твёрдый, напряжённый, с блестящей капелькой на головке. Мэдди смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в предвкушении. Она хотела его. Не как победу, не как доказательство чего-то. Просто хотела - животным, первобытным желанием, которое не требовало оправданий. Том лёг между её бёдер, раздвигая их шире, и она почувствовала его дыхание там, в самом чувствительном месте. Горячее, рваное, сводящее с ума. – Ты не представляешь, как долго я этого хотел, – прошептал он, глядя на неё снизу вверх. – Тогда сделай это. Том наклонился, и его язык коснулся её клитора. Мэдди выгнулась, вцепившись в его волосы. Он двигался медленно, лениво, сначала только кончиком языка, описывая круги, дразня, не давая достаточно. Она дёрнула его за брейды, заставляя углубиться, и он усмехнулся, - она почувствовала вибрацию на своей коже, - но послушался. Его язык стал настойчивее, двигался широкими мазками, втягивал клитор в рот, посасывал, отпускал, снова втягивал. Мэдди забыла, как дышать. Она сжимала его голову бёдрами, не стесняясь, не пытаясь контролировать свои стоны, которые становились всё громче, отчаяннее. Том не торопился. Он ласкал её ртом долго, бесконечно, доводя до грани и отступая, каждый раз заставляя её умолять. – Пожалуйста...– выдохнула Мэдди. – Что? – спросил он, отрываясь на секунду. – Не останавливайся. Том улыбнулся, Мэдди видела эту улыбку в лунном свете, влажную, грязную, прекрасную, и он снова припал к ней ртом. Его язык приник ближе, двигаясь глубоко, ритмично, и она закричала - негромко, сдавленно, кусая собственную ладонь. Он отвёл её руку, переплетая свои пальцы с её, прижимая к кровати. – Я хочу слышать тебя, – сказал он. – Всю. Том вошёл в неё пальцем - одним, потом двумя, двигая ими в такт языку. Мэдди кончила с его именем на губах громко, разрываясь между криком и стоном, чувствуя, как спазмы сотрясают её тело, как она сжимается вокруг его пальцев, как мир сужается до одной точки - его рта на ней, его руки, сжимающей её пальцы. Том дал ей отдышаться несколько секунд, не больше. Потом поднялся, навис над ней, и она почувствовала головку его члена у своего входа - горячую, твёрдую, пульсирующую. – Смотри на меня, – сказал он. – Не закрывай глаза. Она смотрела, как он медленно, очень медленно, вошёл в неё. Заполнил её полностью, до конца, так глубоко, что она выгнулась, впиваясь ногтями в его спину. Том замер на секунду, давая ей привыкнуть, его лицо было напряжённым, почти страдающим - он явно держался из последних сил. – Двигайся, – прошептала она, обхватывая его лицо ладонями. – Не останавливайся. Он начал двигаться. Сначала медленно, глубокими толчками, от которых у неё темнело в глазах. Каждое движение отдавалось внутри неё электрическими разрядами, заставляя сжиматься вокруг него, принимать его глубже, ещё глубже. Потом он ускорился. Ритм стал жёстче, агрессивнее, и Мэдди не узнавала себя: она царапала его спину, кусала его плечо, стонала так громко, что, наверное, было слышно в саду. – Сильнее, – прохрипела она. Том схватил её за бёдра, задирая их выше, меняя угол так, что каждый толчок ударял прямо в нужную точку. Она застонала отрывисто, сдавленно, чувствуя, как вторая волна оргазма накатывает быстрее первой, не оставляя времени на передышку. – Со мной, – потребовал он. – Кончай со мной. Его голос был низким, рваным, с хрипотцой. Он вбивался в неё всё быстрее, всё глубже, и Мэдди чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как напрягаются все его мышцы, как он теряет контроль - последний, который так старательно удерживал. Она кончила второй раз, когда он кончил сам, её тело сжалось вокруг него, удерживая внутри, не отпуская, пока мышцы сокращались вокруг него. Том едва успел выйти из неё, с низким стоном изливаясь ей на живот, и опустился на неё, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её шею. Его сердце билось так быстро, что казалось, ещё немного и оно выскочит из груди. Они лежали - вспотевшие, спутанные, сбившиеся, не в силах пошевелиться. Простыни под ними сбились в комок, подушки разлетелись по всей кровати. В комнате пахло сексом остро, сладко, невыносимо интимно. Том поднял голову первым. Посмотрел на неё, на спутанные волосы, на раскрасневшееся лицо, на следы от укусов на шее и груди, которые уже начинали темнеть. – Ты как? – прошептал он. Голос был хриплым, чужим. – Никогда так не было, – ответила она честно. – Ни с кем. Том улыбнулся. Не нагло, не самодовольно. Как-то по-другому - растерянно, почти благоговейно. Перекатился на бок, притягивая её к себе, потянулся за салфетками, чтобы стереть собственные следы с её тела, а затем укутал Мэдди в одеяло, в свои руки, в своё тепло. – Останься, – попросил он. – Останусь. Мэдди лежала, прижавшись к нему, слушая, как его сердце постепенно замедляется, как дыхание становится ровнее. Где-то за окном стрекотали сверчки, где-то в доме тикали часы. В этих звуках не было белого шума, не было пустоты. Было только присутствие - его руки, обнимающие её за талию, его нос, зарытый в её волосы, его губы, которые иногда, с лёгкой ленцой, целовали её в плечо, в затылок, в макушку. – Ты не уйдёшь утром? – спросил он, уже засыпая. – Не уйду. – Обещаешь? – Обещаю. Она не знала, умеет ли выполнять обещания. Но сегодня, в его кровати, в его доме, пахнущем лавандой и ним, она хотела научиться. Том заснул первым. Она долго смотрела на его лицо: расслабленное, беззащитное, с длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы. Потом закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, первый раз в этом доме, но не последний, как она почему-то знала. Под утро Мэдди проснулась от того, что Том пошевелился, притянул её ближе, утыкаясь носом в шею, и что-то прошептал по-немецки. Тихо. Нежно. Так, как шепчут самые важные слова, которые боятся произнести вслух. Она не спросила, что он сказал. Потому что знала, что когда-нибудь он скажет это снова. И на этот раз она будет готова понять.