Сладкий яд

Утро началось с того, что Мэдди открыла глаза и увидела его лицо. Том спал на другом конце дивана, свернувшись в неудобную позу, под пледом, который сполз на пол. Брейды растрепались, одна прядь упала на лицо, и он дышал ртом, потому что нос, кажется, был заложен. Он выглядел по-домашнему. Красивый в своей нарочитой небрежности, не опасный с прищуренными глазами и наглой усмешкой, а просто спящий парень, который вчера сказал, что он без неё, как гитара без струн. Мэдди смотрела на него, не двигаясь, боясь, что любой звук разбудит его. Внутри было странное, непривычное чувство. Не тепло, нет, скорее лёгкое недоумение, как будто она смотрела на чужую жизнь, в которой у неё не было права находиться. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на полу золотистые полосы; пыль танцевала в лучах света, поднимаясь с ковра каждый раз, когда на соседней улице проезжала машина; запах кофе, который она сварила час назад и выпила уже две чашки, смешивался с запахом его сигарет - они всё ещё висели в воздухе, въевшиеся в шторы, в диван, в её волосы. Мэдди сидела на полу, прислонившись спиной к стене, с пустой кружкой в руках, и чувствовала, как медленно, очень медленно, внутри неё просыпается что-то, чему она не давала имени. Том проснулся через час. Открыл глаза, поморщился от света, провёл рукой по лицу, увидел её, сидящую на полу, с кружкой в руках, в старой футболке, которую он уже видел, и замер. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой только гулом кондиционера. – Ты не спишь? – спросил он хрипло. – Сплю. Мне снится, что ты задаёшь глупые вопросы. Он усмехнулся, сел, потянулся, хрустнув шеей. Плед окончательно сполз на пол, обнажая его футболку, задравшуюся до живота. Полоска загорелой кожи, выделяющиеся в свете плавные линии мышц. Мэдди заставила себя отвести взгляд. – Кофе? – спросила она, вставая. – Да. Она пошла на кухню, включила кофеварку. Пока машина урчала, Мэдди стояла у окна, смотрела на двор - пустой, залитый утренним солнцем, с пожухлой травой и одинокой пальмой посередине. Кто-то выгуливал маленькую, белую собаку, которая лаяла на каждую пролетающую птицу. Обычная жизнь, которой у неё никогда не было. Том вошёл на кухню через минуту. Остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку. – Ты вчера рисовала, – сказал он. – Я видел краски на пальцах. – Я всегда рисую, когда не могу уснуть. – Что на этот раз? – Небо. – Она повернулась к нему. – Тёмное, с золотыми искрами. Как город ночью. Он подошёл ближе, взял её за руку, поднёс к лицу. Рассматривал её пальцы - красивые, тонкие, с засохшей под аккуратными ногтями синей и золотой краской. – У тебя руки художника, – сказал он. – Ими можно не только рисовать. – Не начинай, Каулитц. – Я не начинаю. – Он отпустил её руку. – Я просто говорю, что ты красивая. Даже когда не спишь всю ночь и выглядишь как зомби. Кофеварка щёлкнула, и Мэдди отвернулась, чтобы налить напиток в кружки. Спиной чувствовала его взгляд - тяжёлый, изучающий, но без обычной пошлости. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или в последний раз. Она не могла понять. Они пили кофе на диване, сидя на разных концах, как в тот первый раз, когда он приехал к ней ночью посмотреть на рисунки. Тогда между ними было напряжение, игра, желание уколоть побольнее. Сейчас было что-то другое. Тишина, в которой не нужно было прятаться. Присутствие, которое не требовало оправданий. – Ты должна поесть, – сказал Том, глядя в кружку. – Я не голодна. – Ты всегда не голодна. – Он посмотрел на неё. – Но тебе нужно. Ты и так худая как спичка. – Я всегда была худой. – Раньше ты была худой, потому что нюхала дрянь. А сейчас ты худая, потому что забываешь есть. Это разные вещи. Мэдди промолчала, потому что он был прав. Опять. Его способность видеть её насквозь пугала, и в то же время - успокаивала. Как будто кто-то наконец взял на себя труд разобраться в её механизмах, не требуя инструкции. Том ушёл в десятом часу. Натянул на себя зип-худи, зашнуровал кроссовки, задержался у двери. – У меня репетиция в двенадцать, – сказал он. – Но я могу остаться. – Не нужно. – Ты уверена? – Я всегда уверена, Каулитц. Даже когда ошибаюсь. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом шагнул ближе, поднял руку и провёл пальцем по её щеке почти невесомо, так легко, как будто боялся оставить след. – Ты не ошибёшься, – сказал он. – Не со мной. Когда Том ушёл, Мэдди осталась стоять у закрытой двери, прижимая к груди пустую кружку, и чувствовала, как на щеке, там, где он коснулся, разгорается тепло. Остаток дня она провела в странном, полусонном состоянии. Смотрела телевизор, не включая звук, перекладывала книги с места на место, подошла к шкатулке, открыла, посмотрела на пакетики, которые целых двадцать один день лежали нетронутыми. Белые, спокойные, мёртвые. А потом закрыла шкатулку, откладывая её подальше, словно она была разносчиком смертельного вируса. В шесть вечера пришло сообщение от Энни. Энни: Как ты? Мэдди: Жива. Энни: Это хорошо. Сегодня будет вечеринка у Джея в Малибу. Поехали, тебя нужно вытащить из дома. Мэдди: Не хочу. Энни: Знаю. Поэтому и поедем, иначе стухнешь. Мэдди не стала спорить. Оделась в чёрные джинсы, короткий белый топ, накинула кожаную куртку. Волосы оставила распущенными, макияжа почти не было, только тушь и блеск для губ. В зеркале на неё смотрела девушка, которую она почти не узнавала. Не ледяная королева из пентхауса «Шато», не идеальная дочь с ужина у сенатора. Просто девушка. Уставшая, но живая. Малибу встретило её запахом океана и прохладным ветром, который пах солью и водорослями. Дом Джея стоял на скале, с огромными окнами, выходящими на закат. Внутри было полно людей - знакомых, незнакомых, красивых, пустых. Музыка, смех, звон бокалов - всё это слилось воедино, в яркий оркестр звуков, которые хотелось бы заткнуть. Мэдди взяла шампанское, встала у окна и стала смотреть на океан. Вода была тёмной, почти чёрной, с серебристой дорожкой от луны, которая дрожала на поверхности, как живая. – Ты стоишь у окна и делаешь вид, что тебе здесь не скучно, – сказала Энни, подходя сзади. – Я тебя знаю. – Мне скучно везде, – ответила Мэдди. – Это не зависит от места. – А от человека? Мэдди обернулась. В двух шагах от неё, прислонившись к стене, стоял Том. Она не знала, как долго он за ней наблюдал, минуту или час. В полумраке его лицо казалось чужим, но глаза, чёрные и глубокие, были теми же. – Ты здесь как?.. – спросила она. – Билл знаком с Джеем. Пригласил всю группу. – Он пожал плечами. – Я не знал, что ты будешь. – Я тоже не знала. Они смотрели друг на друга, не двигаясь. Энни деликатно исчезла, растворившись в толпе, оставив их вдвоём у окна, за которым шумел океан. Где-то играла музыка - тихая, меланхоличная, не в такт их дыханию. – Ты сегодня вновь не приняла, — сказал он. – Откуда знаешь? – По глазам. Они ясные, а раньше были мутные. – Ты слишком много на меня смотришь. – Недостаточно. Том шагнул ближе. Теперь их разделял только ветер, врывающийся в приоткрытое окно, запах соли и лунный свет, который делал их тени длинными и причудливыми. – Я не умею быть с кем-то, – сказала она. – Я даже с самой собой не умею быть. – Научимся вместе, – ответил он. – Или не научимся, но хотя бы попробуем. Она не ответила. Отвернулась к окну, к океану, к луне, которая отражалась в тёмной воде, как разбитое зеркало. – Ты боишься, – заметил он. – Не боюсь. – Врёшь. – Может быть. – Она повернулась к нему. – Но это не отменяет того, что я здесь стою и разговариваю с тобой, хотя должна бы послать тебя подальше и забыть номер. – Почему не посылаешь? Она долго смотрела на него. На его брейды, на пирсинг, на крошечный, почти незаметный шрам на скуле, который она заметила ещё в первый вечер. На то, как он кусал нижнюю губу нервно, почти по-детски. На его пальцы, сжимающие бокал с виски. – Потому что ты единственный, кто не сказал мне «продолжай в том же духе», когда я перестала принимать. Ты единственный, кто не пытается меня спасти. Ты просто... рядом. И этого достаточно. Пока что. Том кивнул, как будто понял что-то, что не нужно было объяснять словами. Поставил бокал на подоконник, взял её за руку. Не для того, чтобы увести. Просто чтобы держать. Они стояли у окна, глядя на океан, пока вечеринка за их спинами шумела, люди смеялись, жили своей жизнью. А у Тома и Мэдделин была своя жизнь - тихая, тёмная, полная трещин и невысказанных слов. Но в ней было что-то, чего не было раньше. Присутствие, дыхание в такт друг другу, тепло чужой ладони. В час ночи Мэдди поехала домой. Одна. Энни подцепила симпатичного парнишку, поэтому Мэдди сама настояла, чтобы подруга повеселилась. Том остался - Билл был пьян, и его нужно было отвезти в отель. Мэдди не просила её проводить, он и не предлагал. Поцелуй на прощание был коротким, сухим, почти невесомым, как прикосновение ветра. Дома она не стала пить, не стала принимать. Просто разделась, легла на диван и уставилась в потолок. Семь змей. Сегодня Гордыня спала, а Похоть извивалась в такт её дыханию. Она достала телефон. Мэдди: Ты дома? Том: Почти. Билл уснул в такси, пришлось его тащить на себе. Мэдди: Ты хороший брат. Том: Я хороший человек, когда хочу им быть. Мэдди: А со мной ты хочешь? Том: С тобой я хочу быть всем. Даже тем, кем не умею. Она долго смотрела на экран. Потом набрала его номер. Он ответил после первого гудка. – Ты чего? – спросил Том. В голосе слышалась усталость и что-то ещё - удивление, наверное. Мэдди никогда не звонила ему. – Хочу слышать тебя. – Она замолчала. – Не говори ничего. Просто дыши. Он молчал. Она слышала его ровное, глубокое дыхание. Где-то на заднем плане шумел город, в её квартире гудела вентиляция. Они молчали. И в этом молчании не было пустоты, только понимание друг друга без слов. Мэдди было легче уже от того, что он просто был где-то там, по другую сторону звонка. – Спокойной ночи, Кейни, – сказал он через пять минут. – Спокойной ночи, Том. Она сбросила вызов, убрала телефон под подушку и закрыла глаза. Перед тем как провалиться в сон, она подумала: «Я не знаю, что мы делаем. И не знаю, чем это закончится. Но сегодня мне не страшно».