Дочь Фермера

Ночь наполнена тихим, размеренным стрекотанием сверчков, доносящимся с полей за фермерским домом. Лунный свет проникает в открытые окна, освещая края кружевных белых занавесок, которые колышутся на ветру, бледные и призрачные на фоне темноты снаружи. Мягкое, теплое сияние исходит от ламп, расставленных в каждом тихом уголке дома, окрашивая обшарпанные стены в золотистые тона и отбрасывая длинные тени. На кухне мир кажется меньше. Я стою у стола и нарезаю поджаренный хлеб на аккуратные маленькие кусочки, аккуратно складывая их в небольшую плетеную корзинку. Джимми стоит рядом и вытирает влажные руки тряпкой. Кэрол за столом посыпает солью и перцем еще дымящееся мясо, ее руки почти незаметно дрожат от усталости. На кухне почти тихо. Я слышу все: скрежет ножа по дереву, тихое позвякивание специй в банке, тихие вздохи, которые мы все пытаемся скрыть. В этой тяжелой тишине каждый вздох кажется слишком громким. Входная дверь со скрипом открывается на петлях, и этот глухой звук эхом разносится по коридору. Раздаются шаги, тяжелые ботинки скребут по потертым деревянным половицам. Я беру корзину с хлебом и выхожу из кухни, направляясь в столовую, где уже собрались все остальные. Стол накрыт наполовину, стаканы наполнены водой, столовые приборы тихо позвякивают о тарелки, пока люди рассаживаются по местам. Негромкие разговоры одновременно успокаивают и мучают. Шейн и Андреа входят в комнату, и Андреа опускается на стул. «Они уже должны были вернуться». - Да, - отвечает Шейн, тяжело опускаясь на стул рядом с ней. Они просто где-то спрятались. Завтра с утра поедем туда. Я перекладываю корзину из руки в руку, прижимая ее к груди. Мне не нравится, что их так долго нет. Рик, Гленн, папа. Каждая минута без них это еще одна нить, которая рвется внутри меня. Интересно, где они. Интересно, нашли ли они папу, сидят ли они в каком-нибудь тёмном заброшенном месте и ждут восхода солнца. Интересно, в безопасности ли они. Интересно, живы ли они. И где-то в глубине души, где холоднее и жесточе, чем мне хотелось бы признавать, я задаюсь вопросом, вернутся ли они вообще когда-нибудь. Патриция, легко ступая, проходит мимо меня и ставит миску с зеленой фасолью на край обеденного стола между Шейном и Андреа. Миска тихо звенит о дерево едва различимый звук в напряженной обстановке. Шейн откашливается, берет щипцы и неуклюже перекладывает горку стручковой фасоли на свою тарелку. Спасибо, хрипло говорит он, не поднимая глаз. - Не за что, сухо и отрывисто произносит Патриция. Я вижу это по плотно сжатым губам, по тому, как быстро она отступает. Он ей не нравится. Совсем не нравится. И я ее не виню. Он и мне не нравится. Кэрол следует за ней, держа в руках еще одно дымящееся блюдо, и ставит его на стол, тихо бормоча: «Вот, держите». Она получает несколько шёпотных «спасибо» в ответ, но все это звучит фальшиво, как будто никто не замечает, сколько труда вложено в этот ужин. Я иду дальше в столовую, все еще с корзиной хлеба в руках, но не успеваю сделать и пары шагов. Мои ноги останавливаются, словно они знают что-то, чего не хочет знать моя голова. Это неправильно. Неправильно ужинать, когда Бет наверху, лежит на кровати, горит в лихорадке, не двигается и не разговаривает. Я проскальзываю за кресло Мэгги и аккуратно ставлю корзинку перед ней, на секунду положив подбородок ей на макушку, как делала, когда была маленькой и она была для меня всем. Шейн, сидящий во главе стола, наклоняется вперед и обращается к Карлу так, словно пытается собрать мальчика по кусочкам с помощью слов. «Карл, я хочу, чтобы ты держался молодцом, ясно? Твой старик самый крепкий сукин сын из всех, кто...» Патриция резко обрывает его, и ее властный голос разносится по комнате. «В доме не ругаются». В ее тоне чувствуется тяжесть, тихая обида, которую она даже не пытается скрыть. После этих слов она выпрямляется, словно бросая ему вызов. - Прости, бормочет Шейн, но по его тону не скажешь, что он действительно сожалеет. Из кухни доносится голос Кэрол. «Лори, ужин готов!» кричит она, но ответа не следует. «Ее там нет», - говорит Мэгги. «Где она?» - спрашивает Дейл, нахмурив брови. За столом повисает странная тишина, тяжелая и внезапная, как одеяло, накинутое на огонь. Я чувствую, как в воздухе сгущается напряжение, как всех постепенно охватывает холодное осознание. «Карл, когда ты в последний раз видел свою маму?» спрашивает Шейн, понизив голос и став серьёзнее. - Сегодня днём, — отвечает Карл. Его тихий голос звучит уверенно, но неуверенно. «Она беспокоилась за Рика. Попросила меня присмотреть за Карлом», добавляет Андреа. «Она пошла за ними?» напряжённо спрашивает Дейл. «Она этого не говорила», быстро отвечает Андреа, словно боясь спровоцировать цепную реакцию. Не паникуйте, резко вставая, говорит Шейн. Его стул громко скрежещет по полу. Он где-то здесь. Он выходит из комнаты, и остальные следуют за ним, как овцы за пастухом. Мэгги тоже встает, и мне приходится отойти, чтобы дать ей место. Она бросает на меня быстрый, почти виноватый взгляд и спешит за остальными. В мгновение ока столовая пустеет, и стук их ботинок и туфель стихает в других частях дома. И вот мы здесь. Остались одни. Я, Джимми, Патриция и Кэрол те, кто готовил, убирал, накрывал и вкладывал в этот ужин все свое немногое утешение, - стоим вокруг полупустого, полузабытого стола. Никто из нас не произносит ни слова. Нам и не нужно. Все видно по тому, как мы смотрим на еще теплые тарелки и стаканы с водой, от которых поднимается пар. По тому, как мы стоим на месте, не спешим за остальными и не бросаем ужин, который так старались спасти от хаоса. «Пойду проверю Бет», — бормочу я, уже отворачиваясь от стола, готовая ускользнуть, пока меня не остановили. Но не успеваю я сделать и шагу, как чувствую, как рука Джимми легко обхватывает мою. «Ты не будешь есть?» спрашивает он, когда я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Он хмурится, а его голос звучит мягко, словно он боится надавить. «Я не голоден», отмахиваюсь я, высвобождая руку. Его рука безвольно падает. «Ты не ела весь день», замечает он, не упуская этого из виду. В его голосе нет упрека, только беспокойство, которое пытается удержать тебя от ошибок, даже если ты этого не хочешь. - Ну и Бет тоже, огрызаюсь я резче, чем хотела, но ничего не могу с собой поделать. Слова горькие на вкус. Он открывает рот, словно хочет возразить, но не издает ни звука. Не дожидаясь ответа, я прохожу мимо него и поднимаюсь по лестнице, стуча ботинками по ступенькам сильнее, чем нужно. Я крепче сжимаю перила, поднимаясь по лестнице, и чувствую, как знакомое чувство вины сдавливает мне грудь. Бет наверху, лежит неподвижная, как мертвая, а я должен сесть ужинать, как будто все в порядке? Как будто мир не трещит по швам? Я не заслуживаю того, чтобы есть. Я не заслуживаю того, чтобы сидеть за столом и набивать живот теплой едой, пока Бет даже глаз не может открыть. Я поем, когда Бет поест. Я посплю, когда Бет поспит. А до тех пор у меня нет времени. Все просто. Когда я поднимаюсь по лестнице, Джимми окликает меня уже более мягким, умоляющим голосом. «Лия, давай... Ты тоже должна о себе позаботиться». Я останавливаюсь на верхней ступеньке, все еще держась за перила, сердце болезненно колотится в груди. Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. На мгновение воцаряется долгая тишина. Я представляю, как Джимми неловко топчется у подножия лестницы, не зная, что сказать, как исправить ситуацию, потому что некоторые вещи просто невозможно исправить. «Думаешь, Бет хотела бы, чтобы ты так себя мучил?» пытается он сказать, и теперь его голос звучит почти мягко. «Неважно, чего бы хотела Бет. Она ничего не может хотеть, пока не проснется.» -бормочу я скорее себе под нос, чем ему. Джимми больше не спорит. Он знает, что я права. Он просто смотрит на меня, и его молчание говорит громче любых слов. Я исчезаю в коридоре, и меня поглощают тени дома, пока я возвращаюсь к Бет. Я иду по коридору, половицы тихо скрипят под моим весом, каждый шаг тяжелее предыдущего. Я чувствую, что за мной кто-то идет, слышу мягкие шаги человека, который не хочет меня спугнуть. Мои плечи напрягаются, грудь сжимается от усталости, разочарования, печали и чувства вины, такого сильного, что оно словно сдавливает мне горло. «Джимми, оставь меня в покое», бормочу я, и мой голос срывается от напряжения, вызванного тем, что я не могу сказать вслух. Я резко оборачиваюсь, готовая наброситься на него, но передо мной стоит не Джимми. Это Патриция. Только не Джимми, мягко говорит она, поднимая руки в защитном жесте. В ее глазах нет осуждения, разочарования, только терпение и забота. Мой гнев мгновенно улетучивается. Я чувствую себя разбитым, чувство вины терзает меня сильнее, чем голод. - Прости, бормочу я, глядя на свои ботинки. Она подходит ближе, слегка наклонив голову набок, как мать, которая пытается получше рассмотреть плачущего ребенка. «Ты в порядке, милая?» спрашивает она низким, мягким, как хлопок, голосом. «Я не видела тебя такой с тех пор, как... Ну, с тех пор, как умер Шон». При упоминании Шона у меня перехватывает дыхание. Такое ощущение, что я теряю всех своих братьев и сестер одного за другим, и все началось с Шона. Я смотрю в пол, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся ребенок. «Мне кажется, я всех теряю», шепчу я. Мой голос звучит так тихо, что его едва можно расслышать. «Я потеряла маму и Шона. Теперь... папы тоже нет. И Бет...» - мой голос срывается, когда я произношу ее имя. Я не могу его произнести. Не могу заставить себя произнести это слово. Патрисия молчит. Она просто сокращает расстояние между нами и обнимает меня. Она прижимает меня к своей груди, словно пытаясь защитить от всего мира. И я ей позволил. Даже не раздумывал. В тот момент, когда она обнимает меня, плотину прорывает. Из моего горла вырывается рыдание. Слезы текут по щекам, капая на ее рубашку. Мое тело дрожит в ее объятиях. «Все в порядке, детка. Выдохни», шепчет Патрисия, поглаживая меня по спине. Я прижимаюсь к ней, уткнувшись лицом в ее плечо, как раньше делала с мамой, когда начиналась гроза и окна фермерского дома тряслись. От Патрисии пахнет свежевыстиранным бельем и едва уловимым запахом антисептика, и это так сильно напоминает мне о доме, что на душе становится еще тяжелее. Она мне почти как мать.. «Я не знаю, как жить без них, выдавливаю я сквозь рыдания. Я не знаю, как просто... продолжать жить». Патриция отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить мое заплаканное лицо своими грубыми, натруженными руками. Она смотрит мне прямо в глаза, ее собственные слегка блестят. "Тебе не обязательно все время быть сильной, Сесилия", говорит она. Ее голос тверд, но добр. "Ты не должна быть никем, кроме той, кто ты есть. Причинять боль это часть любви к кому-то. Это просто цена, которую мы платим. Но ты, ты все еще здесь. Это значит, что ты уже сильнее, чем думаешь. Я мотаю головой и шмыгаю носом. «Но что, если Бет...» у меня перехватывает Дыхание. Патриция ласково гладит меня по голове, убирая волосы с моих влажных щек, как делала мама, когда у меня поднималась температура. «Мы не будем так думать, милая. Бет все еще борется. Она все еще здесь». Ее голос как теплый мед, пролившийся на израненную душу. Он не избавляет от боли, но успокаивает, делает ее терпимой. «Ты хорошая сестра, добавляет она, нежно вытирая свежую слезу большим пальцем. И что бы ни случилось, она знает, что ты рядом. Она чувствует это, даже если не может сказать». Я киваю, слезы все еще текут, но уже не так сильно. Я еще немного прижимаюсь к ней, мне нужно чувствовать, что рядом есть кто-то надежный, кто-то, кто не исчезнет, если я моргну. Патрисия обнимает меня крепче и прижимается подбородком к моей макушке. «Ты не одна, Силла», шепчет она, и я ей верю. Пусть и ненадолго, но я ей верю. Патриция обнимает меня за плечи, и мы медленно идем по коридору. Она не торопит меня. Она подстраивается под мой темп, словно знает, что если пойдет слишком быстро, я снова расклеюсь. В доме стало так тихо, что даже больно. Каждый скрип половиц, каждый шорох ветра в открытых окнах кажутся громче, чем должны быть, словно весь мир затаил дыхание. Когда мы подходим к двери моей комнаты, я медлю, и моя рука зависает над дверной ручкой. Я боюсь того, что могу увидеть внутри. Или, что еще хуже, того, чего могу не увидеть. Патрисия это чувствует. Она слегка сжимает мое плечо. «Давай, детка, говорит она едва слышно. Она ждет тебя». Я с трудом сглатываю и поворачиваю ручку. В комнате полумрак, единственный источник света маленькая лампа в углу, отбрасывающая на все вокруг мягкое сияние. Бет лежит там же, где я ее оставил: светлые волосы разметались по подушке, кожа бледная и неподвижная. Я быстро пересекаю комнату, ноги сами несут меня, и опускаюсь на матрас рядом с ней. Я беру ее за руку и осторожно переплетаю наши пальцы. Она все еще теплая. Не горячая, как раньше, но и не холодная. Патриция бесшумно ходит по комнате, ее шаги едва различимы. Она берет с тумбочки свежую салфетку и опускает ее в миску с прохладной водой. Я смотрю, как она аккуратно выжимает ее, и вода с тихим плеском стекает обратно в миску. Она садится на стул с другой стороны кровати и начинает медленно и осторожно протирать лоб Бет, словно прикасаясь к чему-то священному. «Тебе не обязательно сидеть здесь одной всю ночь, говорит Патриция через некоторое время, не отрываясь от работы. Я останусь с тобой». Она отводит волосы Бет от лица с той же нежностью, с какой сделала это со мной в коридоре. Я и не подозревала, как сильно мне этого не хватало. «Ты хорошо о ней заботишься, тихо говорит Патрисия, глядя на меня. Лучше, чем большинство взрослых». Я качаю головой, смахивая нахлынувшие слезы. «Мне кажется, этого недостаточно». - Да, - твердо говорит она. Твоей любви достаточно. Она это чувствует, даже если не может сказать об этом прямо сейчас. Я чуть крепче сжимаю руку Бет, желая, чтобы она почувствовала это. Чтобы знала, что я рядом. Что она не одна. Патриция откидывается на спинку стула и складывает руки на коленях, молча сидя рядом со мной. Она не заставляет меня есть, спать или отходить от Бет. Она просто тихо и спокойно сидит рядом со мной в полумраке. Впервые за весь день мне не кажется, что я тону. Впервые за все время я не чувствую себя такой одинокой. Я смотрю на Патрицию через кровать. «Спасибо», — шепчу я. Она снова улыбается мне нежно, тепло и уверенно, как будто всю жизнь ждала, что в ней будут нуждаться. Как будто я не единственная, кто слишком много потерял и кому нужен кто-то, за кого можно держаться.