Дочь Фермера

Утреннее солнце заливает фермерский дом теплыми золотистыми лучами, окутывая все вокруг туманным светом. За окном нежно поют птицы, их голоса проникают сквозь открытые окна, словно проблески надежды. Я сижу рядом с Бет, там же, где и всю ночь. Я не спал, но не чувствую усталости. Меня терзает страх, что, если я закрою глаза хотя бы на секунду, я проснусь в тишине, где должно быть слышно сердцебиение Бет. Мэгги сидит на краю кровати, нежно положив руку на колено Бет, словно боясь ее отпустить. Патриция стоит рядом, склонившись над матрасом и держа в руках безвольную руку Бет. Дверь тихо скрипит, и мы все поднимаем глаза. В дверном проеме стоит Андреа, еee силуэт вырисовывается на фоне яркого утреннего света. «Как она?» тихо спрашивает Андреа. - Обезвоживание, вздыхает Патриция, в ее голосе слышится усталость и беспокойство. Я поставлю капельницу. Это лучшее, что я могу сделать без помощи Хершела. Она еще раз сжимает руку Бет и выходит из комнаты, половицы скрипят под ее уверенными шагами. «Привет», - шепчет Мэгги Бет, придвигаясь ближе. Ее голос звучит так тихо, словно она боится, что от любого более громкого звука Бет окончательно сломается. Андреа пересекает комнату и осторожно присаживается в изножье кровати, переводя взгляд с меня на Мэгги. «Вам что-нибудь принести?» спрашивает она, обращаясь к нам обеим. Мэгги качает головой. «Нет... просто хотелось бы, чтобы папа был здесь», бормочет она, и ее голос слегка дрожит. Я молчу, просто смотрю на Бет, обводя взглядом ее хрупкую руку. В горле пересохло, и мне кажется, что если я попытаюсь заговорить, то просто сломаюсь. Андреа слегка наклоняется ко мне. «С ней все будет в порядке, мягко говорит она уверенным и успокаивающим голосом, хотя я вижу, что сама она в это не до конца верит. - Тебе просто нужно быть сильной ради нее». Я машинально киваю, но не чувствую себя сильной. Мне кажется, что если кто-то коснется меня слишком сильно, я рассыплюсь в прах. Мэгги тихо посмеивается, едва слышно вздыхает и убирает прядь волос Бет со лба. «Я просто напомнила ей о... да ладно, неважно», говорит она с задумчивой улыбкой. - Нет, нет, - мягко возражает Андреа. Я бы с удовольствием послушала. Мэгги колеблется, словно раздумывая, не будет ли слишком больно озвучить это воспоминание. Но потом она улыбается чуть шире, продолжая нежно перебирать волосы Бет. «Мой папа умер бы, если бы услышал это», говорит она, бросая на меня нежный, любящий взгляд, и я не могу сдержать легкой улыбки, видя, что она вспоминает. «В первое лето после возвращения из колледжа я приехала домой, оставила вещи и сразу пошла на конюшню, чтобы прокатиться. Моя семья вернулась из церкви, Бет забрала мои вещи и начала раскладывать их наверху», рассказывает Мэгги с ностальгией в голосе. - Как мило, мягко говорит Андреа. «Да, смеётся Мэгги себе под нос, пока вот эта не начала рыться в моём рюкзаке. Она нашла маленький пластиковый контейнер с розовыми и зелёными конфетами. Она даже не знала, что я принимаю таблетки. Она сказала Сесилии...» Мэгги смотрит на меня, и я слабо улыбаюсь. И они оба так перепугались при мысли обо мне, мальчиках и сексе, что выбежали на улицу и бросили их в утиный пруд. Я подъехала, увидела это и закричала. Они плакали, и Шон выбежал на улицу, думая, что кто-то из нас тонет. Как только он понимает, что происходит, этот придурок начинает хохотать так громко, что моя лошадь встает на дыбы и забрызгивает грязью нас всех четверых. Выходит мой отец и спрашивает: «Что, черт возьми, здесь происходит?!» -Мэгги имитирует папин голос. «И Бет оборачивается, хлопает ресницами и говорит: «Мы просто купаемся, папочка». В своем воскресном платье, вся в соплях и грязи». Голос Мэгги слегка дрожит, и я вижу, что она вот-вот расплачется. «Рик и Гленн вернут твоего отца», мягко говорит Андреа. Ее голос звучит уверенно и ободряюще, как будто ей нужно, чтобы мы поверили в это так же сильно, как и ей. Мэгги кивает, кусая губы, чтобы сдержать подступающие рыдания. «Гленн хороший парень», бормочет она. Губы Андреа изгибаются в мягкой, почти понимающей улыбке. Да. Так и есть. Наступает тишина, и мы успеваем к ней привыкнуть, как вдруг я слышу, как за окном хрустят шины по гравию. Я даже не раздумываю. Вскакиваю на ноги раньше, чем остальные успевают среагировать, и бегу к двери, вниз по лестнице, стуча ботинками по половицам. Утреннее солнце на секунду слепит меня, когда я распахиваю сетчатую дверь и выхожу во двор. Позади я слышу торопливые шаги Мэгги и Андреа, они тяжело дышат. Остальные уже снаружи, они собрались во дворе и не сводят глаз со старого, потрепанного грузовика, который едет по дороге, низко урча двигателем, словно устало вздыхая. Грузовик останавливается в грязи, пыль клубится вокруг его колес, словно дым. Дверь со стороны водителя со скрипом открывается. Рик выходит. Карл и Лори бегут к нему по траве, и он заключает их обоих в объятия, словно только они и удерживают его на земле. Затем открывается дверь со стороны пассажира. Папа выходит. И на мгновение я замираю. Я просто смотрю на него. А потом дверь с задней стороны машины открывается, и Гленн выходит, щурясь от солнечного света, словно не веря, что вернулся. Мэгги пробегает мимо меня, и на секунду мне кажется, что она направляется прямиком к папе. Но она не останавливается. Она проносится мимо него и бросается в объятия Гленна. Я бросаю взгляд на папу и вижу, как на долю секунды меняется выражение его лица. Как будто он не ожидал, что она пробежит мимо него. Но потом он замечает меня, и я бегу за ним, как в шесть лет, босиком по полю, пока он не уехал в клинику. «Папа!» - кричу я, обнимая его за талию, и он подхватывает меня, словно только этого и ждал. Он обнимает меня, и я утыкаюсь лицом в его грудь. От его рубашки пахнет потом, пылью и кровью. «Эй, милая», шепчет он хрипловатым и теплым голосом, и это похоже на первый вдох после утопления. «Я знала, что Рик вернет тебя. Я знала, что он это сделает», - говорю я тихим голосом, полным дрожащего облегчения. Я отстраняюсь и смотрю на папу, ожидая увидеть тепло, гордость или что-то еще. Но выражение его лица меняется. Его глаза не загораются. Вместо этого он поджимает губы, как будто я сказала что-то не то. Как будто он ожидал, что я похвалю его, а не Рика. Он ничего не говорит. Даже не улыбается. Просто переводит взгляд на людей позади меня. Патриция, говорит он резко и уверенно. Подготовьте сарай к операции. А потом он проходит мимо меня и остальных. Я моргаю, в голове туман, все как в тумане. Операция? Мое сердце сжимается от растерянности и страха. Кто пострадал? У меня внутри все сжимается. На секунду я думаю, что это Рик, или Гленн, или, что еще хуже, что-то случилось с самим папой и он просто скрывает это ради нас. Рик и Лори уже снова ссорятся, переговариваясь вполголоса, словно пытаясь скрыть то, что было известно с того самого дня, как они появились на ферме. Мне все равно, и я не слушаю их, как будто они помехи на радио. Я слишком занята тем, что наблюдаю за папой и гадаю, что же такого случилось, что ему понадобилась целая хирургическая операционная. «Кто это, черт возьми, такой?» голос Ти-Дога привлекает мое внимание. Я смотрю в ту сторону, куда он указывает, на заднее сиденье грузовика, где я только что увидела мальчика, может быть, на несколько лет старше меня, а может, и нет. Трудно сказать. Его голова прислонена к окну, руки безвольно свисают вдоль тела. Лицо бледное и безжизненное, но больше всего мое сердце сжимается от вида красной повязки на его глазах. На долю секунды он выглядит мертвым. - Это Рэндалл, говорит Гленн, делая шаг вперед. Его голос звучит напряженно и тревожно. Как будто он уже знает, что это приведет к проблемам. Я оглядываюсь на мальчика, Рэндалла, пытаясь понять, что происходит. Кто он? Почему у него завязаны глаза? Зачем папа готовит сарай? Вопросы проносятся в голове быстрее, чем я успеваю их обдумать. Я точно знаю одно: от того мира, на который мы надеялись с возвращением папы, нас отделяет еще целая пропасть. Я иду за папой в дом, поднимаюсь по лестнице и захожу в свою спальню. Он молча стоит у кровати, его рука зависает над лбом Бет, а затем кончики пальцев касаются ее кожи. Он опускается в кресло рядом с ней и достает карманные часы. Я видел эти часы столько раз, что и не сосчитать. Он сверялся с ними, стоя между столбами забора, на церковной скамье, за завтраком, как будто они сообщали ему нечто большее, чем просто время. Как будто это компас, указывающий ему путь к самому себе. Часы старые, немного поцарапанные, но, как всегда, точные, как и он сам. Я осторожно присаживаюсь на край кровати рядом с Бет, касаясь ее руки. Папа бросает на меня взгляд, давая понять, что видит меня. «Она ела?» - спрашивает он. Я медлю с ответом. От правды у меня тяжело на душе, поэтому я просто медленно качаю головой. «Я дам ей успокоительное... Чтобы ее организм не перенапрягался», Его голос звучит устало. Не так, как у человека, которому нужно выспаться, а так, как у того, кто слишком долго взвалил на себя непосильный груз. И тут я слышу голос за дверью. «Ты пил». Я поворачиваюсь и вижу в дверях Мэгги. Она стоит, опустив руки, сжав кулаки, словно не знает, что делать: ударить кулаком в стену или упасть на колени. Ее глаза блестят от слез, которые она изо всех сил пытается сдержать, а голос дрожит. Папа не сразу отвечает. Он просто смотрит на свои часы, словно надеясь, что если он переведет их назад, то сможет исправить ситуацию. «Это была наименьшая из моих проблем», — бормочет он. «Ты ушла, и я не знал, что делать!» Голос Мэгги становится громче и срывается. Я видела ее в гневе, но это не то. Это разбитое сердце, обнаженное и беззащитное. Я смотрю на него. Жду, когда он что-нибудь скажет. Что угодно. Пусть извинится. Пусть пообещает, что это больше не повторится. Что теперь он здесь, с Бет все будет в порядке и нам больше не придется нести все это в одиночку. Но он этого не делает. Он просто сидит, опустив глаза, и держит в руках карманные часы, словно спасательный круг. Я больше не могу этого выносить: эту тишину, эту тяжесть, то, как он просто сидит там, словно какой-то чужак, забредший сюда вместо нашего отца. «Ты не должен был так уходить», — шепчу я так тихо, что мой голос почти не слышен. «Ты даже не попрощался. Просто ушел, как будто все это не имело значения. Как будто мы не имели значения». Он не поворачивается к нам, словно не может смотреть нам в лицо. "Что, если бы с тобой там что-нибудь случилось? Что, если бы ты не вернулся?" Я продолжаю. Бет бы становилось все хуже и... и у нас не осталось бы никого, кто знал бы, как ее спасти. Ты рисковал ее жизнью. Я с трудом сглатываю, но не потому, что сожалею о сказанном, а потому, что, когда произносишь эти слова вслух, они кажутся еще тяжелее. Тишина в комнате давит на меня. Она тяжелая и удушающая. Папа просто сидит, склонившись над часами, и их тиканье громче всего, что есть в комнате. Громче, чем всхлипы Мэгги, громче, чем биение моего сердца. Громче, чем дыхание Бет, которое вдруг кажется таким хрупким, что ему нельзя доверять. Мэгги разворачивается и уходит, прежде чем слезы берут верх. Я вижу, что она вот-вот разрыдается, и не виню ее. Я тоже встаю. Не потому, что мне нужно куда-то идти, а потому, что оставаться в этой комнате, сидеть рядом с папой, пока он замыкается в себе, как будто нас всех не существует, это уже слишком. У меня нет сил пытаться выжать из него то, чего он не хочет давать. И вот я иду. По коридору, мимо дверей спален и старых картин в рамах, пока не дохожу до дальнего конца дома, до маленького закутка между двумя комнатами. Большинство людей даже не заметят его, пройдут мимо. Там темно, тихо, его легко не заметить. Но не для меня. Это мой уголок. Мое место. Я сползаю по стене, пока не оказываюсь сидящей на полу, прислонившись спиной к дереву и подтянув колени к груди. Я упираюсь подбородком в колено и смотрю на половицы, прослеживая взглядом узор на дереве. Здесь нет ничего особенного. Только тени и тишина. Но все это знакомо. Мама прижимала меня к себе, когда дом сотрясала гроза, а я слишком боялась, чтобы уснуть. Она обнимала меня и тихо напевала что-то на ухо Шон всегда находил меня в этом месте, когда мама или папа начинали кричать иногда даже не на меня, а просто рядом со мной, и я убегала, пряталась и плакала, думая, что сделала что-то не так. Он садился рядом, плечом к плечу, и рассказывал. дурацкие шутки, пока я начинала смеяться сквозь слезы. Мы с Бет тайком пробирались сюда с фонариками и старыми книгами и читали вслух посреди ночи, словно создавая свой собственный маленький мир. А теперь я один. Теперь угол кажется меньше. И тяжелее. Я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза. Пытаюсь представить, что здесь все еще кто-то есть: мамины руки, плечо Шона, сонный шепот Бет. Но теперь все они лишь призраки. Воспоминания, въевшиеся в углы этого дома, как отпечатки пальцев, которые никогда не сотрутся. «Ты опять прячешься». Внезапно я слышу знакомый голос, который узнаю где угодно. Я поднимаю глаза и вижу его он стоит в коридоре, скрестив руки на груди. Рик. «Я не прячусь», — вру я. Но он знает, что к чему. Он всегда так делает. Большинство людей проходят мимо этого маленького закоулка, даже не замечая его, для них там только тени и тишина. Но Рик замечает то, чего не видит никто другой. Вот что делает его другим. Вот что делает его особенным. «Ты в порядке?» - спрашивает он, наклонив голову так, как всегда делает, когда смотрит сквозь тебя, а не просто на тебя. Я слишком поспешно киваю. Угу. Я смотрю в пол, на то, как утренний свет пробивается сквозь щели в стенах. Ненавижу этот вопрос. С тобой все в порядке? От него у меня всегда пересыхает в горле. Слезы подступают, прежде чем я успеваю их сдержать. Должно быть, он заметил, как я моргаю или как дрожат мои губы, потому что он ныряет под низкий козырек и устраивается в углу рядом со мной, прижимаясь ко мне плечом. Он теплый и крепкий. Он занимает почти все пространство в этом маленьком укромном уголке, но я не против. Я бы ни за что не призналась, но я совсем не против. «Я думал, ты обрадуешься возвращению отца», — говорит он низким голосом, как будто боится меня напугать. «Да, - говорю я, и это правда, но слова звучат как-то тяжело. Конечно, да. Просто...» Мой голос затихает. Я смотрю, как в золотистом свете кружится пыль невесомые частицы, которые дрейфуют и оседают, не причиняя беспокойства. Он ведет себя по другому, наконец говорю я едва слышно. И я волнуюсь. Боюсь, что случившееся там его изменило. Я поднимаю глаза, а Рик уже смотрит на меня так, будто и не отводил взгляд. Будто все это время он хранил молчание, ожидая, когда я раскроюсь. И у него слишком доброе лицо. Слишком мягкое. От такого взгляда внутри меня что-то трепещет, как будто я не привыкла, что меня видят и понимают. «Он просто немного потрясен, вот и все. Но я уверяю тебя, тебе не о чем беспокоиться». Он говорит: «То, что там произошло... такие вещи меняют человека. Да, меняют. Но единственное, что никогда не изменится, это его любовь к тебе и твоим сестрам». Я смотрю на него, по-настоящему смотрю, и что-то внутри меня ноет. Ноет, как от синяков, которые не видны. «Как ты можешь обещать такое?» шепчу я, с трудом подбирая слова. По правде говоря, я больше не верю в обещания. По крайней мере, в такие. Когда весь мир катится в тартарары, а люди исчезают в мгновение ока. Когда однажды утром ты просыпаешься и понимаешь, что людей, которых ты любишь, больше нет.. Он не вздрагивает. Не уклоняется от ответа. Просто кивает. «Ты права, говорит он. - Я не буду тебе лгать. Но и этого я не могу тебе обещать». Вот почему я доверяю ему больше, чем кому бы то ни было. Все остальные кормят меня сладкой ложью, как леденцами, в надежде, что я проглочу ее, не разжевывая. Но Рик? Рик говорит мне правду, даже если она ранит. «Но надежда должна быть. Это все, что у нас осталось». Я медленно киваю, хотя ком в горле мешает мне говорить. «Это тяжело...» бормочу я, глядя в пол, словно он может разверзнуться и унести всю эту печаль. «Я знаю, что так и есть», — говорит он, и в его тоне звучит не жалость, а понимание. Он ерзает рядом со мной и лезет в карман, как будто только что что-то вспомнил. Когда он вынимает руку, на его ладони сверкает серебро маленький медальон в форме сердца, потускневший от времени, но все еще отражающий свет. «Я нашел это в баре, говорит он. Подумал, тебе понравится». Мой взгляд падает на медальон. На серебре вырезаны крошечные цветы, такие изящные, что я едва сдерживаю слезы. «Там цветы. Тебе такие нравятся». Я не знаю, что сказать. Мое сердце бьется слишком быстро, слишком сильно, и вдруг мне кажется, что мир вокруг затих. Он думает обо мне. Среди всей этой опасности, среди всего этого хаоса он увидел что-то маленькое и нежное и подумал о мне. Но ведь всем нравятся цветы, не так ли? Он просто добрый. Он всегда добрый. Мне нужно перестать так себя чувствовать. Мне нужно перестать воображать то, чего на самом деле нет. Я не замечаю, что молчу, пока он не откашливается. «Если он тебе не нужен, я могу просто отдать его Лори...» - Нет, - быстро, слишком быстро отвечаю я. Я поднимаю на него глаза, и мой голос становится тише. Мне нравится. И я это делаю. Дело не только в медальоне, но и в его поступке. Он увидел что-то прекрасное среди обломков и подумал, что, может быть, это принадлежит мне. Я прижимаю его к себе и на мгновение забываю о том, как все разрушено. Рик ничего не говорит, и я тоже молчу. Медальон лежит у меня на ладони, теплый от его и моих прикосновений, маленькие цветочки переливаются в тусклом свете, проникающем из коридора. Я провожу большим пальцем по потускневшему серебру, по изгибам и лепесткам, словно пытаясь запомнить их форму. Его плечо по-прежнему прижимается к моему в этом тихом уголке, куда никому и в голову не придет заглянуть. Это странное утешение оно ничего не меняет, но напоминает мне, что я не одна в своей боли. Я на него не смотрю. Мне и не нужно. Я чувствую его рядом с собой, такого же невозмутимого, как всегда. Дышит медленно. Руки лежат на коленях. Он меня не торопит. Не пытается заполнить тишину словами, которые ничего не исправят. Он просто молчит. И в мире, где все, кажется, рушится, это самое близкое к покою чувство, которое я испытывала за долгое-долгое время.