Дочь Фермера

Я тихо сижу на деревянной балке, прислонившись к темным стропилам сарая, подтянув колени к груди. Дерево подо мной потрескалось и высохло, оно слегка поскрипывает под моим весом. В амбаре полумрак и тишина, лишь издалека доносится эхо голосов. Звуки просачиваются сквозь щели в старых деревянных стенах, как ветер сквозь сито, но мне нет дела до того, о чем они говорят. По крайней мере, сейчас. Сквозь щели в стенах тонкими золотистыми лентами льется солнечный свет, рассекая запыленный воздух. Частицы пыли мерцают и танцуют, словно маленькие крупицы пепла и земли, застывшие во времени. В воздухе пахнет сеном и ржавчиной, он теплый и кисловатый, а вокруг меня гудит тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и карканьем ворон где-то далеко за полями. Я смотрю на прикованного к стене мальчика, Рэндалла. Он стоит в тени в Дальнем конце амбара, напряженно расправив плечи и вытянув шею, чтобы заглянуть в узкую щель между досками. Солнечный свет падает на половину его лица, освещая пот на лбу и багровые, опухшие синяки на скулах, похожие на боевую раскраску. На переносице у него рана, воспаленная и кровоточащая, а на губе - рассеченная и засохшая. Кровь засохла тонкими ручейками на его коже. Он выглядит так, будто с ним грубо обошлись, будто его передавали из рук в руки, не заботясь о том, что он может сломаться. Его запястья скованы цепями за спиной, локти напряженно вывернуты наружу. Он переминается с ноги на ногу, пытаясь разглядеть, кто говорит снаружи. Он выглядит ненамного старше меня. Я наклоняю голову в сторону, слегка сдвигаюсь на своем месте, и с балки на пол падает тонкая струйка пыли, в воздухе кружатся маленькие кусочки земли и дерева. Они оседают на полу легким облачком, и Рэндалл это слышит. Он резко вскидывает голову, испуганно глядя вверх. Его взгляд скользит по темному потолку над ним, а затем останавливается на моем. Мы оба замираем. Его лицо застывает в замешательстве, тело неподвижно, только грудь слишком быстро вздымается и опускается, словно он к чему-то готовится. Я чувствую, как учащается биение моего собственного сердца, оно громко стучит в ушах. Я не хотела, чтобы он меня заметил. Я не хотела, чтобы меня поймали. Я просто хотела посмотреть на парня, о котором все шепчутся. В голове до сих пор звучит голос Рика, тот резкий тон, который появляется у него, когда он слишком усердно размышляет о чем-то, чего не хочет делать. Они с Шейном стояли прямо у крыльца. Я притворилась, что не слушаю, но задержалась и подошла чуть ближе. Услышала имя Рэндалла. Услышала, что он учился в моей школе. Вот что меня сюда привело. Это странное, тихое «а что, если». А что, если бы я его знала? Что, если бы мы сидели за одной партой, или столкнулись в коридоре, или однажды улыбнулись друг другу? Но теперь, глядя ему в глаза, я его не узнаю. Совсем не узнаю. Каким бы мальчиком он ни был раньше, сейчас он уже не тот. Что-то его изменило. Может быть, всё. Может быть, то же самое, что меняет всех нас. «Эй», — мягко говорит он приглушенным голосом, словно это секрет только для нас двоих. Шепот, который не предназначен для внешнего мира. Он бросает взгляд на щели в ставнях, через которые пробивается солнечный свет и откуда доносится едва различимый отдаленный шум, но тут же снова смотрит на меня. Он смотрит на меня так, словно я спасательный круг, свисающий с высоты. Я не сразу отвечаю. Просто смотрю на него, не понимая, что я здесь делаю и что, как мне кажется, я здесь найду. Я знаю, что мне не следует здесь находиться, не следует с ним разговаривать, даже смотреть на него. Но я не двигаюсь с места. Я остаюсь. «Ты правда ходил в мою школу?» спрашиваю я едва слышно. Он быстро, слишком быстро кивает. Как будто ждал, что я спрошу. - Да. Да, ты ведь Сесилия, верно? -Теперь его голос звучит тепло, чуть увереннее. Я смотрю на него, прищурившись, и напрягаю память. Биология. Я пытаюсь вспомнить лица своих бывших одноклассников, но ни у кого из них не было таких синяков. Я хочу вспомнить, но в памяти всплывают лишь размытые силуэты парт, запах карандашной стружки и средства для мытья полов. Он видит, что я колеблюсь, и продолжает настойчивым, почти ласковым голосом. «Ты была второкурсницей, а я -выпускником. Но ты была в моем классе, потому что была, ну, знаешь... умной. Очень умной». И вдруг я понимаю, о чем он говорит. Биология, 12-й класс. Кабинет с большими окнами и плакатами с лягушками, которые отклеиваются от стен. Меня перевели в следующий класс не потому, что я этого хотела, а потому, что папа с детства учил меня, рассказывая об органах и экосистемах, как сказки на ночь. «Я был сзади, добавляет он уже тише. Ты всегда была впереди. Очень сосредоточенная. Иногда я смотрел тебе в затылок». Я удивленно вскидываю брови, и он быстро бормочет: «Я... я просто имел в виду твои волосы. Мне понравились твои волосы. Вот и все». Я моргаю, все еще не зная, что сказать. Его глаза, опухшие, широко раскрытые и наполненные чем-то до боли знакомым, ищут мои, словно он отчаянно хочет, чтобы я его увидела. - Прости, бормочу я через мгновение. - Я тебя не помню. Он пожимает плечами, но его улыбка не меркнет. «Ничего страшного. Если тебе от этого станет легче, однажды ты одолжила мне свой карандаш. У нас была контрольная, и я свой потерял. Ты ничего не сказала, просто дала мне свой. Я и тебя обманул». Что-то мелькает, на мгновение я замираю и вдруг вспоминаю. Я помню, как кто-то похлопал меня по плечу. Тихий шепот. Как я, не глядя, протянул ему карандаш. Как я заметил, что он с трудом справляется, и повернул тест так, чтобы он мог подсмотреть. «Боже мой, - выдыхаю я. Я помню тебя». Он смущенно ухмыляется еще шире. «Я позволил тебе меня обмануть, -говорю я, недоверчиво посмеиваясь. Кстати, ты меня за это так и не поблагодарил. Кажется, ты еще и мой карандаш стащил». Он усмехается не смехом убийцы, а смехом мальчишки, пойманного с поличным за чем-то безобидным. Этот звук кажется нормальным. Человеческим. Я тоже невольно улыбаюсь. Это крошечная трещинка в стене страха, которую я воздвигла. Это тот самый мальчик, от которого Рик и остальные хотят избавиться? Это тот самый мальчик, которого они хотят казнить? Этот мальчик с изуродованным лицом и тихим голосом, который помнит мой затылок и тест, который я ему позволил подменить? Я в это не верю. Просто не верю. Эй, я... я не знаю, что обо мне говорят, но я ничего не делал. Клянусь. — Его голос дрожит от страха, который поселяется глубоко в груди и заставляет говорить слишком быстро. «Шериф собирался меня отпустить, пока его друг не начал с ним драться». Его голос дрожит, и я чувствую, как в воздухе повисает отчаяние. Я медленно спускаюсь по деревянной лестнице, старые перекладины скрипят под моими ботинками, а сено под ногами тихо хрустит при каждом шаге. Солнечный свет пробивается сквозь щели в досках над головой, отбрасывая на пол сарая прерывистые золотые полосы и заливая его светом. «Все было очень плохо. Я... я немного волновался», запинаясь, говорит он, переминаясь с ноги на ногу. Я вижу, какие у него синяки на запястьях от наручников, как блестят от пота его виски и как умоляющий взгляд прикован ко мне. Я ничего не говорю. Просто стою в нескольких метрах от него и смотрю на него так, будто пытаюсь заглянуть ему в душу, будто, если я буду смотреть достаточно долго, правда сама всплывет на поверхность. «В моем лагере, — говорит он, повышая голос, - у нас много припасов. Если ты поможешь мне, я отведу тебя и твоих людей к моим соплеменникам. Мы хорошо о вас позаботимся. Вы будете в безопасности». Он слегка подается вперед, цепи звенят, его взгляд скользит по моему лицу. «Ты просто... просто должна помочь мне выбраться отсюда, ладно? Просто... Просто помоги мне взломать эти замки или... или найти ключ, ладно?» Я стою на месте, опустив руки, и сердце у меня сжимается. Я знаю, что так нельзя. Я знаю, что не могу. Но я чувствую себя хуже некуда, просто стоя здесь и глядя на него, как на зверя в клетке. Как будто я ничего не делаю, только позволяю ему гнить заживо. «Ну же, пожалуйста? Пожалуйста?» повторяет он уже мягче. В его голосе не только страх, но и стыд, и надежда, и что-то еще, чему я не могу подобрать названия. Но прежде чем я успеваю ответить, прежде чем я успеваю даже подумать, дверь сарая распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю от неожиданности. «Какого черта ты творишь?» — рявкает Рик, хватает меня за руку и вытаскивает из сарая, как нашкодившего ребенка. Он захлопывает за нами дверь, и мы отходим подальше. Он поворачивается ко мне, сжимает мою руку и стискивает зубы. «Почему ты не можешь просто делать то, что тебе говорят?» - резко спрашивает он. «Ты могла пострадать». «Я сама справлюсь», — пытаюсь возразить я, дергая рукой, но его хватка только усиливается, и он тут же пресекает мои попытки. «Нет. Ты больше к нему не подойдешь. Ты меня слышишь?» Я стискиваю зубы. Этот голос, этот тон -тот же, что у папы, когда он пытается заставить меня замолчать. Как будто я какая-то маленькая и хрупкая, которую нужно оберегать. «Не смей указывать мне, что делать», шиплю я, но не успеваю договорить, как он снова меня перебивает. - Я спросил, ты меня слышишь? его голос звучит низко и угрожающе, а взгляд не смягчается. Он смотрит на меня так, словно пытается вбить мне в голову здравый смысл одним лишь взглядом. Я смотрю ему в глаза, стиснув зубы так сильно, что челюсти сводит. Я не хочу сдаваться. Я никогда не хочу сдаваться. Но я чувствую, как в груди нарастает напряжение, как в глазах темнеет от того, что со мной обращаются как с обузой. «Скажи да», рычит он. Между нами повисает тишина, натянутая, как струна. Наконец я не выдерживаю. Да, — шепчу я, и это слово жжет мне язык. Наконец он отпускает мою руку, разворачивается и уходит, напряженно расправив плечи под рубашкой. Я стою как вкопанная, прикусив щеку изнутри, чтобы сдержать гнев, который все еще клокочет у меня в горле. Я мчусь вверх по склону к фермерскому дому, мои ботинки стучат по траве так, будто это земля виновата в том, что я злюсь. Я крепко скрестил руки на груди, дышу прерывисто, а челюсть сжимаю так сильно, что кажется, будто она вот-вот треснет. Боже, он просто выводит из себя. Рик со своими дурацкими нахмуренными бровями и тем, как он смотрит на меня, будто я вот-вот сделаю какую-нибудь глупость и погибну. Будто я это то, что он должен защищать даже от самых незначительных вещей. После того, что случилось с Бет, после того, как я сорвалась, все стали относиться ко мне по-другому. Теперь они говорят со мной тише, как будто громкий голос может меня добить. Как будто я стеклянная кукла, которую кто-то уже однажды уронил, и теперь все решили ходить вокруг меня на цыпочках, чтобы я снова не разбилась. Они все время смотрят на меня с жалостью, как будто эта жалость в банке с завинчивающейся крышкой хранится специально для меня. И я ненавижу это. Мне не нужно было, чтобы Рик тащил меня за собой, как будто мне грозила опасность. Мне не нужно было, чтобы он разговаривал со мной так, будто я сама не в состоянии думать. Мне не нужна была ничья защита. Я делаю глубокий вдох через нос, пытаясь сдержать гнев, который клокочет в груди. И тут я вижу Карла, сидящего на траве, ссутулившись и поджав ноги. Он присел на корточки у небольшого холмика. Могила Софии. Он вертит в руках какую-то безделушку, которую я отсюда не могу разглядеть. Что бы это ни было, для него это что-то значит. И несмотря на весь мой гнев, несмотря на жар, пылающий под кожей, что-то во мне смягчается, когда я смотрю на него. Он всего лишь мальчик. Слишком мал, чтобы нести на себе такое тяжкое бремя. Кэрол медленно подходит к нему сзади, обхватив себя руками. Ее лицо бледное и изможденное, как выстиранное добела полотно. Она смотрит на могилу, потом на Карла и с трудом заставляет себя говорить ровным голосом. Знаешь, однажды мы снова увидим Софию на небесах». Я слышу, как она это произносит, словно сама хочет в это поверить. Как будто если она будет повторять это ему достаточно часто, то и сама поверит. Карл не отвечает. Он даже не поднимает глаз. - Ей там лучше, — говорит Кэрол, на этот раз мягче. И тут Карл наконец поворачивает голову. Я жду, что он потянется к ней. Заплачет. Может быть, бросится в ее объятия, как и подобает ребенку. Но он этого не делает. Он резко встает, сжав кулаки. — Нет, не она, резко отвечает он. Его голос холоден. Рай это просто очередная ложь. И если ты в это веришь, то ты идиот. С этими словами он разворачивается и уходит, топая ботинками по траве, а Кэрол остается стоять, словно статуя, над могилой дочери. Ее руки дрожат, как будто она не знает, что с ними делать, а глаза широко раскрыты и полны слез, которые она не дает себе выпустить. Она оглядывает двор и замечает вдалеке Рика и Лори. Я вижу, как напрягаются ее плечи, а затем она решительно направляется к ним может быть, чтобы выговориться, а может, пожаловаться на их сына. Я еще секунду стою, глядя на могилу, а потом иду за Карлом. Не потому, что знаю, что скажу, а потому, что кто-то должен пойти за ним. Потому что я понимаю, что такое гнев, которому некуда выплеснуться. Когда я наконец догоняю его, Карл стоит под нависающими ветвями дерева, и длинные тени стелются по траве вокруг его ботинок. Солнце еще высоко, но свет его не касается, он спрятался в тени, словно от чего-то большего, чем просто от жары. Я останавливаюсь в нескольких шагах от него, не слишком близко, чтобы он не подумал, будто я пришла его отругать. Он не смотрит на меня. Скрестил руки на груди, стиснул зубы, как маленький солдатик. «Зачем ты ей это сказал?» спрашиваю я мягким голосом, без резких ноток. «Ты же знаешь, что ей больно». Он не вздрагивает, но его плечи напрягаются, когда он наконец бормочет: «Потому что глупо верить в рай». В его голосе, конечно, слышится вызов. Но за ним скрывается что-то более тонкое. Что-то хрупкое. «Может, ты в это веришь, мягко говорю я, - но она не верит. Не стоит так говорить». Почему-то именно это его задевает. «Не тебе указывать мне, что я могу говорить», — огрызается он, сверля меня взглядом, словно готовясь к драке. - Я не... начинаю я, поднимая руку, чтобы потушить огонь, пока он не разгорелся, я просто... - Что? - перебивает он меня, повышая голос. Ты собираешься пойти и рассказать моему отцу? Тогда продолжай. Скажи ему. А я скажу ему, что он тебе нравится. Я замираю, слова застревают у меня в горле. Что? едва могу вымолвить я. Наверняка я ослышалась. Не может быть, чтобы этот двенадцатилетний мальчишка мне угрожал. «Мне не... мне не нравится твой отец, это безумие», - возражаю я, но даже сама слышу, насколько неубедительно это звучит. Карл смотрит на меня, прищурившись, и самодовольно молчит, словно под микроскопом изучает мою душу. Мы сверлим друг друга взглядами, и на секунду между нами возникает напряжение, но потом в моей голове что-то вспыхивает, и я вспоминаю, что он был немного влюблен в мою старшую сестру. Я слегка наклоняю голову, и на моих губах появляется легкая улыбка. «Тебе нравится Бет». Это выражение тут же исчезает с его лица. «Нет, не знаю», — говорит он слишком быстро, слишком-слишком быстро. Так быстро, что это значит: «Да, знаю». Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как сила, словно порыв ветра, устремляется в мою сторону. Я слегка наклоняюсь, чтобы оказаться с ним на одном уровне. «Только скажи своему отцу хоть что-нибудь, шепчу я, и я расскажу Бет, что она тебе нравится». Его глаза расширяются всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы понять, что удар достиг цели. - А еще лучше... — я делаю паузу, растягивая слова. Я расскажу ее парню. Он усмехается, но его уверенность пошатнулась. «Джимми тебя изобьёт», добавляю я, не моргнув глазом. «Нет, не скажет», — говорит Карл, но в его голосе слышится сомнение, и я понимаю, что он попался. Его челюсть дергается. Это едва заметное движение выдает его. «Ты что, издеваешься?» — говорю я, понижая голос, как будто рассказываю страшную историю. «Джимми и раньше избивал мальчишек. Я скажу ему, что ты запал на его девчонку, и он тут же выйдет и размажет тебя по стенке». По правде говоря, Джимми не смог бы выбраться из мокрого бумажного пакета. Скорее всего, Карл смог бы одолеть Джимми. Но Карл этого не знает. А может, и знает, но все равно не хочет рисковать. Он замолкает и хмуро смотрит на землю, словно та его лично оскорбила. «Ненавижу тебя», — бормочет он себе под HOC. Я фыркаю, почти смеюсь. «Хорошо», — говорю я, разворачиваюсь и иду обратно к дому. Каким-то образом я только что поссорился с ребёнком. С драматичным, упрямым и слишком умным ребёнком. Совсем как его отец.