Дочь Фермера

Я прижимаю ребенка к груди. Это маленькая девочка. Она такая крошечная, такая невероятно хрупкая, что я боюсь: стоит мне хоть немного ослабить хватку, и она выскользнет из моих рук и исчезнет. Мои руки дрожат, они по локоть в крови, теплой и липкой, которая уже начинает подсыхать. Она тихо плачет. А может, громко рыдает. Не могу сказать. Мир словно ушел под воду. Я слышу только глухой стук крови в ушах и отдаленное эхо собственных мыслей, громкое и прерывистое. Все кажется далеким, размытым, как будто я плыву где-то вне себя. Я все еще слышу отголоски крика Лори, которые проникают в самую душу. Мы выходим на свет из темного тюремного коридора, и солнце кажется каким-то неправильным. Как будто оно больше не принадлежит этому миру, не после того, что только что произошло. Я слышу голос Рика, отдающего резкие и властные приказы с другого конца двора. Но потом он замолкает. В тот момент, когда до него доносится плач ребенка, все внутри него замирает. Мэгги идет впереди меня. Карл молча следует за нами. Наконец я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Риком. Топор в его руке выскальзывает и с тяжелым металлическим звоном падает на бетон. Его лицо искажается. Он пошатывается, но пока не падает. «Где... Где она?» - спрашивает он, но его голос уже срывается. Ответ ему не нужен. Он и так знает. «Где она?» Он, спотыкаясь, направляется к тюрьме, к тому месту, где она умерла. Мэгги встает у него на пути, ее голос звучит сдавленно, как бумага. «Нет... Рик, нет!» рыдает она, хватая его за руку. Но он отталкивает ее. Он делает всего несколько шагов, как вдруг видит Карла. Только Карла. Он стоит неподвижно, уставившись в пол, с непроницаемым выражением лица. Молчит. По его щекам текут слезы. И тут Рик не выдерживает. Это происходит не постепенно. Оно обрушивается на него всей тяжестью. Волна захлестывает опустошенного человека. Его колени подгибаются, и он падает на землю, как марионетка с перерезанными нитями. Он рыдает. Глубокие, искренние рыдания сотрясают воздух. Он повторяет нет снова и снова, как будто, если он будет повторять это достаточно часто, Бог услышит его с небес и обратит вспять то, что произошло. Все молчат. Слышны только прерывистые рыдания Рика и плач ребенка. Ее плач тише, тоньше, как будто она не понимает, что потеряла, ей просто кажется, что мир стал слишком холодным, слишком ярким, слишком громким. Они плачут вместе, отец и дочь. Один скорбит по женщине, которую любил. Другая скорбит по теплу материнской утробы, по биению сердца, которое она больше никогда не услышит. Я просто тону. Я сползаю по холодной тюремной стене, прижимаясь спиной к бетону, словно это единственное, что меня поддерживает. Я подтягиваю колени к груди, не выпуская ребенка из рук. Она такая маленькая, что помещается прямо в ложбинку между моих ребер. Я не плачу. Я не говорю. Я просто смотрю на землю, на пыль, на кровь на своих руках, на ребенка, который извивается у меня на коленях. Я позволила Лори умереть. Эта мысль, это осознание снова и снова прокручиваются у меня в голове, как жестокая карусель, которая никак не остановится. Я должен был ей помочь. Я сказал ей, что с ней все будет в порядке. Я сказал ей, что справлюсь. Я сказал ей, что она может мне доверять. А потом, когда дело дошло до этого, когда ее жизнь ускользала у меня из рук, я испугался. Я оцепенел. Я позволил страху взять верх, и теперь ее нет. Из-за меня. Насколько жалким я должна быть? Что за трус обещает защищать кого-то, а потом впадает в панику, когда это важнее всего? «Сесилия». Я слышу приглушенный голос, который тонет в пронзительном звоне в ушах. «Сесилия, ты со мной?» кто-то машет рукой у меня перед лицом. Это Дэрил. Я не отвечаю. Не могу. Язык прилип к нёбу. Горло сдавило. Мне кажется, что если я заговорю, то все выльется наружу и я не смогу перестать кричать. «Дай мне посмотреть на малыша», ласково просит папа. Она все еще в крови, в крови Лори. Капельки крови все еще стекают по ее щекам, ее маленькие кулачки сжимают куртку Карла. И я прижимаю ее к себе еще крепче. Прижимаю так, словно могу прирасти к ее сердцу. Дэрил, должно быть, заметил. Он делает шаг назад. «Она не отпустит его», -бормочет он. Папа вздыхает, и его голос становится тише, словно он думает, что я не слышу его, хотя я лежу, свернувшись калачиком, всего в нескольких футах от него. «Я уже видел такое раньше, тихо говорит он. С самого детства она легко привязывалась к вещам. Ее сердце всегда было слишком большим для ее груди. Однажды, когда ей было всего семь лет, я взял ее с собой в клинику. Пока я был с пациентом, она зашла в подсобку и нашла там кролика, совсем больного. Ему уже давно было пора на тот свет». Не ела. Не могла согреться. Но Селия.... Я чувствую на себе его взгляд, но не поднимаю глаз. «Селия часами сидела рядом с этой клеткой. Разговаривала с ним. Кормила его из маленькой пипетки. Она знала, что он умирает. Я ей об этом сказал. Но она все равно дала ему имя. Назвала его Банни». Он делает глубокий вдох, тихий и протяжный. «Когда бедняжка умерла, она заставила меня помочь ей похоронить ее в лесу за домом. Вырыла маленькую могилку голыми руками. Ей было семь лет, и она каждый день сидела у этой могилы и читала ей, как будто та могла слышать ее на небесах. Вот такая она была. Она брала что-то в руки, и это становилось ее». Неважно, дышит он или нет. Ей все равно понравится. Он говорит это так, будто это проявление доброты. Будто это мило. Будто это хорошо, что я слишком ранимая и меня так легко сломить. Но это не кролик. Она не кролик. Это не какое-то пучеглазое существо, за которым я ухаживала целый день и которому читала сказки на ночь. Этот ребенок появился на свет из тела женщины, которую я не смогла спасти. И теперь он говорит так, будто мне снова семь лет и я не знаю, что такое смерть. У меня сжимается челюсть. В горле першит. Я хочу закричать: «Она не кролик. Она не просто вещь, которую я буду держать в руках, пока она не умрет». Но я молчу. Я не могу. Слова застревают в груди, как камни. Я молча поднимаюсь на ноги, колени болят и скользят от крови. Я не говорю ни слова. Я не смотрю на папу. Я ни на кого не смотрю. Я не хочу видеть жалость. Я не хочу слушать истории. Я не хочу, чтобы они объясняли мне все так, будто я какой-то мягкосердечный ребенок, которому просто нужно новое название для того, к чему он привязался. Я беру ребенка на руки и возвращаюсь в тюрьму. Я захожу в свою камеру и закрываю за собой дверь. Я медленно опускаюсь на нижнюю койку, матрас под мной скрипит. Я откидываюсь на подушки, пытаясь отдышаться и унять дрожь. Малышка больше не плачет у меня на руках. Она просто смотрит на меня своими большими темными глазами. Так тихо. Как будто она все знает. Как будто она уже видела больше, чем положено новорожденному. Я беру одну из своих хлопковых рубашек, которую оставила на кровати, и окунаю ее в бутылку с водой. Выжимаю ее и аккуратно протираю лицо, шею, маленькие ручки и ножки девочки. Кровь стирается полосами. Я складываю ткань и продолжаю вытирать, стараясь не давить слишком сильно. Ее маленький носик морщится. Она медленно моргает. Она такая теплая в моих руках, такая маленькая и живая. Я шмыгаю носом и вытираю лицо тыльной стороной ладони. «Прости, что не смогла спасти твою маму...» шепчу я, и мой голос срывается. Она снова моргает, широко раскрыв глаза, и ждет. Как будто я должен сказать ей, что будет дальше. Но я не знаю. Я больше ничего не знаю. «Я испугалась, шепчу я. Я не знала, что делать». У меня перехватывает дыхание. В глазах темнеет. Комната слегка накренилась, и я просто дышу через раз. Прижми ее чуть крепче. «Она велела мне позаботиться о тебе, говорю я срывающимся голосом. Я пообещала, что так и сделаю». Я замираю, прижимаясь щекой к голове малышки. Ее кожа такая теплая, она словно якорь в этом море горя. «Ты не кролик, шепчу я так тихо, что едва слышно. Ты не из тех, кого я подобрал, чтобы снова потерять. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Мне все равно, насколько все плохо. На этот раз я не испугаюсь, обещаю». Она издает тихий звук, от которого у меня замирает сердце. «Я даже не знаю, как тебя зовут, шепчу я. Может быть, папа даст тебе имя. Или Карл. Думаю, твой брат хотел бы дать тебе имя». Девочка не отвечает. Ей и не нужно. Она уже уснула у меня на груди, ее дыхание стало медленным, а сердцебиение тихим и ровным. Я прижимаю ее к себе еще крепче и впервые после смерти Лори позволяю себе заплакать. По-настоящему заплакать. Не тихо, а так, чтобы все тело сотрясалось от рыданий, чтобы слезы текли по воротнику рубашки, а мир вокруг словно раскололся надвое. Я слышу тихий шорох шагов и поднимаю голову. В дверях камеры стоит Бет, ее фигура едва различима в свете, падающем из коридора. Выражение ее лица такое нежное, что я едва не разрыдалась. Она смотрит на меня так, словно одно неверное слово может меня сломить. Сиси... начинает она едва слышно. «Я в порядке», — шмыгаю я, проводя тыльной стороной ладони по лицу. Только размазываю кровь. «У тебя кровь на лице», тихо говорит она, подходя ближе. Она не просит разрешения войти. Она просто садится на край кровати, как будто так и надо, как будто она всегда здесь была, как будто она знает, что я ее не остановлю. Я не смотрю на нее. Я просто разглядываю свои руки, коричневато-красные пятна под ногтями, полосы, которые тянутся вверх по запястьям, словно какие-то дикие узоры. Бет берет с маленького столика рядом с койкой какую-то чистую сложенную тряпку и смачивает ее в тазу. Не говоря ни слова, она протягивает руку и начинает медленно и осторожно вытирать мое лицо, словно боится, что я рассыплюсь на части. Я позволил ей. Ее прикосновения нежнее, чем я заслуживаю. Она вытирает слезы под моими глазами, смахивает их с подбородка и висков. Затем берет мои запястья, одно за другим, нежно, словно они сделаны из стекла, и смывает кровь с моей кожи. Ее пальцы задерживаются на моих запястьях ровно настолько, чтобы напомнить мне, что я не один. Закончив, она откладывает салфетку и смотрит на меня в ожидании. Не торопит. Просто дышит в унисон со мной. «Я не смог ее спасти, шепчу я, и эти слова вырываются из меня, как заноза, пронзающая плоть. Я сказал ей, что могу помочь... Я сказал ей...» Бет садится рядом и обнимает меня за плечи. Она прижимает мою голову к своему плечу, как делала уже несколько раз, словно знает, что мне нужно на что-то опереться, даже если я этого не говорю. «Это не твоя вина, Сиси», — шепчет она, и в ее голосе столько уверенности, что я плачу еще сильнее. - Да, хриплю я, и мой голос срывается от горя. Да. Я обещал ей. Я сказал, что буду беречь ее. Но не смог. Она умерла, и это все моя вина. Рука Бет медленно скользит по моей спине. «Ты действительно помогла, тихо говорит она. Сесилия, посмотри на эту малышку. Посмотри на нее». Я поднимаю глаза и смотрю на маленький сверток у себя на коленях. Ее крошечная грудь вздымается и опускается под курткой Карла. Лицо спокойное, губы слегка приоткрыты, маленькие кулачки прижаты к подбородку. «Ты забрала ее у Лори, говорит Бет. Это сделала ты. Не Мэгги. Не Карл. Ты. Без тебя этот ребенок бы умер. Лори отдала свою жизнь, чтобы ребенок выжил, и благодаря тебе это что-то да значит». Я ничего не говорю, но крепче прижимаю малышку к груди. Сквозь ткань я чувствую тепло ее дыхания. - Ты спас её, повторяет Бет, на этот раз мягче. И хотя я ей не верю, хотя чувство вины все еще терзает меня, как кровь, которую я никак не могу смыть, я кладу голову на плечо Бет и позволяю ей обнимать меня, пока ребенок спит между нами. Я снова слышу шаги. Мы с Бет одновременно поднимаем головы. В дверях стоит Карл. Он ничего не говорит. Не двигается. Он почему-то кажется меньше. Не таким, как тот парень, который расхаживает с пистолетом на бедре и отцовским бременем на плечах, а таким, какой он есть на самом деле просто ребенок. Маленький мальчик, стоящий на краю мира, который отнял у него слишком много. Сначала он молчит. Просто стоит, сжав кулаки и напряженно расправив плечи, и смотрит в комнату, словно не знает, на своем ли он месте. Славно ждет, что мы скажем ему нет, прежде чем он сам спросит. Затем его взгляд устремляется в сторону. В конец коридора. Куда-то еще. Я вижу в нем знакомое желание исчезнуть, пока никто не заметил, как сильно ему больно. Он поворачивается, чтобы уйти. Но колеблется. А когда он оглядывается, его голос звучит так тихо, что я почти его не слышу. «Можно я сяду с вами, ребята?..» Он выглядит так, будто готовится к удару, будто уже знает, что мы собираемся сказать. У меня от этого щемит в груди. Так мы с Бет и поступали: отмахивались от него, дразняще улыбаясь или закатывая глаза, когда он начинал вынюхивать, притворяясь, что ему небезразлично, чем мы там занимаемся, просто чтобы сесть поближе к Бет и произвести на нее впечатление своим молчанием. Теперь на его лице нет притворства. Он просто хочет побыть с кем-то, кто знает, каково это потерять мать. Мы с Бет киваем, не подшучивая и не задавая вопросов, и Карл переступает порог, словно ступая на священную землю. Он тихо подходит и садится на кровать напротив нас. Он не смотрит на нас. Он смотрит только на ребенка. Не говоря ни слова, я слегка сдвигаюсь и осторожно передаю ее ему в руки. Я делаю это осторожно, словно протягиваю ему последнее мягкое и теплое существо на свете. И он берет ее с такой же нежностью. Ни неловкости, ни нервозности. Он держит ее так, словно делал это раньше. А может, просто потому, что ему это нужно. Его пальцы слегка дрожат, когда он обхватывает ее, поддерживая маленькую головку. Она не плачет. Она просто смотрит на него, ее личико спокойное, непонимающее, невинное. Он смотрит на нее сверху вниз, словно пытаясь понять, что она здесь делает. «Она похожа на нее», шепчет он через мгновение, и эти слова бьют его под дых. - Да... Она такая... шепчу я. Мне приходится сдерживать слезы, стискивать зубы и быстро моргать, чтобы слезы вернулись туда, где им место. Я не могу плакать. Не перед Карлом. Не сейчас, когда эта малышка так тихо спит, свернувшись калачиком в его руке, словно нашла в нем что-то, чему доверяет. Их мать мертва. Ее кровь все еще под моими ногтями. Ее тело холодеет там, откуда нам всем пришлось уйти. Их отец где-то в темноте сходит с ума, бьется в истерике, вместо того чтобы утешить детей. Как я могу плакать, когда они не плачут? Я смотрю на Карла и малыша, и у меня внутри все сжимается. «Иди сюда», - шепчу я, нежно протягивая руку. В любой другой день он бы отстранился. Вывернулся бы из моих рук, нахмурился бы и сказал, что он не ребенок, не какой-то малыш, которого нужно нянчить. Но не сегодня. Сегодня он идет на контакт. Он прислоняется ко мне, как делал это тысячу раз, и я осторожно прижимаю его к себе, между нами с Бет, и он устраивается поудобнее, даже не осознавая этого. Он по-прежнему держит ребенка на руках. Она так уютно устроилась у него на груди, словно так и должно было быть. Никто из нас не произносит ни слова. Не слышно ни звука. Тишина тяжелая, но не гнетущая. Она не резкая и не неловкая, а просто успокаивающая. И в этот момент, клянусь, мы единственное, что осталось мягким в этом мире.