Дочь Фермера

Я снова в том темном коридоре, где еще витает последний вздох Лори. Стены кажутся ближе, чем раньше. Будто бетон набух от горя. Мой фонарик светит слабо, мигает каждые несколько секунд, словно ему так же страшно здесь находиться, как и мне. Луч света пробивается сквозь тьму дрожащими полосами, скользя по ржавым решеткам, разбитой плитке и черной плесени, покрывающей стены. Здесь холодно. Не просто холодно, а пусто. Я чувствую, как тишина давит мне на грудь. Где-то вдалеке я слышу рычание и стоны ходячих, разносящиеся эхом по лабиринтам этого места. Эту часть тюрьмы так и не зачистили. Я знаю, что мне не следовало здесь находиться. Не одному. Не с голыми руками. Но я все равно здесь. Я замедляю шаг, включаю фонарик и останавливаюсь, увидев ходячего, безжизненно прислонившегося к стене. Его череп проломлен, мозги растеклись, как суп, и покрыли стену темными засохшими пятнами. Я морщусь от запаха гнили и старой крови, который витает в сыром воздухе, как плесень. Я осторожно переступаю через одно тело, потом через другое от них остались лишь месиво и кровь. А потом я поднимаю луч и чуть не роняю фонарик. Рик стоит в нескольких метрах от меня, повернувшись ко мне спиной. Он неподвижно смотрит в стену. В одной руке он сжимает топор, с лезвия которого капает кровь, ритмично стуча по полу, как тикающие часы. Я не сразу отвечаю. Боюсь, что если заговорю, то что-нибудь сломаю. - ... Рик? - шепчу я, едва слышно. Я осторожно делаю шаг вперед. Луч света дрожит в моей руке. Он не оборачивается. Не вздрагивает. Но я слышу его дыхание -громкое и прерывистое. «Все за тебя переживают», — шепчу я, подходя ближе. «Тебе не стоит здесь находиться. Выходи...» Но он по-прежнему молчит. Затем медленно, почти нечеловечески медленно, он поворачивается ко мне. Я замираю. Его лицо залито кровью, не просто забрызгано, а буквально залито ею. Волосы мокрые, пот стекает по вискам, делая пряди сально-черными. Белая футболка испорчена, пропитана кровью, на ней следы смерти. Но меня пугает не кровь. Меня пугают его глаза. Он смотрит на меня так, будто я чужая. Будто я какое-то привидение, забредшее в его галлюцинацию. Его взгляд прищурен, но не злой, а пустой. Отстраненный. Холодный. Будто он видит не меня, а кого-то другого на моем месте. А может, и вовсе никого. У меня сердце разрывается. Потому что это не Рик. Это все, что от него осталось. Рик, - снова шепчу я, на этот раз мягче, словно разговаривая с раненым животным. Я подхожу ближе, пока не оказываюсь прямо перед ним. Достаточно близко, чтобы почувствовать жар, исходящий от его тела. Достаточно близко, чтобы почувствовать медный запах крови, прилипшей к его коже. Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него, по-настоящему посмотреть на него, и это меня пугает. Его зрачки расширены, кожа бледная под засохшей кровью, на подбородке блестят капли пота. В Эй... бормочу я едва слышно, стараясь его не напугать. Ты неважно выглядишь.... Но он не отвечает. Он просто смотрит мне прямо в глаза. Не сквозь меня. В меня. Как будто пытается что-то вытащить. Как будто пытается понять, настоящий ли я или просто очередное привидение, с которым он разговаривал в темноте. - Рик?.. выдыхаю я уже тише. Я протягиваю руку, чтобы нежно коснуться его щеки, просто чтобы напомнить, что я настоящая, что он не один, что это не кошмар. Но как только мои пальцы касаются его кожи, он отстраняется. Он хватает меня так быстро, что я даже не успеваю вскрикнуть, как моя спина врезается в холодную бетонную стену, и у меня перехватывает дыхание. Я ударяюсь затылком о камень, и в голове вспыхивает острая, режущая боль. Я вскрикиваю от боли, но он затыкает мне рот предплечьем, прижав к стене. Мой фонарик падает на пол и катится в темноту, погружая нас в почти полную темноту. Его лицо теперь в нескольких сантиметрах от моего, взгляд безумный, как будто он смотрит на что-то другое, а не на меня. Как будто он считает, что я представляю угрозу. Рик, хриплю я, от давления мне трудно говорить, Рик, это я... Он моргает, всего один раз, тяжело, словно очнувшись от кошмара, и его хватка ослабевает. Я снова могу дышать, и шепчу, задыхаясь: «Да... да... это я...» Он отпускает мое горло, но не нежно. Одной рукой хватает меня за запястье. Другой хватает за затылок. Затем с силой толкает меня, отшвыривает от стены, как будто я ничего не вешу, и я падаю вперед. Я едва не ударяюсь о землю, но в последний момент успеваю остановиться. Он толкает меня, и мое запястье неестественно выворачивается, я слышу отвратительный хруст. Боль молнией пронзает руку, горячая и ослепляющая. Я вскрикиваю, хватаясь за запястье, которое неистово пульсирует и уже опухает. Сустав горит, кости хрустят при каждом движении. Рик даже не оглядывается. Он просто разворачивается и уходит, скрываясь в глубине темного коридора. Я стою неподвижно, обхватив запястье рукой, и боль отдается во всем теле, вплоть до плеча. Я тяжело дышу, грудь вздымается, разум пытается осмыслить произошедшее. Горло саднит, на коже синяки, кости болят, но хуже всего то, что он меня не заметил. Наконец я разворачиваюсь и иду обратно в тюремный блок. Я захожу в свою камеру и опускаюсь на нижнюю койку, прижав руку к груди. Теперь, когда я выбрался из темноты, я все вижу. У меня все запястье в синяках. Кожа покраснела и приобрела глубокий, уродливый багровый оттенок. Синяк уже расползается, как пролитые чернила, поднимаясь к ладони и опускаясь к предплечью. Рука опухла, вздулась и напряжена, кости под кожей выглядят деформированными и неестественными. Когда я пытаюсь пошевелить рукой, боль вспыхивает острая и жгучая, словно огонь, бегущий по нервам. Я вздрагиваю и выдыхаю сквозь стиснутые зубы, прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать. Она растянута. Я знаю. Я помню эти симптомы, папа однажды показал мне, как это бывает, когда я упала с сеновала и неудачно приземлилась. Отек. Синяки. Боль при движении, особенно при вращении сустава или попытке наступить на ногу. Явных деформаций нет, но кажется, что все внутри растянуто до предела. Я оглядываю камеру. Ни льда, ни нормального бинта, ни настоящих средств для оказания первой помощи. Я роюсь в углу, где храню свои вещи, и нахожу старую окровавленную рубашку. Я рву ее на длинные полоски, раздирая ткань зубами. Дрожащими пальцами я начинаю обматывать его вокруг запястья. Стараюсь накладывать повязку ровно, не слишком туго, чтобы просто зафиксировать сустав и не дать ему опухнуть еще сильнее. Каждый поворот бинта отзывается болью в руке, и мне приходится несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух. Я зажмуриваюсь, когда от давления начинает покалывать пальцы. Пока я пытаюсь обмотать запястье, вожусь с оторванными лоскутами ткани, я слышу тихий стук костылей по бетону. Я поднимаю глаза и вижу, как папа открывает дверь моей камеры. Его лицо омрачено тревогой, одна бровь нахмурилась сильнее другой, как всегда, когда он чем-то обеспокоен. Он ничего не говорит сразу. Просто смотрит. Потом его взгляд останавливается на моем запястье. «Что случилось?» спрашивает он, и в его голосе уже слышится напряжение. - Все в порядке, со мной все хорошо, быстро говорю я, натягивая ткань потуже и стараясь сделать вид, что ничего не болит и не жкет. Я просто немного потянула, вот и все. Но он уже ковыляет ко мне на костылях, и сегодня его хромота заметна сильнее. Он медленно опускается на стул напротив меня и осторожно протягивает руку, чтобы коснуться моего предплечья, прежде чем внимательно рассмотреть опухоль. Он сжимает зубы. «Это не просто растяжение, Сесилия, бормочет он уже более мягким, но не менее обеспокоенным тоном. Оно сильно растянуто. Как это произошло?» Я отстраняюсь, морщась от боли. Она пронзает запястье, как искра сухую траву, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. Ничего, бормочу я. Это был несчастный случай. Он поднимает на меня взгляд. «Что за несчастный случай?» настаивает он. Он знает, что я что-то скрываю. Я это чувствую. Я слишком долго колебался. Рик просто... неправильно взял, наконец тихо говорю я. Он не хотел. Я в порядке. «Это сделал Рик?» медленно повторяет папа, словно взвешивая каждое слово. Его лицо мрачнеет. «Я с ним поговорю». - Нет, папочка, быстро говорю я, протягивая здоровую руку и хватая его за предплечье. Пожалуйста, не надо. Он сейчас не в себе. Ему больно. «Да, ему больно. Он причиняет боль тебе, огрызается он. Это непростительно», 2 «Он меня не трогает! Может, просто оставишь его в покое?» — огрызаюсь я. От моего тона папа слегка напрягается, его глаза сужаются. «Не повышай на меня голос, Сесилия», говорит он не то чтобы сердито, а просто так, как всегда, когда я переступаю черту. Но потом он вздыхает и проводит рукой по лицу. «Я знаю, что ты расстроена. Я знаю, что ты пытаешься защитить этого человека». Но тебе не нужно мне врать, милая. «Я не вру», - бормочу я, глядя в сторону, но даже мне самой это кажется неубедительным. Рик не хотел меня обидеть... Верно? Папа снова осторожно тянется к моему перевязанному запястью, на этот раз медленнее, внимательно глядя мне в лицо, словно пытаясь не спугнуть пугливое животное. «Дай-ка я посмотрю, что ты тут сделала...» бормочет он, и на этот раз я позволяю ему прикоснуться к руке. Его мозолистые пальцы на удивление нежно переворачивают мою руку, ощупывая опухшее место. «Ты хорошо перевязала, говорит он. Но кое-где повязка неплотно прилегает». И, кажется, ты задел нерв, когда потянул вот за это. - У меня больше ничего не было, тихо говорю я. Только то, что я смог найти. Он кивает. «Ты молодец. Но давай я все исправлю, хорошо?» Я киваю, и папа, тихо постанывая, встает, ненадолго выходит из комнаты и возвращается с рулоном марли и полупустой бутылкой медицинского спирта. Он присаживается и, не говоря ни слова, начинает разматывать мою импровизированную повязку. «Тебе не стоит находиться в этой части тюрьмы, мягко говорит он, продолжая работать. Ты же знаешь». - Я знаю, шепчу я. Я просто... Я думала, может, мне удастся с ним поговорить. Он ничего не говорит. Просто начинает обматывать мое запястье марлей не слишком туго, но плотно. Его пальцы двигаются с привычной легкостью так же он лечил животных в ветеринарной клинике. Я слегка вздрагиваю, когда он надавливает на сустав, чтобы выровнять его, и он замирает, глядя на меня. «Прости, говорит он. Я знаю, что тебе больно. Тебе нужно будет несколько дней держать руку в неподвижном положении. Позже я сделаю тебе шину». «Я не хочу, чтобы все знали, что мне больно, бормочу я. Они начнут задавать вопросы». «Пусть сами спрашивают, говорит он прямо. Не твое дело защищать человека, который не может справиться со своим горем. Особенно если он причиняет боль тебе». «Он не хотел, — повторяю я. Думаю, он принял меня за кого-то другого. Как будто его там и не было...» Папа кивает. «Это не оправдание. Это причина. Но это не оправдание». Он заканчивает наматывать марлю и аккуратно завязывает ее, кладя мою руку себе на колени, словно она сделана из фарфора. Затем он откидывается назад, положив руки на колени. «Ты не груша для битья для сломленных мужчин, Сесилия, говорит он уже мягче. Ты меня слышишь?» Я не сразу отвечаю. Просто смотрю на перевязанное запястье. Наконец я киваю, не доверяя своему голосу. Он медлит еще секунду, потом разворачивается и, хромая, выходит из камеры, оставляя меня наедине с болью и тяжестью в груди, которая ранит сильнее, чем любое растяжение. Я откидываюсь на подушку, чувствуя полное изнеможение. Я смотрю на нижнюю часть верхней койки, нежно прижимая запястье к груди. Мне казалось, что я лежу там целую вечность. Может, несколько часов. Минуты тянулись и путались в голове, пока я снова и снова прокручивала в памяти окровавленную рубашку Рика, пустоту в его глазах, то, как он смотрел на меня, словно я была ненастоящей, словно я уже умерла. Как и он сам. Я хочу верить, что он не хотел причинить мне боль. В глубине души я верю в это. Он скорбит. Он потерян. И какая-то часть меня хочет снова найти его, вытащить на поверхность, как я вытаскиваю утопленника из темной воды. Но другая часть меня думает, что, может быть, мне стоит прислушаться к папе. Может быть, он прав. Может быть, мне просто стоит держаться подальше и оставить Рика в покое. Но как я могу просто сидеть здесь, зная, что Рик все еще в том темном коридоре, один, все глубже погружается в то место, куда он попал? Как я могу делать вид, что не вижу, как он угасает? Поэтому, вопреки здравому смыслу, вопреки холодной логике, которая твердит мне: не возвращайся туда, я медленно сажусь. Свесив ноги с кровати, я... Я выхожу из тюремного блока и направляюсь к котельной. С каждым шагом становится все холоднее. На этот раз я не беру с собой фонарик. И оружие тоже не беру. Не знаю, о чем я думаю. Может быть, я вообще ни о чем не думаю. Может быть, меня ведет только мое сердце. А сердца, как я понял, не всегда знают, как обезопасить себя. Я тихо иду по темному коридору, подошвы моих ботинок скребут по бетонному полу, и каждый шаг отдается эхом, напоминая мне о том, насколько я здесь одна. Воздух затхлый и влажный, с привкусом гнили, ржавчины и старой засохшей крови. Я продолжаю идти. Все глубже. Все дальше в глубь. Я знаю, что ходячий может напасть на меня в любой момент. Я знаю, что Рик может напасть на меня в любой момент. Но я все равно продолжаю идти, потому что, признаю я это или нет, я чертовски глуп. По крайней мере, так сказал бы Рик, будь он самим собой. Если бы он не был погребен под грудой крови и горя. Он схватил бы меня за руку, дернул бы так, что я споткнулся бы, бросил бы на меня тот суровый взгляд, от которого я снова чувствую себя ребенком, и прошипел бы что-то вроде: «Ты что, хочешь, чтобы тебя убили?» И я бы закатила глаза. Я бы огрызнулась в ответ: «Я сама могу о себе позаботиться», Но я бы остался на месте. Когда мы жили на ферме, я говорила себе, что ненавижу, когда он так себя ведет. Ненавижу, когда он пытается контролировать все, что я делаю, когда ведет себя так, будто знает, что для меня лучше, будто, что бы я ни делала, я подвергаю себя опасности. Я лежала в постели и представляла, как кричу на него, как доказываю, что я не беспомощная маленькая девочка. Я бы многое о нем нафантазировала, но суть не в этом. Дело в том, что я скучаю по тому Рику. По тому, кому было не все равно и который вытащил меня из передряги. По тому, кто все еще видел меня. А не по этому незнакомцу с пустыми глазами, в которых ничего не отражается, с окровавленными руками. Свернув за угол, я резко останавливаюсь. Я слышу рыдания. Я делаю шаг вперед, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу Рика, сидящего на холодном бетонном полу, прислонившись к стене и обхватив одной рукой трубку сломанного телефона. Он по-прежнему весь в крови, даже больше, чем когда я видел его в прошлый раз. Его рубашка насквозь пропиталась кровью, она стала темной и ржаво-красной. Руки перепачканы кровью, как будто он рылся в трупах голыми пальцами. Но на этот раз все по-другому. Он не стоит как статуя и не рычит, как дикий зверь. Он плачет. Его плечи вздрагивают при каждом всхлипе, и он говорит в трубку так, словно пытается дозвониться до призрака. «Я любил тебя...», шепчет он хриплым голосом, с трудом выговаривая каждое слово. «Я не смог собрать все воедино... Я думал, что...» Он вытирает лицо дрожащей рукой, но это не помогает. Слезы продолжают катиться, размазывая засохшую кровь по щекам. «Я думал, что еще будет время... Но времени никогда не бывает... Но я любил тебя, он снова задыхается, словно эти слова могут все исправить. Я люблю тебя. Я должен был это сказать. Я должен был...» Надо было мне это сказать.... Слова обрываются очередным рыданием. Я не хочу двигаться, но тело делает это за меня. Я делаю шаг вперед, даже не успев подумать, что делаю. Рик... - шепчу я тихо и осторожно, словно если я заговорю слишком громко, то окончательно его сломлю. Он медленно поднимает голову и смотрит на меня. Но на этот раз в его глазах не пустота. В них есть что-то до боли знакомое. Его губы слегка приоткрываются, словно он не верит, что я настоящая. Я больше ничего не говорю, потому что ничего не могу сказать, чтобы исправить то, что сломано. И вот я стою и смотрю, как он разговаривает по телефону, который давно разрядился, и рассказывает жене все то, что должен был сказать, пока она была жива. «Лори на проводе», говорит он, и его голос дрожит, как оголенный провод, готовый оборваться. Его взгляд полон отчаяния, от которого у меня сжимается сердце. «Она... она говорит со мной». Он дрожащей рукой поднимает трубку и протягивает мне. Я опускаюсь перед ним на колени, прижимаясь к холодному бетону, и осторожно беру у него из рук телефон. Я прикладываю его к уху. Тишина. Ничего, кроме мертвого гула пустоты. Даже помех нет. Я медленно опускаю его и аккуратно кладу на стол рядом с нами. - Рик, тихо шепчу я, едва слышно. Там никого нет... Он смотрит в пол. Затем его плечи вздрагивают, когда до него снова доходит правда. «Я знаю», - говорит он, и на последнем слове его голос срывается. Из груди вырывается рыдание, горькое и мучительное, и он падает без сил. Я даже не колеблюсь. Я подхожу ближе, обнимаю его и крепко прижимаю к себе. Его кровь пропитывает мою рубашку, теплая и липкая, и мое вывихнутое запястье ноет от напряжения, но мне все равно. Мне плевать на боль, страх и на то, что я знаю, что не должна здесь находиться. Все, что меня волнует, это удержать его, пока он разваливается на части. Его руки почти судорожно обхватывают мою талию, словно он боится, что я исчезну. Он сжимает в кулаках мою рубашку и зарывается лицом в мою грудь, всхлипывая -по-настоящему, горько. Я глажу его по голове, успокаивающе перебирая влажные кудри. «Я здесь, - шепчу я. Все в порядке... Все будет хорошо... Я знаю. Я знаю, что тебе больно...» Он не отвечает, но прижимает меня к себе еще крепче. И я позволила ему это.