Дочь Фермера

Я сижу у стены рядом с Риком, наши плечи едва соприкасаются. Мы все еще в котельной, за моей спиной холодный бетон, а впереди темный коридор, который тянется бесконечно, как туннель. В воздухе витает металлический запах крови, а где-то вдалеке слышится слабое рычание ходячих. Я вся в крови, она липкая, стекает по одежде, засохшими полосами на руках, въелась в волосы, но мне все равно. Я почти не замечаю этого. Это кровь с его рубашки, с его кожи, с его горя. Это значит, что он позволил мне обнять его, и почему-то от этого вся эта грязь кажется священной. Рик держит мое перебинтованное запястье на коленях, нахмурив брови. Он молчит, я никогда не видела его таким тихим. Его пальцы так нежно скользят по краю марли, что это почти щекочет, но за этой нежностью скрывается боль. Его прикосновения неуверенные, дрожащие и легкие, как перышко, он почти не надавливает, словно боится меня сломать. «Это я сделал?» шепчет он, не глядя на меня, словно боится ответа. Его голос хриплый, в нем слышны боль и чувство вины. Я смотрю на свое запястье, потом снова поднимаю глаза на него и улыбаюсь самой нежной улыбкой, на какую способна. «Ничего страшного. Я в порядке», -легкомысленно говорю я, отмахиваясь. Прости... его голос срывается, он опускает взгляд, стыдливо нахмурив брови. Я не понимал, что делаю. Я не... Я даже не знал, что это ты. - Я знаю, тихо говорю я. Все в порядке. Ты не отдавал себе отчета в своих действиях. Любой бы сорвался после того, что случилось. После Лори... - я замолкаю. Он осторожно поворачивает мое запястье, словно проверяя, как оно двигается. Резкая боль пронзает руку, но я не вздрагиваю. Я стискиваю зубы и делаю вид, что мне не больно, хотя челюсти напряжены. Он думает, что помогает мне, снимает напряжение. Я не стану его поправлять. Я просто позволяю ему двигать моим запястьем, как ему вздумается. Я не могу заставить себя сказать ему, что его действия только усиливают боль. «Я не хотел тебя напугать», шепчет он. «Ты меня не напугал», снова вруя, качая головой. По правде говоря, он меня немного напугал. В какой-то момент я засомневалась в нем, но это была моя вина. Мне не стоило бояться. Это же Рик. Рик никогда бы не причинил мне вреда по своей воле. «Уже даже не больно», вру я, едва заметно улыбаясь. Он мне не верит, я вижу это по тому, как он косится на меня, пытаясь что-то разглядеть за моими словами. «Ты всегда так врешь?» Я на мгновение замолкаю, прислушиваясь к тихому гулу в пустом коридоре и слабому скрипу тюремных ворот. Наконец я протягиваю здоровую руку, чтобы убрать с его лица волосы, и заправляю влажные кудри ему за ухо. Я осторожно убираю руку с его колена. «Мне пора, тихо шепчу я, поднимаясь на ноги здоровой рукой. Люди будут спрашивать, куда я пропала». Он кивает, но ничего не говорит. Я замираю на краю темноты и оглядываюсь на него. Он лежит на полу, все еще обнимая меня, хотя меня уже нет рядом. «Выходи, когда будешь готов, тихо говорю я ему. Мы будем ждать». Я разворачиваюсь и иду обратно в коридор. Кровь запеклась на моей коже, сердце разрывается от боли, но я знаю, что сделала бы все это снова, если бы это помогло продержаться еще хоть немного. Я возвращаюсь в свою камеру. В воздухе повисла гнетущая тишина, слышно только мое дыхание, пока я стягиваю с себя пропитанную кровью рубашку. Руки слегка дрожат, когда я пытаюсь отмыться. Холодная вода из тазика почти не помогает избавиться от красных пятен. Я сосредоточен на своей коже, а не на одежде, которую уже не спасти. Кровь въелась в швы, засохла и потемнела. Я тер себя до тех пор, пока не содрал кожу на руках, но все равно чувствую ее. Я все еще чувствую этот запах. При каждом движении запястье протестует, посылая острые импульсы вверх по руке. Когда я пытаюсь натянуть рубашку через голову, я шиплю от боли, потому что ткань цепляется за повязку. Мне приходится изгибаться и корчиться, чтобы снять ее, сжимая зубы и сдерживая ругательства. Наконец я переодеваюсь во что-то более чистое одну из немногих приличных вещей, которые у меня остались. В белую рубашку с длинным рукавом. На ткани есть едва заметные пятна, но это ничто по сравнению с тем, что было на мне раньше. Я опускаю рукава ниже запястий, полностью скрывая повязку. Когда я вхожу в столовую, на секунду мне кажется, что все снова стало по-прежнему, как раньше. Бет стоит и помешивает что-то в кастрюле. Карл сидит рядом с ней, ссутулившись, и молча ковыряет крошки на столе. А папа сидит за одним из столиков с ребенком Рика на руках. Я молча подхожу к нему и осторожно забираю у него малышку, прижимая ее к груди. Ее крошечное тельце прижимается ко мне. В запястье стреляет боль, когда я беру ее на руки, но я не подаю виду. Взгляд отца скользит по мне, и он каким-то образом замечает засохшую кровь на моих джинсах. Я вижу, как меняется выражение его лица. «Сесилия», - произносит он. Всего одно слово, мое имя, но оно звучит весомо, с предупреждением. Я не смотрю на него. «Папочка, со мной все в порядке», быстро говорю я, слегка поправляя ребенка. От этого движения я снова морщусь, но стискиваю зубы. «Тебе не стоило туда спускаться». Его голос звучит тихо и спокойно, но это то самое спокойствие, которое говорит мне, что сейчас я выслушаю очередную лекцию. «Дай мне подержать ребенка. Пусть твое запястье заживет». Он осторожно протягивает руку, но я отстраняюсь и отворачиваюсь, прежде чем он успевает взять ее. Я сказала, что со мной все в порядке, повторяю я уже более твердо. Он замолкает, его рука замирает в воздухе. «Сесилия», повторяет он, на этот раз более мягко, словно стараясь проявить терпение и не повышать голос. Я крепче прижимаю к себе ребенка, чувствуя, как ноет запястье, но не обращаю на это внимания, как и на папу. Бет бросает на нас обеспокоенный взгляд, но не вмешивается. Папа слегка откидывается назад, его челюсть напряжена, как будто он хочет сказать что-то еще, но понимает, что я его не слушаю. Он смотрит на меня, и в его глазах читается что-то вроде беспокойства. Я просто иду в дальний угол комнаты, где тихо. Медленно опускаюсь на стул, прижимаю ребенка к груди и нежно укачиваю. Карл бросает на меня взгляд с другого конца комнаты, едва заметно. Но как только наши взгляды встречаются, он тут же отводит глаза. Быстро. Как будто он вообще на меня не смотрел. Как будто он не хотел. После того случая с Бет он стал более сдержанным. С тех пор он не сказал мне ни слова. Думаю, он начинает ко мне привыкать. Может быть. Я не уверена. Может, он все еще меня терпеть не может. Не могу сказать наверняка. Он не то чтобы мне улыбается, но, по крайней мере, не демонстрирует свою ненависть открыто. Он не хмурился и не закатывал глаза. Он не огрызался, не отпускал саркастичных замечаний и не язвил. Он не смотрел на меня так, будто я не ровня ему. Он просто молчал. И я не знаю, к лучшему это или к худшему. Я снова опускаю взгляд на малышку у себя на руках. Она такая маленькая, теплая и тяжелая. Этот запах новорожденного, это тихое дыхание. Ее ресницы трепещут. Я чувствую, как бьется ее крошечное сердечко под маленьким розовым комбинезоном. Мое запястье горит. Пульсирует под ее весом. Кажется, что каждый нерв накалился. Но я не собираюсь жаловаться, так что не обращаю на это внимания. Я наклоняюсь к малышке и шепчу ей всякую ерунду. Просто издаю тихие звуки, как это бывает, когда сталкиваешься с чем-то новым, чем-то невинным. Она морщит носик. На ее губах появляется легкая улыбка, и это похоже на лучик света, пробившийся сквозь тучи. Я нежно прижимаюсь к ней лбом и тоже улыбаюсь. «Ты единственная, кто не смотрит на меня свысока, шепчу я, едва слышно. Я нравлюсь тебе, потому что от меня тепло». Я поднимаю голову, услышав звук открывающейся двери. Я вижу Рика, стоящего за решеткой. Одной рукой он придерживает дверь, а другой толкает ее и заходит внутрь. Он чистый. Кровь смыта с его кожи, волос и ногтей. Он одет в свежую одежду: темную фланелевую рубашку на пуговицах и джинсы. Он выглядит хорошо. Нормально. Снова как человек. Как тот Рик, каким он был до того, как все пошло наперекосяк. Но теперь он спокойнее. Как будто что-то в нем все еще болит, но он держится, чтобы снова не сломаться. Он идет медленно. Каждый шаг обдуманный. Осторожный. Ему требуется много времени, чтобы дойти до меня, не потому, что это далеко, а потому, что он движется так, будто груз, который он несет, может раздавить его, если он пойдет слишком быстро. Я смотрю на него, застыв на месте, не выпуская ребенка из рук. Но он не смотрит на меня. Он смотрит на неё. Крошечная девочка у меня на руках, одетая в слишком большой для нее розовый комбинезон, извивается и тихонько хнычет, не подозревая, насколько разрушен мир вокруг нее. Не говоря ни слова, я осторожно перекладываю ее в свои руки. Безмолвное подношение. Рик подходит ближе. Так близко, что я чувствую его дыхание. Его руки касаются моих, пальцы скользят по моим пальцам, когда он тянется к ней. Я передаю ее ему, продолжая поддерживать, пока не убеждаюсь, что он ее взял. Он обнимает ее так, словно она сделана из стекла и может исчезнуть, если он не будет осторожен. Словно это первое за много дней напоминание о том, что можно чувствовать что-то помимо горя. Он прижимает ее к груди, и выражение его лица смягчается. Уголки его губ трогает едва заметная улыбка. Эй... шепчет он, едва переводя дыхание. Его голос звучит хрипло, с надрывом, как будто он не разговаривал несколько дней. Его глаза снова налились кровью, но на этот раз в них нет безумия. Только эмоции. Только любовь. Он нежно целует ее в макушку и на мгновение закрывает глаза, словно это прикосновение придает ему сил. Словно этот крошечный малыш единственное, что сейчас удерживает его на земле. Я не говорю ни слова. Я не смею его прерывать. Я просто смотрю, потому что это самое прекрасное зрелище. Рик поворачивается и выходит на улицу, а мы следуем за ним. Карл первым вскакивает на ноги и быстро идет за отцом. Мы с Бет молча идем следом, а папа ковыляет на костылях. На улице воздух холоднее, чем я ожидала, от холода по рукам бегут мурашки. Я прижимаю их к груди, чтобы согреться, и иду на небольшом расстоянии за Риком, который неподвижно стоит во дворе, держа на руках малышку, словно она все, что он когда-либо терял и едва ли не вернул. Он смотрит на нее мягким взглядом и впервые за целую вечность усмехается. Я скучал по этому звуку. «Она похожа на тебя», — говорит он, искоса поглядывая на Карла. Карл резко поднимает голову. Он моргает, застигнутый врасплох. Затем его суровый мальчишеский облик постепенно смягчается. Его губы растягиваются в настоящей улыбке. Щеки приподнимаются. И он смеется. Тихо. Но по-настоящему. Настоящий смех. Такие, как солнечный свет после нескольких недель дождя. Такие, как те, что говорят мне, как сильно этот мальчик скучал по отцу. После этого Рик отводит взгляд. Его взгляд устремляется куда-то за ограду. Выражение его лица становится суровым, губы сжимаются. - Эй... - бормочет он, и его голос внезапно становится тихим. Он наклоняется к Карлу и, не дрогнув, аккуратно передает ребенка на руки сыну. Держишь ее? Карл кивает, уже обнимая младшую сестру. «Да». Рик задерживается еще на секунду, нежно поправляя ее. «Все в порядке. Хорошо». Затем он разворачивается и уходит. Я даже не думаю. Я просто следую за ним. Сначала я иду за ним, ведомая инстинктом и любопытством. Но потом ускоряю шаг. Я слышу только хруст гравия под нашими ногами, пока не поравняюсь с ним. Он стиснул зубы, прищурился, глядя на забор, и прикрыл лицо от солнца рукой. Я проследила за его взглядом, пытаясь понять, что он там видит, но отсюда ничего не разглядеть. «Что случилось?» спрашиваю я тихо, почти боясь ответа. Он не отвечает. Вместо этого его рука медленно тянется к кабуре, пальцы обхватывают рукоятку пистолета, и он медленно вынимает его из кобуры, прикрепленной к бедру. Вот тогда у меня и начинается тошнота. Уже не любопытство. Ужас. Я машинально протягиваю руку и нежно касаюсь его локтя, словно пытаясь поддержать его или, может быть, себя. Он не отстраняется. Но продолжает двигаться. Мы подходим к забору, проволока слабо позвякивает на ветру, и я наконец понимаю, что он увидел. Женщина. Она неподвижно стоит чуть в стороне от толпы ходячих, словно уже давно здесь, и ее совершенно не беспокоят мертвецы, толпящиеся в нескольких шагах от нее. Она не умеет ходить. Она жива. Темнокожая, с длинными дредами под банданой, туго повязанной на лбу