Солнечное сплетение

      — Экспедиция твоя — самое настоящее сумасшествие, ты в курсе?       Сайлен с комфортом развалился в кресле напротив Ашриэля и забросил ногу на ногу, искренне считая, что это кресло было создано исключительно для его персоны. Он только что перестал пялиться в окно. Первый день осени уже успел оправдать свою репутацию: с утра небо затянуло низкими грозовыми тучами, и листья на липах теперь отливали тусклой желтизной. Ещё пару недель назад зелёные, они стремительно высохли на августовском солнце и теперь свисали с ветвей на удручающие полшестого.       Сайлен находил в этом что-то символичное. Он вообще любил находить символику в вещах, которые его бесконечно расстраивали. Например, в скоропостижном конце лета…       Ашриэль сидел за работой, словно прибитый канцелярскими клёпками к стулу. Сайлен молчаливо наблюдал, как он задумчиво уткнулся в расчёты, списки провизии и прочую макулатуру, которой он втайне желал подтопить камин. Но всё было серьёзно — Ашриэль нацепил очки. Под глазами синели круги, будто он не спал толком несколько ночей к ряду, но не Вейрону было читать лекции о важности дисциплины. Впрочем, Сайлен успел заметить и другое: рубашка на сеньоре Карне была та же, что и вчера. А на воротнике, чуть левее кадыка, темнело маленькое пятнышко. И далеко не от чернил.       — На правах друга, я, конечно, всё понимаю, — Сайлен завёл привычную шарманку, наблюдая, как Ашриэль перекладывал бумаги из одной стопки в другую. — Ты у нас человек дела. У тебя тут судьбы мира, экспедиция и Разлом. Не то, что мы, простые смертные, — Вейрон усмехнулся и сложил пальцы пирамидкой. — Но я пришёл к другу, а чувствую себя в Магистериуме. Может, хоть взглядом обменяемся?       Ашриэль поднял глаза, коротко посмотрел на Сайлена и снова опустил к бумагам.       — О, как! — Сайлен прижал руку к сердцу. — Очень лестные пара секунд. Тронут до глубины души. Знаешь, — он подтянул себя в кресле для солидности, — ещё пара таких взглядов, и я не выдержу этой страсти и приглашу тебя под венец!       — Как успехи с Селестой? — перебил Ашриэль, и Сайлен мысленно закатил глаза.       Ну конечно. Сразу к делу. Ни «здравствуй, Сайлен, как твои дела», ни «рад тебя видеть, дружище». Неисповедимые пути в последнее время вели Сайлена сразу к Селесте. Ашриэль повернулся на этой экспедиции всецело и без остатка. Нудел одно и то же, как заевший граммофон, и теперь видел перед собой только даты, маршруты и задачи. Сайлен его за это не винил. Просто скучал по тому Ашриэлю, который однажды сидел с ним в таверне и глушил мулкар на поминках собственной репутации.       — С переменным успехом, — Сайлен развёл руками. А что ему ещё было сказать? — Каждая тренировка заканчивается тем, что Селеста лежит в постели ещё пару дней. И заметь, я не имею к этому никакого отношения! По крайней мере, не в том смысле, который меня бы заинтересовал. Хотя, знаешь…       — Сайлен, — передёрнул Ашриэль.       — Молчу, — он выставил ладонь, но в его янтарных глазах плясали весёлые чёртики. — Просто уточняю, мало ли что ты там обо мне надумаешь. Тебе, между прочим, не помешало бы иногда думать хоть о чём-то, кроме своих графиков.       Ашриэль откинулся на спинку стула и потёр переносицу. Жест, который Сайлен знал наизусть. После него всегда следовало что-то очень неприятное. К примеру, дополнительная работа.       — Это плохо, — сказал Ашриэль и отложил на стол очки. — Время идёт. У Лирен почти готов корабль. По сути, мы ждём только ваших успехов, — он поднял взгляд. — Если Селеста не сможет…       — Сможет, — перебил Сайлен, и шутовство соскользнуло с него, как плохо завязанный шёлковый шарф. — Вопрос в том, чего это будет стоить.       Дождь за окном, до этого едва накрапывавший, вдруг припустил сильнее, барабаня по карнизу. Сайлен посмотрел на струйки, бегущие по стеклу, и вдруг понял, что не может вспомнить, когда в последний раз видел солнце. Кажется, ещё до того дрянного ритуала, после которого он тащил Селесту на себе до самой кровати. С тех пор прошло несколько дней, и каждую ночь он просыпался с мыслью: «А вдруг…», и обрывал себя. Сайлен ненавидел всякие «вдруг», потому что они открывали простор для его бурной фантазии. Заставляли додумывать. А если он позволит себе додумывать, то придётся что-то решать.       Вот же засада.       — Об этом я и хотел поговорить.       Сайлен подался вперёд, упираясь локтями в колени, и вперил взгляд в Ашриэля, пытаясь через него передать вес слов, которым он, обычно, не знал ценности. Карн чуть приподнял бровь — сработало. Он редко предупреждал о том, что «хочет поговорить», обычно просто начинал словесный огонь на подавление, и остановить его было невозможно.       Но сейчас причина была более чем веская.       — Есть возможность сдвинуть срок? — Сайлен прищурился. — Я не привык к вечному лицезрению крови, знаешь ли. Моя тонкая душевная организация… ей бы передышку. Небольшой отпуск от всего этого.       Сайлен тянул одеяло на себя, но его бравада так и сквозила именем «Селеста». Он досадливо поджал губы. Плохо… плохо отрепетированная ложь. Ашриэль наверняка услышал фальшь, но в том и был расчёт. Пусть думает, что Вейрон хитрит и выдумывает очередные байки. Ему было совершенно неважно, что подумает о нём Карн, пока его поджилки холодели от страха. Или чего-то подозрительно похожего на трусость… кровной сестры слабоволия.       Ашриэль помолчал и задумчиво постучал костяшкой пальца по столу.       — Ремезары поставили чёткий срок, — сказал он наконец, прокручивая в голове все условия, выдвинутые Раэлем. — Коридор открыт на двадцать дней. Если мы не выйдем вовремя, второго шанса не будет. Разлом тоже ждать не будет, думаю, ты понимаешь.       — Понимаю.       — Тогда зачем спрашиваешь? — брови Ашриэля слегка дрогнули.       — Хотел услышать твои мысли, — Сайлен ловко нацепил привычную ухмылку, проглатывая отказ. — Что ты не просто так меня… Ай, не важно.       Он осёкся и чуть не позволил себе сжать пальцы на подлокотнике. Спокойно… Это был слишком грубый жест. Надо просто ретироваться, пока Ашриэль не заметил волнения.       — Ладно, — выдохнул Сайлен и бодро поднялся с кресла, как будто вновь вернулся на сцену после антракта. — Раз ты не можешь сдвинуть сроки, тогда… будем следить за состоянием Селесты получше. А то знаешь, — он покрутил указательным пальцем у виска, — она после резонанса с твоими часами до сих пор с румянцем на щеках ходит. Жалко, я не видел, что там ей показало! Вечер-то поздний был…       Сайлен многозначительно поиграл бровями, пока Ашриэль смотрел на него не мигая. Только уголок его губ дрогнул.       — О-о-о! — в голосе Вейрона разлилось наслаждение глотком хорошего вина. — Какой выразительный взгляд, сеньор Карн! Пойду расспрошу нашего медиума подробнее.       — Ты закончил?       — Почти, — Сайлен усмехнулся и бросил последний взгляд в окно.       Из уютного кабинета Ашриэля так не хотелось выходить в дождь, но ему ещё нужно было заскочить в библиотеку и опрокинуть пару бокальчиков чего-то горяченького, прежде чем возвращаться в башню «принцессы». Было в этой мысли что-то заунывное.       — Надо будет проведать магистра, — сказал он, направляясь к двери. — А то с таким графиком она точно скоро сбежит. Что я тогда буду делать? Безработный картограф с кучей бесполезных знаний и остатками совести. Кошмар!       Он привычно оборачивал всё в шутку, но, как водится, от шутки в его словах была лишь малая часть.       — Сайлен, — он обернулся, услышав за спиной голос Ашриэля. Он сидел за столом, смотря на него прямым взглядом. В упор. — Спасибо.       Вот-те раз. Похвала. Сайлен улыбнулся даже без ехидства, и тихо закрыл за собой дверь.       Ашриэль наконец выдохнул. Слышно было, как дождь барабанил по карнизу и где-то внизу перекрикивались торговцы, пряча товары от разыгравшейся непогоды. Что-то было не так… Давно он не видел Вейрона таким встревоженным. Ашриэль откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Разговор с Сайленом оставил вязкое послевкусие. Если отбросить весь словесный мусор, то Вейрон очень просил его о времени, но в последний момент вывернулся, как всегда о чём-то недоговаривая. Ашриэль его, впрочем, за это не винил. Они не были обязаны посвящать друг друга во все планы.       И всё же, новости Сайлена не были пустыми. Мысли, которые Ашриэль гнал от себя последние дни, теперь подступили вплотную.       Селеста видела Лирен через его часы. Значит, он был прав. Она действительно могла резонировать с вещью человека и видеть его глазами. Да, на время, но всё же… завладеть его чувствами.       Ашриэль открыл глаза и медленно повернул голову.       На книжном шкафу, на третьей полке стоял маленький портрет в тёмной рамке. И перед ним низкая банка из-под варенья, в которой теперь стоял букетик полевых цветов, которые Лирен принесла несколько дней назад. Женщина на портрете улыбалась с него нежной улыбкой. Он помнил её наизусть вплоть до маленькой морщинки в уголках губ. Но только эту улыбку… Другие стремительно затирались в памяти.       Ашриэль протёр ладонью стол от невидимой пыли, ворочая в голове мысль, которую не озвучил Сайлену, и теперь она пускала корни прямо в мозг: если у Селесты получится срезонировать с вещью человека, который пропал в Разломе — сможет ли она увидеть, что с ним стало? Хотя бы ничтожную зацепку? Хоть что-то…       Знакомое чувство неприятно крутанулось в груди, словно кто-то снова подул на истлевшие угли, и они опалились оранжевыми искрами. Он же отпустил. Он ведь должен был…       Ашриэль порывисто поднялся из-за стола, не в силах больше сидеть на месте. Дождь забарабанил в стекло крупными каплями и в кабинете стемнело. Так, что Ашриэлю было видно квадратик портрета в отражении над левым плечом.       Иветт улыбалась на нём нежной улыбкой.

***

      Лирен спускалась в Нижний Город примерно с тем же чувством, с каким старая чайка возвращается на помойку у порта: вроде бы и стыдно, а вроде бы и дом.       Ну… насколько она была знакома с чайками.       Скучала ли она по Нижнему? Конечно же нет. Кто в своём уме скучал бы по запаху смеси тухлой рыбы, угольного дыма и палёного самогона, который здесь называли «Завтраком шахтёра», хотя шахтёры его пили в любое время суток, не только на завтрак. Конечно же, Лирен не скучала по узким улочкам, где двое встречных едва могли разойтись, не задев друг друга плечами. И уж точно не скучала по Ржавым — местной банде, с которой у неё вышло… столкновение. Ну такое, которое насмерть. Если вообще можно было назвать столкновением ситуацию, когда ты поспособствовала смерти их главаря, а они мечтали всадить тебе нож под ребро.       Лирен криво усмехнулась и покрепче натянула капюшон на голову, перескакивая сомнительного происхождения лужу, хотя дождь до Нижнего не доходил… И всё же. Несмотря на «недостатки» Нижний Город был её домом. И, как любой дом, он имел над ней власть.       Повод заглянуть сюда был отличный — даже перед самой собой можно было сделать вид, что она идёт по делу. Нужны были крепления для такелажа, особые, из закалённой стали, которые в Верхнем Городе стоили бы, как крыло дирижабля, а здесь, у старых мастеров, — три солара и бутылка чего-нибудь горячительного. Лирен, конечно, могла спросить Сайлена — у него везде были связи. Но, во-первых, тогда пришлось бы объяснять, зачем ей именно такие крепления и почему именно из Нижнего. А во-вторых… ей просто хотелось сюда вернуться, без всяких причин. Пройтись по скрипучим мостовым. Вдохнуть воздух, который пах её кривозубым детством.       А ещё зайти туда, где её знали не как капитана «Айвери» и не как «ту самую оборванку, которая крутится возле Карна», а как сорванишку-Лирен, которая в четырнадцать лет обыграла в кости полтрактира и ушла с выигрышем, даже не попрощавшись.       «Золотой Кракен» стоял на углу Кривой улицы и площади Трёх Фонарей. Лирен всегда веселило это название, потому что фонарей на улице, сколько себя помнила, было два. Третий кто-то сбил лет двадцать назад, и всем лень было вешать новый.       Трактир был старый и прокопчённый, с вывеской, на которой огромный осьминог держал в щупальцах кружку пива. Вывеска эта пережила три пожара, два наводнения и одну попытку городской стражи прикрыть заведение за «неподобающий вид». Попытка провалилась: трактирщик Гарр просто налил стражникам бесплатного эля, и те решили, что вид у заведения, в общем-то, подобающий.       Лирен толкнула тяжёлую дубовую дверь, та проскрипела на всё заведение и захлопнулась за спиной с громким хлопком.       Внутри пахло ровно тем же, чем лет десять назад: жареным мясом, мулкаром и чем-то знакомым… Лирен называла это духом приключений, но, по всей видимости, то была самая обыкновенная плесень. В углу кто-то играл на расстроенном фортепиано, у которого отвалилась задняя стенка и пара клавиш — «подарок» из Верхнего. Гарр притащил к себе с помойки, на которую сгружали всякий хлам богачей. За дальней бочкой, служащей столом, трое матросов спорили о чём-то до хрипоты. А у барной стойки скучал Гарр — здоровенный мужик с руками, как две кувалды, и лицом, на котором было написано: «Я видел жизнь, и мне не понравилось».       Лирен усмехнулась, завидев знакомое лицо и смахнула капюшон с головы.       — Дьявол меня дери, Лирен Аверрис! — прогудел он вместо приветствия, сразу приметив её белокурую голову. — Живая что-ли?!       — Живая и здоровая! — радостно воскликнула она и плюхнулась на табурет у стойки. Наконец-то она была дома… — Налей чего-нибудь, что смотришь? Только не «Завтрак шахтёра»! Я ещё не настолько отчаялась.       Гарр аж засуетился. Полез под стойку за самым начищенным стаканом, хотя раньше наливал ей в те, что с мутными разводами. Лирен мысленно усмехнулась — ну надо же! А она уж думала, он её списал со счетов. Соску-у-учился…       — Чего желаешь? Налью что хочешь за счёт «Кракена»!       — Мулкар есть?       Гарр хмыкнул и полез под стойку. Мулкар у него водился всегда. У Гарра вообще всё водилось, если знать, как спросить. А Лирен-то знала.       — Рона здесь? — спросила она, оглядываясь, и заложила между зубов зубочистку.       — В нужнике, — Гарр кивнул, разливая по стаканам мулкар. — Сейчас выйдет. Ты по делу или как?       — Или как, — Лирен подмигнула, прикусывая древко. — Но можешь считать, что по делу. Мне для корабля нужно кое-чего. Закалённая сталь, крепления для такелажа. Знаешь, у кого достать?       — У Слепого Оскара, — трактирщик махнул головой вправо. — Но тепереча работает он по предоплате.       — Это с каких пор?       Лирен вскинула бровь и достала из банки маринованное яйцо, которое плавало в какой-то мутной красноватой жиже. Прям пальцами.       — С тех пор, как ты в прошлый раз ему не доплатила, — Гарр подвинул к ней тарелку с облезшим рисунком.       — Я доплатила! — она положила на тарелку надкусанное яйцо, и оно скользко закружилось по завиткам.       — Он сказал, ящик пива из Верхнего — не деньги.       — Он не шарит!       Гарр хмыкнул и поставил перед ней кружку. Лирен хлебнула мулкара, запивая кислый маринад. Первый глоток обжёг горло. Забористый! Непло-о-охо… В «Золотом Кракене» знали толк в хранении напитков. Или просто подвал был достаточно сырым и холодным. Лирен сделала второй глоток и довольно прикрыла глаза.       Дверь уборной хлопнула, и в зал вышла такая знакомая фигура. Аверрис даже не заметила, как улыбнулась.       Рона была ровно такой же, какой она её запомнила: высокая, коренастая, с копной чёрных, как смоль, волос, которые она вечно кромсала в дерзкую стрижку. Пытливые глаза Роны делали её лицо проницательным, на нём любое выражение выглядело как «я сейчас надеру тебе задницу». Лирен обожала её за это!       Рона шла как обычно, посматривая по сторонам. Вытирала влажные руки о джинсы, но, увидев Лирен, остановилась так резко, что ремешки звякнули на одежде.       — Лирен?! — она прищурилась и тут же погасила голос до взбешённого шипения. — Ты с ума сошла?!       — Привет, Рона! — Аверрис махнула рукой, улыбаясь во все тридцать два зуба. Меньше и не получалось. — И я рада тебя видеть.       — Ты с ума сошла?!       Рона подлетела к ней, как коршун, и тряхнула за грудки. Быстро оглянулась и натянула капюшон ей на голову. Пара здоровяков уже обернулись на них, но она махнула им, мол, нечего пялиться, и снова зашипела на Лирен:       — Что ты тут забыла?! Ржавые до сих пор тебя ищут! — девушка облокотилась на стойку. — Говорят, ты убила их главного.       — Никого я не убивала, — Лирен закатила глаза и скинула мешающий капюшон. — Это наша традиция. Я травмирую их людей, а они должны мне нож в бок. Взаимовыгодное сотрудничество.       — Они не шутят, Лирен…       Рона посерьёзнела, но успокоилась, усаживаясь за стойку. Кинула короткий взгляд на Гарра, словно обвиняя, что вообще впустил подругу, а не отправил обратно в Верхний Город.       — В прошлом месяце Гремучий Джек сказал в открытую: кто принесёт голову Аверрис, получит долю с вознаграждения.       — И сколько предложил? — Лирен потянулась к банке с маринованными яйцами, но остановилась на полпути. Живот жалобно простонал. Хватит и одного угощения сомнительной давности.       — Десять процентов.       — Десять?! — она возмущенно хлопнула ладонью по стойке. — Моя голова стоит всего десять процентов? Да я этому Джекассу рожу разобью!       — Джеку, — поправила Рона.       — Ты поняла, — прыснула Лирен и всё же повторно потянулась за яйцом, полагая, что несварение всяк меньшее зло, чем отрубленная конечность.       Рона покачала головой, глядя на подругу, но Лирен видела на её губах теплую улыбку. Они вместе росли на этих улицах, вместе воровали яблоки с лотков, вместе прятались от стражи. И хоть жизнь развела их в разные стороны — Лирен ушла в море, Рона осталась в «Золотом Кракене», — старая дружба никуда не делась.       — Ладно, — Рона взяла кружку, которую Гарр уже наполнил и для неё, и подвинулась ближе. — Рассказывай. Что забыла в Нижнем?       — Крепления из закалённой стали нужны. Готовлю «Айвери», — Лирен подняла ладонь, видя выразительный взгляд подруги. — Знаю-знаю, могла достать в Верхнем, но…       — Но тебе нужен был предлог, чтобы спуститься сюда, — Рона понимающе кивнула. — Я тебя знаю.       Лирен усмехнулась в кружку. Возражать было глупо. Рона знала её слишком хорошо. Они дружили с тех пор, как вместе прятались от дождя под перевёрнутой рыбацкой лодкой, когда Лирен искали стражи, а Рону — местная шпана, и за эти годы подруга научилась читать Лирен, как открытую книгу. Особенно те страницы, которые Лирен пыталась скрыть.       — Ла-а-адно, — сдалась она. — Я соскучилась.       — По мне? — Рона лукаво подмигнула.       — По мулкару!       Девушка фыркнула и пихнула Лирен локтем в бок. Но снова быстро стала серьёзной и, наклонившись ближе, сказала вполголоса:       — Слушай, я слышала, ты теперь в Магистериуме крутишься. Это правда?       Лирен закатила глаза. Боже. Теперь так о ней судачат? Из контрабандистки в «подстилки»… Так себе карьерный рост.       — Не в Магистериуме я, — Аверрис брезгливо поморщилась. — Просто… работаю с одним человеком оттуда. Скажем так… мне не оставили выбора, — она пожала плечом, припоминая, как Ашриэль выманил её к себе последовательным шантажом, пока не обрубил пути отхода.       Лирен хитро улыбнулась. Надо бы ему это припомнить.       — Подруга… — Рона посмотрела на неё так, будто Аверрис собиралась прыгнуть с крыши. — Магистериум — верная смерть для таких, как мы. Они тебя перемелют и выплюнут, когда перестанешь приносить пользу. — Она крепко сжала стакан. — Ты же знаешь.       — Знаю, — Лирен сделала последний глоток. Мулкар блеснул на прощание оранжевым отливом и исчез во рту. — Но не все в Магистериуме козлы.       Лицо Роны надо было видеть — сплошное удовольствие. Она отшатнулась назад и внимательно посмотрела на неё. Перевела ошарашенный взгляд на Гарра, который делал вид, что усердно протирает стаканы, но на самом деле слушал во все уши. Потом снова посмотрела на Лирен.       — Ты головой ударилась? — она похлопала Аверрис по голове, проверяя, нет ли шишки. Лирен весело отмахнулась. Вот же глупая! — Кто осчастливил мою малышку Лирен? Да так, что она теперь защищает честь Магистериума!       Лирен расхохоталась от души так, что матросы за дальним столом обернулись. Мулкар приятно согревал изнутри, а Рона смотрела на неё так, как они смотрели друг на друга ещё с подростковых времен: «рассказывай всё, или я не отстану!»       То были самые тёплые времена. И самые смешные девичьи сплетни.       Лирен наклонилась к Роне через стойку и заговорщически понизила голос:       — Ну, слушай…

***

      — Мамочка, а расскажешь мне сказку?       Девочка сидит на траве, и маленький фруктовый сад заливает солнечный свет. Он отражается в неспелых яблоках, а ещё в созвездиях на её смуглой коже. Уже таких ярких, как у самых сильных магов Нового Света. Мать улыбается ей и опускается на колени. Белые цветочки, рассыпанные по траве россыпью, словно перламутровые бусины, приминаются в тени силуэта.       — Хочешь услышать сказку о времени?       — О времени… — девочка хлопает лавандовыми глазами и на секунду задумывается. — А что такое время?       Мать усаживается поудобнее и гладит дочку по волосам, разбирая их на три пробора. Она нетерпеливо вертит головой, пока локоны складываются в упругую косу.       — Время похоже на цветок.       — Такое же красивое? — глаза девочки загораются от восхищения.       — Такое же красивое, — кивает мать и продолжает, переплетая локоны. — И такое же хрупкое. Говорят, раньше времени было много-много. Оно пряталось в карманах у людей и оплетало каждый стебелёк. Все радовались Времени, и дарили его друг другу, как ценный дар, — мать вплетает в девичью косичку пару цветков. — А потом Время потерялось. Всё в мире начало спешить, и от цветков оставались только пустые стебли.       — А как же его не потерять? — девочка взволнованно вертит головой, словно в поисках следа времени, которое вот-вот спрячется.       — Попробуешь угадать? — улыбка, вместе с солнечным зайчиком, касается нежного лица матери.       — Хм-м-м… — девочка насупливается слишком серьёзно, выискивая самый-самый лучший ответ. — Время надо беречь и дарить всем вокруг! И тогда… — уже увереннее восклицает она, — тогда его снова станет много и оно превратится в целое цветочное поле!       Мать смеётся и девочка думает, что её смех похож на звон колокольчика на ветру. Она укладывается на материнские тёплые колени и смотрит вверх. На высоком-высоком небе медленно проплывают ленивые облака, и девочка прикрывает глаза.       — Расскажи ещё!       Мать смотрит на детское личико, в котором уже совсем скоро начнут проступать всё новые созвездия.       — Если бы время было цветком… — бормочет она, поглаживая тёмные волосы. — Оно непременно бы стало морем цветов.       — Непременно… — девочка повторяет за матерью, словно эхо.       Непременно.       — Чёрт… Чёрт!       Спичечная головка чиркнула о коробок, но так и не дала огня, обломавшись у самого края. Лицо Селесты на мгновение осветилось вспышкой и так же быстро исчезло в темноте. Вечерние сумерки затопили собой башню, как прогорклая смола, и в комнатах до сих пор не было света. Она не успела зажечь свечи.       Селеста сжала пальцы на ручках мягкого кресла, но так и не смогла подняться. Ей хотелось думать, что тело наливалось усталостью, но на деле наливалось болью — извечной предвестницей «гостей». Она откинула голову на высокую спинку, глядя на лепнину потолка, уложенную ровными квадратиками. В каждом из них виднелся завиток лозы, и в его стеблях дрожали тени. Длинные, изломанные, будто чьи-то узловатые пальцы, они свисали с потолка и тянулись к ней.       Конечно же, она знала, что это была игра света, и что в комнатах никого, кроме неё не было. Но голоса вторили иначе. Сегодня они были особенно громкими.       Селеста закрыла глаза и на ощупь нашла коробок, достала спичку и резко провела по слою серы. Спичка снова обломалась у края.       — Боги… — выдохнула она сквозь зубы и попыталась подняться. Не помогло. — Сайлен, — позвала она, не открывая глаз.       В комнатах была тишина. Ей нужны были её травы… Нужно было срочно вдохнуть сладковатый дым, иначе голоса подступали слишком близко. Селеста распахнула глаза, всматриваясь в дверь, откуда вечно выглядывала белобрысая башка Вейрона, но полотно крепко стояло на месте.       — Сайлен!       Никто не ответил. Только где-то треснула от старости половица.       Спокойно… Она медленно выдохнула, успокаивая себя. Вдох. Медленный выдох. Мысль о том, что она привыкла к присутствию Вейрона, вонзилась в голову занозой. Так крепко, что не вытащить. Селеста приподнялась на дрожащих ногах, и подошва меховых тапочек проехалась по полу — она почти не оторвала ногу.       Она ненавидела этого балагура с его извечной глупой ухмылкой. Но расслабилась, привыкнув к его незаметному присутствию. К чаю, который время от времени появлялся на её столике. К раздражающим вопросам: «как самочувствие», которые не несли за собой ничего, кроме праздного любопытства.       Ничего, кроме колючей пустоты, когда они вдруг перестали существовать.       Сучий Сайлен… Раньше её всё это не волновало. Раньше она вообще мало что чувствовала: тренировки так тренировки, голоса так голоса. Но теперь… когда Вейрон не появился в обычное время, Селеста заметила его отсутствие и напоминала себе бездомную кошку, которая привязалась к первому же ласковому поглаживанию.       — Омерзительно… — прошептала она в пустоту. — Просто омерзительно.       Голова раскалывалась на части, будто кто-то сжимал череп в руках. Голоса тянулись за ней, эхом умоляя спасти. Забрать. Обменять её жизнь, на их. Селеста шоркала по полу, придерживая себя за стену. Пальцы скользили по холодному камню, оставляя влажные следы.       В мастерской было так же темно, как во всех остальных комнатах. Только с одним лишь отличием — здесь пахло Новым Светом. Её личным тайником. Голоса здесь звучали чуть тише, будто каменные стены этой комнаты были толще. Или, быть может, дело было в травах, которые она здесь взяла в привычку сушить. Пучки лаванды, бадьян и мандрагора — светящийся синевой корешок из Нового Света. Они свисали с потолка на верёвочках, лежали на полках и наполняли воздух пряным ароматом. Запахом детства.       Селеста облокотилась на верстак, чуть не опрокинув ступку, нащупала мундштук. Пальцы дрожали, и такая простая задача — набить его травами, становилась невыполнимой. Листья рассыпались под пальцами. Селеста чувствовала, как соцветия лаванды крошились на пальцы ног. Она вытряхивала их из босоножек и снова и снова пыталась заполнить чашу.       Оставалось зажечь…       Спички. Где спички? Селеста шарила ладонью по столу, случайно опрокидывая склянки. Звон стекла отдавался в висках пульсирующей болью, на которую нанизывались, как на шпажки, всё новые голоса.       — Сайлен! — выпалила она в надежде, что за гулом просто не услышала поворота дверного замка. Прислушалась… Тишина. Но зато пальцы нащупали уже на половину опустевший коробок. — Чтоб тебя… — прошептала она в полузабытьи, сжимая в зубах мундштук.       Очередная спичка чиркнула по коробку, и наконец-то вспыхнул огонёк. Селеста поднесла его к лицу дрожащей рукой, и мундштук задымил. Густой, сладковатый дым окутал её, как мягкое покрывало, и потянулся завитками к потолку. Селеста затянулась глубоко, впуская дым в лёгкие. Ноги подкосились от нахлынувшей слабости. Она прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Прямо туда, где ещё днём набросала подушек для расслабленного вечера наедине с собой.       Какими далёкими казались сейчас её планы…       Дым просачивался в лёгкие, и боль понемногу отпускала. Травы всегда помогали, как минимум, забывать себя. В сизом дыму боли становилось скучно, она отступала на шаг, уводя за собой голоса. Они всегда уходили следом неохотно, как будто пара затяжек по праву принадлежала им. Как и вся Селеста. Она наконец закрыла глаза, утыкаясь затылком в стену. Холодный камень приятно освежал разгорячённую кожу.       Вот только мысли заморозить он не мог.       Селеста всегда знала: она не инструмент. Ей пытались привить эту мысль, но она поняла, чего стоит на самом деле, быстрее. Даже когда её продали Старейшине Сильверу, словно драгоценную вазу. Даже когда он обещал избавить от голосов, а сам использовал её силы. Даже тогда, где-то в глубине, она знала: это не навсегда. Она вырвется. Она всегда справлялась сама.       И сейчас справится.       — Если бы время было цветком… — прошептала она вслух сказку, которую до сих пор помнила наизусть, и ей показалось, что солнечный зайчик из фруктового сада коснулся её лица. — Оно бы превратилось в целое море цветов…       Голоса, наконец, замолчали. Дым стелился под потолком, и где-то далеко, за серой пеленой горизонта, Разлом вспыхнул очередным зелёным всполохом. Селеста повернула голову к окну, пустым взглядом смотря на мигающие на сизом небе звёзды.       По щеке прокатилась слеза и разбилась на запястье, оставляя после себя влажный след.