2.0

В воскресенье они разбирали кладовку. Юна оставила список и уехала к матери. Илья пришёл, потому что Шейн его попросил. Дэвид делал пометки. Илья складывал вещи. Они нашли старую экипировку Шейна. Коньки времён юношеской лиги. Клюшку с автографами «Вояджеров» за 2007 год. Коробку с трофеями, завёрнутыми в тонкую бумагу. Илья достал один из них. Международный хоккейный турнир для детей в Квебеке. Шейн Холландер, самый ценный игрок, 2003 год. — Ему было двенадцать, — уточнил Дэвид. — Столько же, сколько и мне, — кивнул Илья. — Когда умерла моя мама. Он сказал это так, как говорят о том, что повторяют много раз. Дэвид поставил коробку, которую держал в руках. — Она была не такой, как люди думают. Люди слышат «Розанов» и представляют себе холодную русскую семью. Мой отец был именно таким. Полицейским. Ему было почти пятьдесят, когда я родился. Но моя мать была милой. Забавной. Она сочиняла песни про соседей. Хотела стать актрисой, — тот вернул трофей на место. — Она была мягкой. Мягким человеком в жёстком мире, и жёсткий мир победил. Дэвид слушал. — Она была молода. Чуть за двадцать. Вышла замуж за пятидесятилетнего мужчину ради денег и безопасности. В стране, которой было всё равно, грустно ей или нет. Никто не спрашивал… — голос сорвался. — Она приняла таблетки. Целый пузырёк. Я нашёл её. Мне было двенадцать. Дэвид ничего не ответил. Не было ничего подходящего. Однажды Шейн рассказал ему эту историю — сквозь слёзы и с разбитым сердцем за своего Илью. — Мой отец не грустил. Только злился. Он заставил меня сказать людям, что это был несчастный случай. Несчастный случай с таблетками. Упс. Они помолчали, погружённые в уныние. Дэвид снова почувствовал привкус желчи. — Это уже третий раз за несколько месяцев, — заметил Илья, ища его взгляд. — Когда кто-то думает, будто я твой сын. Грузчики во вторник. Мужчина в хозяйственном магазине. Продавщица в круглосуточном. Ты никогда не поправляешь их. — Нет. Илья сел на коробку со старыми футболками Шейна. Высоко подтянул колени — и вдруг стал выглядеть очень юным. — Твои глаза, — продолжал. — Когда Шейн впервые привёл меня на ужин. Я посмотрел в твои глаза и не мог дышать. Дэвид ждал. — У моего отца были такие же глаза. Не просто голубые. Такого же цвета. Тусклые. Почти прозрачные. Как лёд, который слишком долго пролежал на солнце, — тот коснулся своего лица, под глазом. — Есть много оттенков голубого. Но этот — бледный, почти ореховый, со светом в самой глубине. У моего отца были такие глаза. А потом я зашёл к тебе на кухню, и вот они. У Дэвида сдавило горло. Он думал об Илье. И о малыше. Нет, не о Шейне. О другом. О том, кто появился на свет почти через год после Шейна и остался на девятнадцать дней. Мальчик. Светлые волосы, настолько светлые, что почти белые. Глаза Дэвида. Брови Дэвида. Безошибочно, бесспорно холландеровское лицо. Они дали ему имя. Они держали его на руках. Они привезли его из больницы домой и уложили в кроватку рядом с кроваткой Шейна, и все девятнадцать дней Дэвид имел двух сыновей: тёмненького и белокурого, одного с лицом Юны, а другого — со своим, и мир обрёл смысл, такой, как никогда раньше — и никогда больше с тех пор. Малыш умер во сне. Ему было всего девятнадцать дней. Его похоронили на кладбище в Оттаве мартовским утром, во вторник. Юна была в чёрном пальто. Дэвид нёс гробик. Тот почти ничего не весил. Это было самое страшное. Каким лёгким тот был. Они никогда не говорили об этом Шейну. Шейн был слишком мал, чтобы помнить, а к тому времени, когда стал достаточно взрослым, чтобы понять, горе переросло в нечто личное, в нечто, что Дэвид и Юна разделяли друг с другом без слов. Запертая комната. Имя, которое они не называли. Дэвид нечасто думал о ребёнке. Приучил себя не думать. Но иногда, в неосторожные минуты, к нему приходила мысль: у меня был сын с моим лицом. Не вместо Шейна. Ни в коем случае нет. Шейн был для него всем. Но за те девятнадцать дней Дэвид узнал, каково это — держать малыша на руках и видеть в нём своё отражение. Идти с ним по улице и не слышать никаких вопросов. Конечно, он не стал любить Шейна меньше. Просто мир был настолько незатейливым, что цвет волос оказался главным экзаменом, и в течение девятнадцати дней Дэвид его не проваливал. — Шейну достались не твои глаза, — подал голос Илья. — У него не твои волосы и не твой рост. Во всём, что только можно увидеть, он копия Юны. Так что же он взял от тебя? Дэвид вернулся. Он снова был в кладовке. Илья смотрел на него. Между ними, на коробке, стоял детский трофей. — Скучные части, — сказал он. Илья рассмеялся. Это немного разрядило атмосферу. — Да. Вот что Шейн говорит. Что унаследовал лицо матери и характер отца — а это значит, что он красивый и скучный. Дэвид почти улыбнулся. — А кроме того, ты не скучный. Ты чрезвычайно скучный. Это совершенно разные вещи. Они сидели друг напротив друга. — Мне нравится, что ты не поправляешь их, — добавил Илья. Тише. — Я знаю, что это сложно. Но для меня… С тех пор, как умерла моя мать, это первый раз, когда чьё-то лицо заставило меня почувствовать себя где-то на своём месте. Дэвид протянул руку и сжал колено Ильи. На мгновение. Этого было достаточно.

***

Позже Илья задремал на диване. Они смотрели хоккей. «Оттава» — «Монреаль». Илья понемногу заваливался на бок, как засыпают крупные мужчины. Повернул шею так сильно, что боль наутро была гарантирована. Дэвид положил руку ему на плечо. Нежно. Илья не проснулся. Только пробормотал что-то по-русски. Дэвид уловил одно слово. Adeyaltse. Однажды Шейн перевёл это, смеясь. Маленькое одеяло. Дэвид нашёл плед на кресле. Поспешил накрыть Илью — двадцати восьми лет, шести футов, — который во сне просил своё одеяло на языке, на котором его мать говорила с ним в доме, куда тот никогда не сможет вернуться. Рука Ильи бессознательно поднялась и ухватилась за плед. Крепко. Дэвид подоткнул края. Выключил телевизор. Немного постоял в темноте. И подумал: вот как всё было бы. Не два мальчика. Три. Шейн, темноволосый и настороженный. Младенец, пробывший здесь девятнадцать дней. И теперь — Илья, который вошёл в их жизнь со светлыми волосами и неяркими глазами, с нежностью умершей матери, и который, сам того не желая, заполнил пространство, пустовавшее двадцать семь лет. Дэвид поднялся наверх. Лёг в постель. — Он спит на диване, — сказал Юне. — Я слышала, как он просил что-то по-русски, — заметила та. — Он просил своё одеяло. Юна отложила книгу. Посмотрела на него поверх очков. Дэвид встретил её взгляд. Она знала, о чём он думает. Всегда знала. Двадцать семь лет, и запертая комната, и имя, которое они не произносили, — и она всегда, всегда знала. Ничего не ответила. Потянулась к нему и коснулась груди ладонью. Он накрыл её руку своей.