Пропавшие без вести

Чонвон не спал третьи сутки. Он сидел в углу подвала, скрестив ноги, обложившись внутренностями трофейной рации «Хёндэ-118». Паяльник, найденный Рики в подсобке универмага, нагревался медленно, но работал. Вокруг валялись обрезки проводов, сгоревшие предохранители, раскрытый блокнот с колонками частот. Чонвон перебирал их вручную — шаг в два мегагерца, пауза, слушать эфир, дальше. Методично. Как учили. За окном ещё даже не светало. Подвал тонул в густой, вязкой темноте — той самой, предрассветной, когда воздух становится плотным, как вода, и каждый звук разносится далеко и глухо. Буржуйка почти погасла, только угли ещё тлели, отбрасывая на бетонные стены багровые отсветы. Они дрожали и перемигивались, точно дыхание какого-то древнего зверя, затаившегося в темноте. Остальные спали. Джей — сидя, привалившись спиной к ящику с патронами. Даже во сне его рука лежала на автомате. Джисон лежал на матрасе, бледный, дышал тяжело, но ровно — во сне он иногда стонал, рана болела даже в забытьи. Феликс вытянул раненую ногу и сжимал рукоять пулемёта, будто боялся, что оружие исчезнет, стоит разжать пальцы. Сынмин свернулся калачиком в углу, накрывшись чьей-то курткой — банка из-под персиков валялась рядом, пустая и вымытая. Зачем он её хранил? Никто не спрашивал. Наверное, это было что-то вроде талисмана. Или просто память о том, что даже здесь, в мясорубке, можно съесть довоенный персик и на секунду почувствовать себя человеком. Сону спал рядом с ранеными, аптечка под рукой — даже во сне он был на посту. Рики — у входа, на карауле, клевал носом. Хисын не спал. Он сидел у карты и что-то просчитывал — маршруты, сектора обстрела, возможные точки засады. Война не прощала ошибок, а он не прощал себе неготовности. Сонхун тоже не спал — стоял у выхода, смотрел в темноту, и со стороны казался не человеком, а частью этой темноты. Чонвон почти задремал, когда в наушниках что-то щёлкнуло. Сначала — только шум. Белый, плотный, как вата. Потом — треск. Помехи. А потом — голос. Женский. Механический. Зацикленный. «…внимание. Порт Тонхэ, третий причал. Гуманитарная эвакуация. Гражданские суда под флагом нейтральных государств принимают раненых и беженцев. Повторяю. Порт Тонхэ, третий причал. Гуманитарная…» Запись обрывалась и начиналась снова. Чонвон прослушал её пять раз, прежде чем поверил. Сердце заколотилось где-то в горле. Руки задрожали — не от холода. От надежды. От того, что надежда вообще ещё существует. — Командир, — позвал он. Голос сорвался на хрип. — Хисын! Хисын оказался рядом через несколько секунд. Бесшумно, как всегда. Остальные зашевелились: Джей вскинул голову, рука автоматически легла на автомат. Джисон приоткрыл глаза. Сону поднялся, протирая лицо. Даже Сынмин заворочался в своём углу. — Что? — коротко спросил Хисын. Чонвон протянул ему наушник. Хисын слушал молча. В бледном свете догорающих углей его лицо казалось высеченным из камня — ни одна эмоция не пробивалась наружу. Только пальцы, сжимавшие наушник, чуть побелели. — Когда записано? — Не могу определить. Маяк автоматический. Судя по циклу — запущен неделю назад. Может, две. — Судно ещё там? — Не знаю. Это единственное, что мы поймали за всё время. Единственная зацепка. Хисын обвёл взглядом подвал. Семь пар глаз смотрели на него. Восемь — Сонхун тоже обернулся от выхода. Джейк был на своей позиции на третьем этаже, но было слышно, как он зашевелился, услышав шум. — Порт Тонхэ, — произнёс Хисын. — Шестьдесят километров на восток. Через серую зону. — Это шанс, — тихо сказал Чонвон. — Это риск. Если судно ушло — мы пройдём шестьдесят километров впустую, и у нас не останется ни укрытия, ни запасов. Если судно ещё там — мы не знаем, чьи это суда и кто нас встретит. Нейтральный флаг не гарантирует нейтральных намерений. Сону оторвался от аптечки, вытер руки о штаны. — Если там реально гуманитарка — это лучший вариант для раненых. Джисону нужны антибиотики, у меня осталось на два дня. Феликсу — покой и нормальная перевязка, иначе он не сможет ходить через неделю. Сынмину… — он покосился на разведчика, — Сынмину просто не ходить пару дней, и он будет как новенький. — Я и так как новенький, — проворчал Сынмин, приподнимаясь на локте. — В любом случае бегаю лучше, чем Джисон. Он на военной подготовке в первый день споткнулся об свою же ногу и влетел прямо в руки Минхо. — Эй! — Это было очень романтично! Я как будто трейлер дорамы посмотрел! Джисон, даже с больным плечом, умудрился покраснеть и замахнуться на Сынмина здоровой рукой. Джей, сидевший рядом, хмыкнул и покачал головой. Его ухмылка была короткой, но настоящей. — Придурки, — беззлобно бросил он. — Возвращаемся к делу. — А если мы останемся здесь, — подал голос Феликс от окна, — серые найдут нас через пару суток. Ты сам это говорил, командир. — Я за, — коротко сказал Джей. Джисон поднял здоровую руку — мол, плюс. — Джейк? — Хисын посмотрел на снайпера. Тот уже стоял у лестницы, прислонившись к стене. Винтовка за спиной. Взгляд — не на командира. На Сонхуна. — Я за. Только пусть разведчик идёт первым. Он у нас самый тихий. Сонхун встретил его взгляд. Ничего не сказал. Только едва заметно качнул головой — то ли согласие, то ли «отвали». Джейк так и не понял. — Значит, решено, — подвёл итог Хисын. — Выходим завтра, с наступлением темноты. Маршрут: лес, овраги вдоль ручья, старая железная дорога. Основная цель — добраться до порта Тонхэ. Запасная — найти другое укрытие и держаться там, пока не выйдем на связь. А сейчас — всем отдыхать. Завтра трудный день. ... Они сидели впятером в углу подвала — Джисон, Рики, Сынмин, Джейк и Чонвон, который, впрочем, больше слушал, чем говорил. Наушник торчал у него в левом ухе, правая рука лениво подкручивала настройки рации. Остальные бойцы разбрелись по позициям: Хисын что-то высчитывал у карты, Сонхун стоял у выхода, Джей перебирал магазины у буржуйки, а Феликс с Сону дремали у стены. Ночь за окном стояла тихая, без стрельбы — редкая удача. — Блин, — заявил вдруг Сынмин, нарушая молчание. — Я тут на последнем задании видел, как серые выбегали из здания. Дым, пальба, всё как положено. И тут смотрю — у некоторых в руках была вилка. — Он усмехнулся. — Это же буквально самая бесполезная вещь на войне. — А ложка? — спросил Рики. — Ложка — святое. Ложкой можно есть, копать, открывать консервы. А вилкой что? Чесаться? — Можно колоть врага, — предложил Джейк. — Если ты дошёл до того, что колешь врага вилкой, у тебя проблемы посерьёзнее, чем вилка, — не отрываясь от рации, вставил Чонвон. Голос его звучал ровно, но в нём проскользнула тень профессионального скепсиса. — А я считаю, что самая бесполезная вещь — это беруши, — сказал Хан. — Потому что если ты спишь в берушах, ты не услышишь врага. — Ты и без берушей их не услышишь — заявил Джейк, — потому что оглохнешь от храпа Феликса. — Так Феликс вроде не храпит, — тихо заметил Рики. — Феликс храпит так, что серые думают, что у нас тут артиллерия, — подхватил Сынмин. — Я помню, как меж шестым и седьмым днями дежурил ночью. Думал, нас атакуют. А это был Ликс. — Шестым и седьмым, — заулыбался Рики. — Сиксевен типо? Он показал всем уже знакомый жест. Джисон фыркнул первым, за ним — Джейк. Сынмин закатил глаза, но улыбнулся. — Придурки, — рявкнул Чонвон, но губы его всё равно дрогнули. В этот момент к ним подошёл Хисын. Он возник бесшумно, как всегда, и остановился в двух шагах от компании. Лицо его было непроницаемым, но взгляд — уставшим, с той особой глубокой усталостью, которая не лечится сном. — Почему не спим? У вас пересменка через час. — Командир Ли! — радостно воскликнул Рики. — Сиксевен! Хисын посмотрел на жест Рики. Потом на лица бойцов. Потом снова на жест. Его каменное выражение дало трещину — уголок рта едва заметно дёрнулся. — Пиздец, — тихо сказал он. И, развернувшись, ушёл обратно к карте. Вслед ему летел сдавленный смех. ... Рассвет наступил серый и тяжёлый, как промокшее одеяло. Небо затянуло низкими облаками — ни солнца, ни намёка на тепло. Где-то далеко, на востоке, глухо ухали взрывы. Фронт не затихал. Он просто переместился в другое место, но никуда не исчез. Война была везде — в воздухе, в земле, в голове. Она пропитала всё, как запах гари, который не выветривался уже которую неделю. Сону начал утро с обхода раненых. Джисон сидел на матрасе, морщась, пока медик осторожно ощупывал плечо. Рана затягивалась плохо — края воспалились, кожа вокруг покраснела, но гноя пока не было. Сону промыл её остатками антисептика и сменил повязку. — Идти сможешь? — Конечно. — Плечо береги. Если упадёшь на него — швы разойдутся, и тогда я уже ничего не сделаю. Внутреннее кровотечение в полевых условиях я не остановлю. — Понял. Не падать. Что ещё? — Пить больше воды. И не геройствовать. Джисон слабо улыбнулся. — Я похож на героя? — Ты похож на идиота, который в прошлый раз полез под пули с одной работающей рукой. Феликс сидел у окна, вытянув ногу. Рана на икре затягивалась лучше — края стянулись, отёк почти спал. Сону сменил повязку и заставил принять последнюю таблетку антибиотика из своего запаса. — Ходить можешь? — Медленно. Но могу. — Другого и не надо. Будешь идти в середине группы, рядом с Джисоном. Если что — опирайся на кого-нибудь. — На Джисона? — Желательно на Джея. Сомневаюсь, что ты хочешь слышать нытьё Хана всю дорогу. Сынмин сидел в углу и разминал ногу. Банка из-под персиков, уже пустая и вымытая, стояла рядом — он пристроил её как сувенир, непонятно зачем. Сону присел перед ним на корточки, ощупал голень. — Отёк почти спал. Кость цела, я же говорил. Ещё пара дней — и будешь бегать. — А сейчас? — Сейчас — ходить. Не бегать. И, пожалуйста, никаких резких движений. — Сону-я, ты заботливый, как моя бабушка. — Твоя бабушка, надеюсь, не бегала под пулями? — Она бегала за мной с веником. Почти то же самое. Сону не удержался от короткого смешка — и тут же осёкся. Вспомнил что-то. Или кого-то. Отвернулся к аптечке и замолчал, перебирая бинты слишком сосредоточенно, будто это требовало огромных усилий. Джей в это время раскладывал боекомплект. Магазины — по типам, патроны — по калибрам. Он сидел на ящике, скрестив ноги, и считал. Молча. Каждый патрон — на счету. После боя у склада ГСМ, после утренней засады на дороге — у них осталось меньше половины от того, с чем они вышли. Ещё одна такая перестрелка — и автоматы превратятся в бесполезные куски металла. — Сколько? — спросил Хисын, подходя. — На каждого — по два полных магазина. Плюс один запасной. Для пулемёта — пол-ленты. Для снайпера — пятнадцать патронов. Гранат — шесть штук на всю группу. «Клейморов» больше нет. Дымовых шашек нет. Сигнальных ракет нет. — Плохо. — Знаю. Но это всё, что у нас есть. Хисын наклонился, взял один из магазинов, взвесил в руке. Полный. Положил обратно. — При удачном раскладе нам не придётся стрелять. Идём тихо, как тени. Если повезёт — серые нас не заметят. — А если не повезёт? — Тогда будем экономить каждый патрон. Джей ничего не ответил. Он просто продолжил считать. Цифры были его успокоением. Единственным, что ещё поддавалось контролю. Но тут была ещё одна проблема. Джейк и Сонхун не разговаривали. Вообще. С момента вчерашней ссоры они не обменялись ни словом, ни взглядом дольше необходимого. Сонхун, как всегда, держался особняком — чистил автомат у выхода, проверял снаряжение, смотрел в темноту так, будто мог разглядеть в ней что-то, недоступное остальным. Джейк сидел у лестницы, перебирал винтовочные патроны, и даже не смотрел в его сторону. Но чувствовал. Каждое его движение. Каждый взгляд. То, что Сонхун тоже чувствует его присутствие, Джейк знал точно — по тому, как разведчик ни разу не повернулся к нему спиной полностью. Профессиональная привычка. Или что-то ещё, о чём Джейк не хотел думать. Рики, сидевший у буржуйки, переводил взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче. Наконец не выдержал: — Сонхун-хён просто стеснительный. Он с самого начала со всеми такой. Джейк не ответил. Он смотрел на Сонхуна — на его прямую спину, на то, как он методично, без единого лишнего движения протирает затвор. Никакого стеснения. Только лёд. Только холодная, выверенная до миллиметра отстранённость. — Конечно, — тихо сказал он. — Сама стесняшка. Ближе к вечеру небо на востоке окрасилось в грязно-оранжевый — цвет пожаров, цвет конца света. Где-то горело — может, город, может, лес, может, целый мир. Дым поднимался столбами, смешиваясь с низкими облаками, и казалось, что само небо истекает кровью. Запах гари чувствовался даже в подвале, просачиваясь сквозь бетон и маскировку. Хисын подозвал Сынмина. — Проверим склады на восточной окраине. Там аптека и продовольственный магазин — Рики заметил, когда мы шли сюда. Если повезёт — найдём медикаменты и еду. Перед маршем нужно пополнить запасы. Без этого до порта не дойдём. — Понял. Когда выходим? — Через полчаса, как стемнеет. Идём вдвоём. Остальные остаются здесь и готовятся к выдвижению. — Вдвоём — это хорошо, — Сынмин потянулся, разминая плечи. — Это почти свидание. Только без цветов, если только не надгробные. — Сынмин. — Молчу, командир. Но вы бы знали, как вам идёт форма. Он подмигнул Сону, который сидел рядом. Тот покачал головой, но уголки губ дрогнули — Сынмин был единственным, кто ещё мог выдавить из него подобие улыбки. Разведчик поднялся, проверил автомат, запасной магазин. Движения были чёткими, выверенными — несмотря на все шутки, он был профессионалом. Затянул шнурки на ботинках туго, как учили. Поправил разгрузку. Проверил нож на поясе. Хисын уже ждал у выхода. — По времени займёт примерно час. Если не вернёмся, — сказал он остальным, — остаётесь здесь до утра. Утром выдвигаетесь по плану. Чонвон — за старшего. Если поймаешь что-то ещё — записывай каждое слово. — Есть, — кивнул Чонвон. — И не скучайте тут без меня, — добавил Сынмин, обернувшись на пороге. — Особенно ты, Сону-я. Персики кончились, но я, может, чего-нибудь посочнее найду. — Возвращайся, — тихо сказал Сону. Он улыбнулся. Широко, открыто, по-своему — так, как улыбался всегда, даже в самые дерьмовые моменты. И ушёл в темноту вслед за Хисыном. Две тени растворились в сумерках. И подвал вдруг стал как-то холоднее. ... Прошло полтора часа. Время в осаждённом городе текло иначе — густо, медленно, как замёрзшее масло. Чонвон сидел с наушниками, но в эфире было тихо. Только белый шум и редкие помехи — далёкие грозы, или работа чьих-то глушилок, или просто дыхание войны. Джей стоял у окна, считая секунды по ударам пульса. Профессиональная привычка, от которой он уже не мог избавиться. Джисон лежал на матрасе, но не спал. Смотрел в потолок, на трещины в бетоне, и думал о чём-то — может, о доме, может, о супе из Канвондо, о котором рассказывал Сынмин. Феликс сидел рядом, молча проверял пулемётную ленту — звено за звеном, методично, как чётки. Сону возился с аптечкой. Руки двигались автоматически — перебирал бинты, считал ампулы, раскладывал инструменты. Но взгляд то и дело уходил к выходу. Он ждал. Они все ждали. Джейк сидел на лестнице, положив винтовку на колени, и смотрел в темноту. Полтора часа прошло. За ним — ещё пятнадцать минут. — Они задерживаются, — негромко сказал Чонвон, хотя все и так это знали. — Заметили, — отозвался Феликс. — Может, нашли что-то. Решили задержаться, набрать побольше. — Может. Ещё пятнадцать минут. Тишина в подвале становилась всё гуще, всё плотнее. Никто не говорил вслух того, о чём все думали. Но каждый прокручивал в голове одни и те же варианты — один страшнее другого. А потом снаружи послышались шаги. Тяжёлые. Медленные. Одиночные. Все замерли. Чонвон сдёрнул наушники. Рики напрягся, подавшись вперёд. Дверь приоткрылась — медленно, со скрипом, который раньше никто не замечал, а теперь он резанул по нервам, как сирена. В проёме возник силуэт — на фоне чёрного неба, в обрамлении бетонной крошки и ржавой арматуры. Хисын. И... он один? Он вошёл, свет от буржуйки упал на его лицо. Грязное, в копоти и потёках пота. Через левую скулу тянулась тонкая царапина — то ли ветка, то ли осколок. Глаза — пустые, чужие, как у человека, который только что пересёк невидимую черту и вернулся обратно не до конца. Кулаки его были сжаты так, что костяшки побелели. Молчание длилось секунду. Или вечность. Время снова остановилось. — Где Сынмин? — голос Джисона прозвучал глухо, но в тишине подвала он разнёсся, как выстрел. Хисын не ответил. Он стоял у входа, тяжело дыша, и смотрел куда-то сквозь группу — в стену, в карту, в прошлое. — Командир, — Чонвон медленно поднялся. — Где Ким Сынмин? Доложите обстановку. Хисын сделал короткий вдох. Когда он заговорил, голос его звучал сухо, по-уставному, без единой лишней эмоции: — В ходе разведки восточной окраины в квадрате семнадцать-сорок четыре группа столкнулась с патрулём противника. В результате боестолкновения рядовой Ким Сынмин был вынужден отходить в западном направлении. Связь с ним потеряна. Предпринятые поисковые меры результата не дали. Докладываю: боец числится пропавшим без вести. Слово «пропавшим» упало в тишину, как осколок в воду — тяжело, безвозвратно. — Что значит «пропавшим без вести»? — Джей шагнул вперёд. Голос его был ровным, но в нём уже звенел металл. — Ты оставил его там? — Я принял решение отходить, — отрезал Хисын. — Серые прочёсывали квадрат. Оставаться на месте означало гарантированную гибель или плен для нас обоих. — И ты решил пожертвовать Сынмином?! — выкрикнул Джисон. Он снова рванулся встать, забыв о ране. — Командир, вы бросили своего бойца?! — Сядь, — Джей перехватил его за здоровое плечо, жёстко, без церемоний. — Пусти! Я сам пойду за ним! — Сядь, я сказал! У тебя рука не работает, ты даже автомат не удержишь! Ты хочешь, чтобы тебя убили в первом же переулке?! — Мне насрать! Будь на моём месте Сынмин, он бы пошёл за мной! Джей ничего не ответил. Просто держал его — крепко, не давая подняться. Джисон вырывался ещё несколько секунд, потом обмяк, тяжело дыша. По его щекам уже текли слёзы — молча, без всхлипов. Сону сидел в углу, глядя в одну точку. Он не кричал. Просто смотрел в пустоту, и лицо его медленно, неумолимо бледнело, будто из него выкачивали кровь. — Командир, — голос Чонвона прозвучал тихо, но отчётливо. — Вы понимаете, что сейчас сказали? Вы оставили бойца в серой зоне без поддержки и без приказа на отход. — Я понимаю, — отрезал Хисын. — И я отвечу за это перед трибуналом, если мы до него доживём. Но сейчас моя задача — сохранить группу. — Красиво говоришь, — раздался голос от лестницы. Джейк. Он встал. Медленно, не сводя глаз с Хисына. Положил винтовку на ступеньку — осторожно, почти нежно, как кладут только самое ценное. И подошёл. Ближе, чем подходил когда-либо. Встал напротив командира — глаза в глаза, дыхание в дыхание. — Мы должны пойти за ним, — сказал он. Голос дрожал, но не срывался. — Пока серые не увели его далеко. Пока ещё есть шанс. — Нет. — Хисын. — Джейк назвал его по имени. Без звания. Без субординации. Так, как говорят с равным. — Пожалуйста. Мы не можем его бросить. Ты не можешь его бросить. — Командир, — Сону поднял голову. Глаза у него были красные, сухие — он не плакал, но был на грани. — Пожалуйста. Хисын обвёл их взглядом. Медленно. По очереди. — Я сказал нет, — повторил он. Голос стал жёстче — не от злости, от необходимости. — Если мы выйдем сейчас — нас положат. Всех. Серых минимум отделение, может, больше. У них связь, у них координация, у них преимущество. Мы пойдём вслепую и потеряем весь отряд. Я этого не допущу. Лучше потерять одного, чем всех сразу. — Ты не можешь допустить? — голос Джейка сорвался вверх. — Ты уже, блять, допустил! Ты оставил его там! Ты вернулся один и говоришь нам, что «лучше потерять одного»? Это, чёрт возьми, Ким Сынмин, а не просто боевая единица! Он был частью нас, а ты его бросил! — Курсант Шим, — голос Хисына стал ледяным, — следи за языком. — Да пошёл ты со своей субординацией! Джейк шагнул вперёд и схватил Хисына за ворот куртки. Рывком — резким, отчаянным — притянул к себе. Ткань затрещала. Хисын не шелохнулся. Он смотрел на снайпера сверху вниз, и в его глазах не было ни страха, ни гнева — только холод. — Ты бессердечная машина, — выдохнул Джейк ему в лицо. — Ты просчитываешь потери, как будто мы — цифры в твоей таблице. А ты спросил нас? Ты спросил, хотим ли мы быть просто единицами? — Руки убрал, — тихо произнёс Хисын. Джейк не убрал. Тогда Хисын перехватил его за запястье — быстро, жёстко, одним отработанным движением — и вывернул руку, заставляя разжать пальцы. Джейк дёрнулся, попытался ударить второй рукой, но Хисын ушёл с линии атаки и толкнул его к стене. Не сильно — ровно настолько, чтобы остановить, а не покалечить. Джейк ударился спиной о бетон, сполз на пол, тяжело дыша. Но взгляда не отвёл. В подвале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как трещит фитиль в буржуйке. — Закончил? — спросил Хисын. Голос его был ровным, как линия горизонта. Джейк не ответил. — Тогда слушай приказ, курсант Шим Джеюн. — Хисын поднял руку и указал на выход. — Завтра на маршруте к порту нам нужно пересечь минное поле. У нас есть старые карты, но они могут врать. Кто-то должен пойти первым и проверить проход. Раз ты такой смелый - пойдёшь один. Как понял приказ? Джейк смотрел на него снизу вверх. Он всё ещё сидел на полу, привалившись к стене. На скуле наливался синяк — кажется, он приложился о бетон, когда Хисын его оттолкнул. Но глаза его горели. — Принял, — сказал он. И в этом «принял» было не подчинение. Был вызов. Был плевок в лицо. Хисын выдержал его взгляд. Ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Он повернулся, чтобы отойти, но тут заговорил Сонхун. — Шим. Одно слово. Короткое. Тихое. Но оно ударило сильнее, чем все крики. Как пуля без звука — не слышишь выстрела, только чувствуешь попадание. Джейк повернулся. Сонхун стоял у стены, в своём обычном углу, где всегда стоял — невидимый, неслышимый, бесстрастный. И смотрел на него. Лицо — маска. Голос — ровный. Но в глазах — что-то, чего Джейк не видел раньше. Или видел, но очень давно. В другой жизни. — Не надо. Джейк моргнул. На секунду ярость отступила, уступив место чему-то другому. Удивлению. Боли. Надежде — глупой, неуместной, опасной. — Смотрите-ка, — произнёс он, и в его голосе прозвучала горькая, надломленная усмешка. — Кто-то вспомнил про моё существование. Сонхун не ответил. Не отвёл взгляд. Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то, от чего у Джейка перехватило горло. — Ты молчал всё это время, — продолжал он, и голос его уже не звенел — он ломался, как сухая ветка. — Так и молчи дальше. Сонхун молчал. — Сейчас мне твои советы нахуй не сдались, — тихо сказал Джейк. И отвернулся. Он направился к выходу, обходя Хисына. На ходу подхватил винтовку с лестницы — та привычно легла в руку. — Если выйдешь без разрешения, — произнёс Хисын ему в спину, — это будет считаться дезертирством. Самовольное оставление части в зоне боевых действий. По уставу военного времени — расстрел на месте. Джейк замер. Не обернулся. Постоял так несколько секунд — спина прямая, плечи напряжены, пальцы сжимают винтовку до хруста. — Знаю, — сказал он. Он медленно повернулся. — Но лучше уж быть мёртвым для тебя, — произнёс он, глядя прямо на Хисына, — чем стать предателем для Сынмина. И шагнул к выходу. — Джейк! Джисон поднялся. Здоровой рукой опираясь на ящик, раненую прижимая к груди. Покачнулся, но выпрямился. Подошёл — медленно, шатаясь. И обнял его. Молча. Крепко. Одной рукой. Джейк замер. Он дрогнул — раз, другой. Он не обнял в ответ. Просто стоял, уткнувшись лицом в здоровое плечо друга. Феликс подошёл следом. Он хромал, каждый шаг давался с трудом, но он всё равно подошёл. Встал рядом, положил тяжёлую ладонь Джейку на плечо. Ничего не сказал. Просто стоял. Сону сидел на корточках, закрыв лицо руками. Он не издавал ни звука, но всем было видно — он плачет. Рядом с ним сидел Рики, прижав его голову к себе. Джей подошёл к Чонвону. Встал рядом, почти касаясь плечом. Они не смотрели друг на друга, но в этом молчаливом жесте было больше слов, чем в любом разговоре. Сонхун не двигался. Он стоял у стены и смотрел на Джейка — на то, как он замер в объятиях Джисона, как дрожат его плечи, как он наконец позволяет себе сломаться. В глазах Джейка накапливались слёзы. Хисын стоял в стороне. В кармане его спецовки, сжатый в кулаке, лежал жетон Сынмина — тёплый от ладони. Никто не видел его. Никто не знал, что жетон вообще у него. Он смотрел на свою группу и молчал. Лицо его было каменным — но те, кто знал его достаточно долго, заметили бы, как тяжело, неровно он дышит. Он скажет им правду. Когда-нибудь. Но не сейчас.

***

Сорок минут назад. Они вышли к аптеке, когда уже стемнело. Здание стояло на углу перекрёстка — двухэтажное, с выбитыми окнами и покосившейся вывеской, которая всё ещё держалась на одной петле и тихо поскрипывала на ветру. Буквы на ней выцвели, но ещё угадывались: «Аптека — круглосуточно». Круглосуточно. Какая злая ирония. Сейчас здесь не было ни лекарств, ни фармацевтов, ни пациентов. Только тишина. Та самая, которая на войне почти всегда означает засаду. Хисын двигался первым — автомат наизготовку, ствол вниз, шаг бесшумный, как у хищника. Сынмин — за ним, прикрывая тыл, держа дистанцию ровно в три метра. Они обошли здание по периметру: проверили окна, чёрный ход, подвал. Тихо. Слишком тихо. Даже ветер, казалось, затих, притаился, ждал чего-то. Сынмин поймал себя на мысли, что слышит собственное сердцебиение — глухое, размеренное, отсчитывающее секунды. — Заходим быстро, — шепнул Хисын, остановившись у главного входа. — Ты — внутрь, осматриваешь стеллажи. Я прикрываю. Берём только самое нужное: антибиотики, обезболивающее, бинты. Через минуту уходим. — Понял. Сынмин скользнул внутрь. Пахло плесенью, битым стеклом и старой бумагой. Где-то капала вода — мерно, монотонно, как метроном. Пол под ногами хрустел осколками витрин, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом помещении. Он включил фонарик с красным фильтром — узкий луч заметался по полкам, выхватывая из темноты перевёрнутые стеллажи, рассыпанные таблетки, чей-то давно забытый ботинок. В углу лежал плюшевый мишка — грязный, с оторванной лапой. Кто-то принёс его сюда. Кто-то, у кого был ребёнок. Сынмин отвёл взгляд и двинулся дальше. Он успел пройти метров пять, когда из темноты, из-за опрокинутого стеллажа, ударила автоматная очередь. Три пули. Одна прошла над головой, выбив крошку из стены. Вторая чиркнула по полу, оставив рваную борозду. Третья попала в металлический шкаф, и тот загудел, как колокол. Сынмин упал, перекатился за прилавок, вскинул автомат. — Засада! — крикнул он. Хисын уже открыл ответный огонь от входа. Он видел их: двое слева, за разрушенной кассой, ещё минимум трое справа, в коридоре, ведущем в подсобку. Серые. В их движениях не было паники — только расчёт. Они знали, что делали. Они ждали. Хисын бил короткими, экономичными очередями, прижимая их к земле. Гильзы звенели по кафельному полу, отскакивали, катились в темноту. Пахло порохом, горячим металлом, страхом. — Отходим! — скомандовал он. — К чёрному ходу! Быстро! Сынмин рванулся к задней двери. Он бежал, пригибаясь, между стеллажами, и его тень металась по стенам, как раненое животное. Чёрный ход был уже близко — пять метров, четыре, три. Он видел дверь. Видел ручку. Он почти добежал. А потом пуля ударила его в ногу — чуть выше колена. Острая, обжигающая боль пронзила тело. Он вскрикнул, споткнулся и рухнул на пол, больно ударившись плечом. Попытался подняться — и не смог. Нога не слушалась. Совсем. Он посмотрел вниз и увидел, как по штанине расползается тёмное, почти чёрное в свете фонарика пятно. Кровь. Его кровь. Она текла быстро, слишком быстро, и вместе с ней утекало время. Хисын оказался рядом через несколько секунд. Он возник из темноты, как призрак, и опустился на колено рядом с Сынмином. Схватил его за плечо, попытался поднять. — Вставай! Давай! — Не могу, — выдохнул Сынмин. Голос его был хриплым, сдавленным. — Нога... капитан, я её не чувствую. Хисын выглянул из-за стеллажа. Серые перегруппировывались. Он слышал их голоса — гортанные, резкие, на северном диалекте. Они переговаривались, координировались. Они знали, что добыча ранена и не уйдёт далеко. У них была минута. Может, меньше. — Я тебя вытащу, — повторил Хисын. Он попытался поднять Сынмина, подхватив под мышки. — Обопрись на меня. Давай. Только встань. — Не вытащишь. — Сынмин посмотрел на него. В тусклом свете фонарика его лицо было бледным, почти серым, но глаза — ясными. Слишком ясными для человека, который только что понял, что не выйдет отсюда. — Ты же знаешь, капитан. Со мной ты не добежишь. Мы оба ляжем здесь. — Заткнись. Я не оставлю тебя. Я... — Ли Хисын. — Сынмин впервые обратился к нему по имени. — Ты мне главное... — он зашипел от боли и переждал, пока она отступит. Его пальцы, сжимавшие автомат, побелели. На лбу выступила испарина. — Пистолет оставь. Хисын замер. Мир вокруг сузился до одного лица — лица его разведчика, его бойца, его, чёрт возьми, друга. Он смотрел на Сынмина и не мог произнести ни слова. Что-то застряло в горле — острое, колючее, невыносимое. — И жетон возьми, — добавил Сынмин. Слабыми, непослушными пальцами он отстегнул цепочку с ремешка винтовки. Та самая цепочка, которую он никогда не снимал. Два металлических кругляша звякнули в его ладони. Он протянул их Хисыну. — Не хочу, чтобы серые забрали. А ты сохрани. До конца. Обещай. — Чёрт возьми... обещаю. Хисын взял жетон. Металл был тёплым от тела Сынмина — ещё живой, ещё дышащий. Он сжал его в кулаке так, что края впились в ладонь. Боль помогла. Боль возвращала в реальность. — Я вернусь с подмогой, — сказал он. Голос его дрогнул — впервые за всё время. — Слышишь? Я приведу группу. Мы вытащим тебя. Ты только продержись. Продержись, Ким Сынмин. Это приказ. — Конечно, капитан. — Сынмин улыбнулся. Той самой кривой, знакомой до боли улыбкой, с которой он шутил про персики, про караоке, про всё на свете. Его глаза блестели — то ли от боли, то ли от чего-то ещё. — Я ещё вам шутку про серых не рассказал. Хисын отпустил его плечо. Это было самое трудное движение в его жизни. Труднее, чем первый бой. Труднее, чем первая потеря. Он поднялся. Ноги были ватными, чужими. И побежал к чёрному ходу. Он был уже у двери, когда услышал выстрел пистолета. Пистолета Сынмина. Одиночный. Сухой, резкий, как сломавшаяся ветка. Он застыл. Ноги приросли к полу. Время остановилось. Всего на пару секунд — но в эти секунды вместилась целая вечность. Он мог обернуться. Мог вернуться. Мог хотя бы посмотреть. Но он знал — если он обернётся, то уже не уйдёт. Останется там. С ним. Навсегда. Он так и не обернулся. Не смог. Вместо этого он сделал глубокий, рваный вдох — воздух пах порохом, кровью, смертью, — и выбежал в темноту. Ноги несли его сами. Город мелькал мимо — развалины, воронки, остовы машин. Он бежал, сжимая в кулаке жетон, и перед глазами у него стояла улыбка Сынмина. Последняя улыбка. Кривая. Тёплая. Живая. Он бежал, не останавливаясь, пока не добрался до базы. И только там, за несколько метров до входа, позволил себе остановиться, привалиться спиной к холодной стене и закрыть глаза. Всего на секунду. Просто чтобы перевести дух. Просто чтобы собрать себя по кускам и войти туда командиром. А не человеком, который только что слышал, как застрелился его разведчик.

***

Хисын не мог позволить себе слёз. Он — командир. Он должен быть скалой. Но даже скалы со временем дают трещины. — Отставить выход, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо, с хрипотцой, но твёрдо. — Всем приготовиться к отдыху. Через четыре часа выступаем по плану. Курсант Шим Джеюн — завтра ты идёшь первым при пересечении минного поля. Ты согласился на это добровольно. Приказ обжалованию не подлежит. А сейчас — спать. Джейк медленно, нехотя, выпутался из объятий Джисона. Вытер лицо рукавом — грубо, зло, будто стирая не слёзы, а саму слабость. Поднял винтовку. И пошёл на свой пост, на третий этаж, где ветер гулял в выбитых окнах и мёртвый город лежал внизу, как труп. Сонхун проводил его взглядом, затем осмотрел каждого человека в комнате. Потом достал аккуратно свой блокнот и перелистнул страницу. Ким Сынмин. Статус: пропавш... Он не дописал. Посмотрел ещё раз на отряд. И зачеркнул. Ким Сынмин. Статус: пропавш нуждается в подтверждении. Ночь накрыла Пхёнчхан-ри, как бетонная плита. Холодная. Тёмная. Без единой звезды на небе — только дым и пепел, затянувшие всё. Где-то далеко, на востоке, продолжали ухать взрывы. Где-то ближе, в лесу за окраиной, выла одичавшая собака — долго, тоскливо, пока не захлебнулась короткой автоматной очередью. Серые не спали. Они тоже не спали. Каждый лежал в своём углу и думал о своём. О Сынмине, который остался там, в серой зоне — живой или мёртвый, пленный или свободный. О Минхо, который подорвал себя гранатой. О тех, кого они потеряли раньше. О тех, кого потеряют завтра. И каждый, засыпая в ту ночь, повторял про себя одно и то же. Как молитву. Как заклинание. «Завтра обязательно будет лучше» Потому что если перестать в это верить — война выиграет. Но они должны держаться.

***

Они вышли за час до рассвета. Девять силуэтов, один за другим, выскользнули из разбитой витрины универмага «Сонри» и растворились в предутренней мгле. Девять пар ботинок ступали по битому стеклу и бетонной крошке почти бесшумно — сказывались недели практики. Девять теней, скользящих вдоль стен мёртвого города. Небо на востоке только начинало сереть — та особая, болезненная серость, когда ночь уже отступает, но день ещё не наступил. Воздух был плотным и влажным. Туман стелился по земле, закручиваясь вокруг ржавых остовов машин и обгоревших деревьев. Он пах гарью, сырым бетоном, соляркой и чем-то сладковатым — может быть, гниющей плотью, может быть, просто воображением. Никто не проверял. Запах войны въелся в лёгкие так глубоко, что никто уже не помнил, чем пахнет мир. Хисын повёл группу через развалины частного сектора. Он шёл первым — автомат на изготовку, стволом вниз, палец на спусковой скобе. Каждые двадцать шагов он останавливался, поднимал кулак, и группа замирала. Он слушал. Война звучала по-разному: далёкие разрывы на востоке — глухие, как удары в грудь; ветер в разбитых окнах — заунывный, почти мелодичный; скрип сорванной петли где-то в развалинах; треск кирпичной крошки под чьей-то неосторожной ногой. И тишина. Она была громче всего. Здесь когда-то жили люди. На покосившихся заборах ещё висели таблички с номерами домов. В разбитых окнах колыхались обрывки занавесок — грязных, пропитанных дождевой водой, но всё ещё помнящих чьи-то руки. Во дворе одного из домов, на детской площадке, ржавел трёхколёсный велосипед с погнутым рулём. Рядом — растерзанная плюшевая игрушка, набивка которой вылезала наружу, как внутренности. Никто на это не смотрел. Каждый видел, но не смотрел. Это был неписаный закон выживших: не замечать вещи мёртвых, иначе сойдёшь с ума раньше, чем тебя убьют. Шли цепочкой, дистанция три метра. Хисын — головной дозор. За ним Чонвон с рацией, наушник в левом ухе, правая рука на автомате. Сону — следом, то и дело оборачиваясь на Джисона. Тот шёл, стиснув зубы, прижимая раненую руку к груди. Повязка, которую Сону сменил перед выходом, уже проступала розовым — шов снова кровоточил. Но Джисон не жаловался. Он вообще перестал жаловаться после того, как узнал про Сынмина. Что-то в нём выключилось. Или, наоборот, включилось — та самая тихая, упрямая злость, которая заставляет идти вперёд, даже когда сил нет. Джей шёл за Джисоном с автоматом наизготовку, прикрывая его правый фланг. Он двигался тяжело, но уверенно — прирождённый стрелок, который даже усталость превращал в концентрацию. За плечом, помимо автомата, теперь висел пулемёт Феликса. Сам Феликс шёл следом, припадая на раненую ногу. Каждый шаг давался с трудом, но он не просил помощи. Сону предлагал ему опереться на плечо — он отказался. «Если я не могу идти сам, значит я бесполезен», — сказал он перед выходом. Рики — в середине группы, там, где безопаснее всего. Хисын всегда ставил его туда — не потому, что Рики был слабее, а потому, что он был младше всех. Ему только исполнилось двадцать. Он сжимал винтовку так, будто она могла исчезнуть, если ослабить хватку. Винтовка была старая, К2, с потёртым цевьём и царапиной на прикладе — чья-то, снятая с мёртвого. Рики не знал, чья. Старался не думать. Джейк шёл ближе к хвосту с винтовкой за спиной. Он был молчалив, собран, но плечи напряжены сильнее обычного. После вчерашнего он почти не спал. Перед глазами всё ещё стоял Сынмин. И каменное лицо командира - каменное, бесчеловечное, омерзительное. Сонхун замыкал колонну. Он шёл бесшумно, как призрак. Его автомат был направлен назад — он контролировал тылы. Они прошли через частный сектор и вышли к железнодорожной насыпи. Здесь город кончался. Впереди лежала промзона: ржавые ангары, покосившиеся опоры ЛЭП, сгоревший грузовой состав, стоящий на путях уже которую неделю. Вагоны были пусты — разграблены ещё в первые дни. Ветер раскачивал оборванные провода, и они гудели низко, тоскливо, как струны расстроенного инструмента. Хисын поднял кулак — «замри». Он опустился на колено, поднёс к глазам бинокль и долго всматривался в пространство между ангарами. Там было тихо. Слишком тихо. Такая тишина на войне не означает безопасности. Она означает, что кто-то затаился. — Чонвон, — тихо позвал он, не оборачиваясь. — Эфир? — Глухо. Только помехи. Но дальние — гроза на востоке. Не глушилки. — Принял. Всем — пересекаем промзону быстро, от укрытия к укрытию. Дистанция пять метров. Вперёд. Группа двинулась через промзону короткими перебежками. От ангара к ангару. От вагона к вагону. Сонхун и Джейк по очереди прикрывали тылы — смена позиций происходила без слов, на одних жестах. Профессиональная механика, не требующая симпатии. Когда они миновали последний ангар и вышли к краю поля, небо уже полностью осветилось. Серое, тяжёлое, затянутое облаками. Ветер усилился, принося с востока запах гари — там продолжали гореть разбомбленные кварталы. Минное поле начиналось за насыпью. Группа остановилась у края. Перед ними расстилался луг — метров четыреста в длину, заросший высокой, пожухлой травой. На первый взгляд — ничего особенного. Обычный луг. Таких они проходили десятки. Вон даже сосны редкие торчат, покорёженные осколками. Слева — овраг, залитый мутной, стоячей водой. Справа — сгоревший танк, ещё с первой недели войны, с оплавленным стволом и чёрным зевом люка. Красиво даже, по-своему. Но все знали, что красота на войне — почти всегда ловушка. Хисын развернул карту на колене, прижал угол камнем. Старая, довоенная, с потёртыми сгибами и выцветшими обозначениями. Красные крестики, нанесённые ещё до войны — аккуратные, ровные, как будто тот, кто их рисовал, не думал, что когда-нибудь по этой траве пойдут люди. Советские ПОМЗ-2. Южнокорейские КМ-16. Северокорейские болотные мины — дешёвые, пластиковые, почти невидимые для металлоискателя. Гремучая смесь из трёх эпох, трёх армий, трёх разных способов убивать. — Обход через овраг, — сказал Хисын, водя пальцем по карте. — Вода по пояс, дно илистое. Противоположный берег — открытая местность. Если серые нас заметят, мы не добежим до укрытия. Второй вариант — здесь. Четыреста метров. Мины. Вопросы? — А третий вариант? — спросил Джей. — Не дано. — Тогда что делаем? — тихо спросил Феликс, но все услышали. Хисын поднял голову и посмотрел на Джейка. — Пойдёт один. Проверит проход. Остальные — за ним, след в след. Джейк встретил его взгляд. На секунду в воздухе повисло всё несказанное. Задание на минное поле как наказание и как проверка. Джейк понимал. И Хисын знал, что он понимает. — Курсант Шим, — голос Хисына прозвучал ровно, по-уставному. — Вперёд. Джисон, сидевший на земле и зажимавший плечо, вдруг поднял голову. — Джейк-и. — Что? — Только не геройствуй там. Если что — стой на месте. Мы тебя вытащим. — Ты меня вытащишь? С одной рукой? — Я сам вытащу, — сказал Джей. — Иди уже. Джейк усмехнулся — криво, но искренне. Джисон слабо улыбнулся в ответ и отсалютовал здоровой рукой — небрежно, по-дружески. — Есть, командир, — сказал Джейк. Хисын достал из рюкзака миноискатель — старый, трофейный, с потёртой рукоятью и кириллическими пометками на корпусе. Протянул Джейку. — Работает через раз. Если запищит — не дёргайся. Просто остановись и жди. — Жди чего? — Жди меня, — произнёс кто-то сзади. Джейк обернулся. Сонхун стоял в двух шагах. Лицо — каменное. Взгляд — мимо Джейка, в сторону горизонта. Он обращался к Хисыну, не к нему. — Командир, запрашиваю разрешение идти вторым. Контроль фланга и визуальное наблюдение за действиями сапёра. Хисын на секунду задержал на нём взгляд. — Разрешаю. Джейк перевёл взгляд с Сонхуна на Хисына и обратно. — Я не просил себе няньку. — А тебя никто не спрашивает, — отрезал Сонхун. Голос его был как скальпель — холодный, точный, не оставляющий места для возражений. — Это полевой устав. Сапёр без прикрытия не работает. Заткнись и иди. Джейк усмехнулся — криво, зло. — Слушаюсь, сержант Пак. Он выделил последнее слово так, будто это было оскорбление. Сонхун даже не моргнул. Джейк отставил свои боеприпасы и сделал первый шаг. Трава под ногами была сухой и ломкой. Она хрустела при каждом движении — сухо, резко, как ломающиеся кости. В утренней тишине этот хруст казался оглушительным, почти неприличным. Джейк шёл медленно, ведя миноискателем из стороны в сторону. Прибор потрескивал помехами — то ли работал, то ли просто имитировал. Сонхун шёл в трёх метрах позади. Не ближе, не дальше. Ровно на таком расстоянии, чтобы в случае взрыва его не задело осколками, но чтобы он мог видеть каждое движение Джейка. Он не смотрел на снайпера — он смотрел на его ноги, на траву вокруг, на землю. Считывал. Анализировал. Прикрывал. Они прошли пятьдесят метров. Сто. Сто пятьдесят. Группа осталась у края. Чонвон и Рики стояли плечом к плечу, передавая друг другу бинокль. Джисон сидел на земле, привалившись спиной к рюкзаку, зажимал плечо и кусал губы — боль становилась невыносимой, но он молчал. Сону стоял наготове с аптечкой, пересчитывая в уме оставшиеся ампулы морфина. Джей, не отрываясь, смотрел на две удаляющиеся фигуры и вёл беззвучный счёт шагам. Хисын стоял впереди всех, неподвижный, как изваяние, и смотрел. На середине поля Джейк остановился. Миноискатель запищал — сначала тихо, почти неуверенно, потом громче, настойчивее, переходя в визг. — Стой, — бросил он, не оборачиваясь. — Сигнал. Сонхун замер. Джейк опустился на колено, аккуратно положил миноискатель на траву и достал щуп — длинную тонкую спицу, которую ему выдал Хисын перед выходом. Рука не дрожала. Пока. — Начинаю проверку. Отойди на безопасное расстояние. — Не указывай мне, что делать, — ответил Сонхун. — Я серьёзно. Ты мне здесь нахуй не нужен. — Ты думаешь, я здесь ради тебя? Джейк скрипнул зубами и начал прощупывать землю. Медленно, сантиметр за сантиметром. Щуп вошёл в мягкую почву — слишком мягкую для нетронутой земли, кто-то уже копал здесь — и почти сразу упёрся во что-то твёрдое. Металлическое. Джейк замер. Осторожно, едва дыша, он начал расчищать землю пальцами. Мина. Советская ПОМЗ-2, натяжного действия. Старая, ржавая, но целая. Три усика взрывателя, торчащие из корпуса, как антенны. Растяжка уходила в сторону, в траву, и Джейк, проследив её взглядом, увидел вторую мину — в трёх метрах левее. Такая же. Они были связаны. Если задеть одну — сдетонируют обе. Если попытаться обезвредить одну — вторая может сработать от вибрации. — Спаренная, — произнёс он вслух. — Натяжного действия. Обезвредить могу только первую. Вторая слишком глубокая, щуп не достаёт. Сонхун за несколько секунд оказался рядом — бесшумно, как всегда. Опустился на корточки в метре от Джейка. Теперь их разделяла только мина. Он посмотрел на растяжку, на вторую мину, на землю вокруг. Прикинул расстояние. — Первую снимешь. Вторую обойдём. Отмечай проход. — Я знаю, что делать. — Вот и делай. И не отвлекайся на меня. Джейк резко повернул голову. Их взгляды встретились — впервые за всё время, что они шли через поле. Глаза Сонхуна были холодными, как замёрзший ручей. Ни страха, ни сочувствия. Ничего. — Ты вообще человек? — спросил Джейк. — Я солдат. И ты, между прочим тоже. — Ты даже на меня смотреть не можешь без того, чтобы не скривиться. Как ты собираешься меня прикрывать, если так меня ненавидишь? — Я тебя не ненавижу, — произнёс Сонхун. Голос его был ровным, без единой эмоции. — Ты для меня — никто, Шим Джеюн. Джейк улыбнулся. Криво, зло. — Врёшь. Если бы я был никем, ты бы не пошёл за мной. — Я пошёл, потому что это устав, идиот. Не обольщайся. — А я и не обольщаюсь. Я просто вижу тебя насквозь. И то, что я вижу, — мне не нравится. — А то я тут рядом с тобой от радости прыгаю. Джейк отвернулся. Внутри всё кипело — ярость, обида, боль, что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Но руки, как ни странно, перестали дрожать. Гнев помогал. Он всегда помогал — превращал страх в действие, а действие — в результат. Он вернулся к мине. Сосредоточился. Тишина. Ветер шелестел травой, пригибая её к земле. Где-то далеко, за лесом, глухо ухали взрывы — там продолжали умирать люди. Но здесь, на минном поле, время остановилось. Был только он, и мина, и Сонхун за спиной. Джейк работал. Сначала он обезвредил первую мину — осторожно, почти нежно. Пальцы двигались сами, по мышечной памяти, по десяткам часов тренировок, которые казались теперь бесконечно далёкими. Выкрутить взрыватель. Снять запал. Отложить в сторону. Готово. Потом, так же осторожно, он проследил растяжку до второй мины. Та была глубже, и щуп входил в землю с трудом. Джейк копал. Земля была холодной, влажной, пахла прелыми листьями, ржавчиной и чем-то сладковатым — тем же запахом, что и в городе. Он нашёл вторую мину, но обезвредить её не смог — корпус проржавел настолько, что любое прикосновение могло вызвать детонацию. Он отметил её веткой — предупредительный знак для тех, кто пойдёт следом. Когда он закончил, на лбу выступил пот. Спина была мокрой насквозь. Руки дрожали. Он сел на траву, прямо на землю, и закрыл глаза. Всего на секунду. Просто чтобы перевести дух. Сонхун уже стоял и смотрел на него сверху вниз. Потом, не сказав ни слова, развернулся и пошёл обратно к группе — показывать проход. Джейк проводил его взглядом. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не утруждай себя благодарностью. Сонхун не обернулся. ... Группа миновала поле след в след. Джейк стоял впереди и указывал дорогу — каждый шаг, каждый поворот, каждую помеченную точку. Первым прошёл Хисын. За ним — Чонвон, прижимающий рацию к груди. Потом Сону, который вёл Джисона, держа его за здоровую руку. Феликс — хромая, но сам. Джей — с пулемётом за плечом и автоматом наизготовку. Рики — замыкающим, стараясь ступать ровно в след предыдущего. Когда последний — Рики — пересёк невидимую черту, все выдохнули. Даже те, кто не замечал, что задерживал дыхание. Джейк стоял в стороне, привалившись спиной к сосне. Лицо серое, глаза красные, но живой. Сону подошёл к нему, проверил пульс, заглянул в зрачки. — Жить будешь. — Спасибо, Сону-я. — Воды выпей. И посиди пока. Не вставай резко. Сону хотел ещё что-то сказать, но осёкся. Джейк смотрел на Сонхуна, который стоял в двадцати метрах, проверял автомат и не смотрел в ответ. Вообще. Они двинулись дальше. Путь до оврага занимал по карте около двух часов, но карта не учитывала ни усталости, ни раненых, ни того, что каждый куст теперь казался засадой. Шли медленно, цепочкой, растянувшись на двадцать метров. Хисын задавал темп — ровный, неспешный, берегущий силы. Чонвон шёл и слушал эфир. В наушниках потрескивало, шипело, иногда пробивались обрывки чужих переговоров — на корейском, на английском, на диалекте северян. Ничего полезного. Только напоминания, что война продолжается. — Чонвон-а, — окликнул его Джей. — Ты когда последний раз спал? — Позавчера. — Это плохо. Упадёшь. — Не упаду. Я связист. Связисты не спят. Связисты слушают. — И что ты слышишь? — Помехи. Войну. Иногда — голоса. Но они далеко. Но мне кажется, что они мне начинают просто мерещиться. Сону шёл рядом с Джисоном. Тот молчал уже полчаса, и это было на него не похоже. — Плечо? — спросил Сону. — Терпимо. — Врёшь. — Конечно, вру. У меня плечо горит так, будто туда сунули раскалённый прут, а я иду по минному полю и делаю вид, что всё нормально. Это ты хочешь услышать? — Я хочу услышать правду. — Правда — я дойду. Я обещал Джейку. А я свои обещания выполняю. Хотя бы те, которые ещё в силах выполнить. Сону замолчал. Он знал, о каких невыполненных обещаниях думает Джисон. В хвосте колонны шли Джейк и Сонхун. Дистанция между ними была ровно три метра — ни больше, ни меньше. За весь переход они не обменялись ни словом. Но когда Джейк споткнулся о корень и чуть не упал, Сонхун вдруг оказался рядом — быстрее, чем Джейк успел выругаться. Он не протянул руку. Просто стоял и смотрел, как Джейк поднимается, отряхивая колени от влажной хвои. — Да, я в порядке, спасибо, что беспокоишься обо мне, — процедил Джейк, не поднимая головы. В его голосе яда было больше, чем в змеином гнезде. Сонхун не ответил. Даже не моргнул. Просто развернулся и пошёл дальше, прямой, как штык. Его спина выражала всё, что он думает о Джейке, — и это «всё» было нецензурным. Джейк выругался себе под нос, подхватил винтовку и двинулся следом, сверля затылок разведчика взглядом. Они прошли ещё минут пять в тишине, нарушаемой только хрустом хвои и далёким стуком дятла. А потом Джейка прорвало — как всегда прорывало, когда тишина становилась невыносимой. — Слушай, Пак, — начал он, растягивая слова. — А ты вообще когда-нибудь устаёшь? Или тебя заряжают по ночам от аккумулятора? Сонхун не обернулся. — Не твоё дело, курсант Шим. — Ну конечно, — Джейк усмехнулся. — Ты же у нас робот. Ни чувств, ни усталости, ни совести. Только приказы и этот твой вечный лёд в глазах. Сонхун продолжал идти. Его плечи были расправлены, шаг — ровным. Но пальцы, сжимавшие автомат, чуть побелели. — Ты закончил? — спросил он, не оборачиваясь. — Даже не начинал. — Тогда слушай сюда, — Сонхун резко остановился и развернулся так быстро, что Джейк едва не врезался в него. — Ещё одно слово, курсант Шим, — его голос был тихим, но в нём звенел тот самый опасный холод, который предшествует буре, — и я лично доложу командиру о нарушении субординации. Ты понял? Джейк встретил его взгляд и не отвёл. Их лица были в двадцати сантиметрах друг от друга. Двадцать сантиметров чистой, незамутнённой ненависти. — Иди в пизду, — сказал Джейк. — Отставить, — произнёс кто-то впереди. Хисын остановился и обернулся. Группа замерла. Джейк и Сонхун стояли в нескольких шагах друг от друга, но воздух между ними всё ещё звенел. — Ещё один звук — и оба будете наказаны по Полевому уставу. Я понятно выразился? — Так точно, — ответил Сонхун. — Да, — ответил Джейк. И добавил: — А то ты сам лучше него, блять. Тишина упала на группу, как гильотина. Чонвон замер. Сону обернулся. Джисон приоткрыл рот. Даже Феликс, сидевший на траве и переводивший дух, поднял голову. Хисын медленно повернулся к Джейку. Лицо его не изменилось. Но взгляд стал тяжелее на тонну. — Курсант Шим Джеюн. — Я. — Двести отжиманий. — Что? — Двести отжиманий. За нарушение субординации и пререкание со старшим по званию. Выполнять. Все обернулись к Джейку. В их взглядах было всё сразу: удивление, сочувствие, у кого-то — тень злорадства. Сонхун стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел. На его лице ничего не читалось, но Джейк готов был поклясться, что в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Ты меня услышал? — голос Хисына стал тише, но опаснее, как шипение змеи перед броском. — Выполнять! — Есть, командир. Джейк скинул винтовку, положил её на траву. Опустился на землю, упёрся ладонями в холодную, влажную почву. И начал отжиматься. Раз. Два. Три. Четыре. — Рики, — сказал Хисын, не оборачиваясь. — Веди счёт. — Есть, — пискнул Рики и начал считать вслух. — Пять. Шесть. Семь... Он считал, и его голос разносился над полем, как удары метронома. Группа стояла и смотрела. Никто не двигался. Никто не говорил. Только Рики считал, а Джейк отжимался. На пятидесяти он начал замедляться. На сотне его руки задрожали. На ста пятидесяти пот капал с лица на траву, дыхание стало рваным, хриплым. Но он продолжал. Потому что остановиться значило проиграть. А он не мог проиграть. Не сейчас. Не перед Хисыном. Не перед Сонхуном. — Сто пятьдесят семь. Сто пятьдесят восемь... Хисын стоял над ним и смотрел. В его взгляде не было ни злости, ни удовольствия. Только расчёт. Он не наказывал Джейка ради садистского удовольствия. Он показывал всей группе, что субординация — это не просто слово. Это то, что держит их вместе. То, что не даёт им превратиться в стаю. — Командир, — подал голос Чонвон. — Всё, хватит. Мы теряем время. Нам ещё до Тонхэ идти. Хисын перевёл взгляд на связиста. Долгий, изучающий. — Сто девяносто шесть. Сто девяносто семь... — Рики продолжал считать, но голос его дрожал. — Двести! — выдохнул он наконец. Джейк рухнул на траву, не в силах удержаться на руках. Лёг лицом вниз, тяжело дыша, пытаясь отдышаться. Руки горели. Спина болела. Перед глазами плыли круги. — Встать, — сказал Хисын. Джейк поднялся. Медленно, с трудом, но поднялся. Встал по стойке смирно, глядя прямо перед собой. — Запомни, курсант, — произнёс Хисын. Голос его звучал негромко, но каждое слово отдавалось в ушах, как удар колокола. — Ты находишься в зоне боевых действий. Ты часть подразделения. Каждое твоё слово, каждый твой поступок влияет на всю группу. Твой язык — это не просто неуважение. Это угроза дисциплине. А дисциплина — это то, что держит нас в живых. Ты понял? — Так точно. — Ещё одно нарушение — и пойдёшь под трибунал. А теперь — привести себя в порядок и встать в строй. Мы выступаем. Он развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Группа двинулась за ним. Рики на бегу сунул Джейку флягу с водой. — Держи, хён. Ты это... круто. Джейк взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, но сейчас она казалась амброзией. Сону подошёл следом и тихо сказал: — Не пей много сразу. И не садись резко. Мышцы сведёт. Иди медленно, дыши ровно. Через десять минут отпустит. — Спасибо. Сону кивнул и пошёл вперёд. Джейк остался на несколько секунд один — с флягой в трясущейся руке, с пульсирующей болью в мышцах, с горящими лёгкими. Сонхун прошёл мимо него, не обернувшись. Даже не посмотрел. — Пожалуйста, — прошептал Джейк ему в спину. — Не утруждай себя. Они вышли к оврагу через два часа. Здесь начиналась низина — густой кустарник, ручей на дне, старый мост из бетонных плит, переброшенный через воду. Карта показывала, что за оврагом начинается дорога на Тонхэ. Ещё сорок километров — и порт. Ещё сорок километров — и, возможно, спасение. Хисын дал команду на привал. Все, как один, попадали на траву, кто где стоял. Джисон лёг на спину и закрыл глаза, прижимая здоровую руку к плечу. Чонвон, не теряя времени, включил рацию — слушать эфир. Сону менял повязку Феликсу, который сидел, вытянув ногу, и молча терпел, устремив взгляд куда-то за горизонт. Джей раздавал сухие пайки — по половине галеты на человека. Рики сидел, обхватив колени, и смотрел на воду. Джейк сидел отдельно, массируя плечи. Руки всё ещё горели после отжиманий. Сонхун стоял на посту у моста. Именно тогда, на привале, их и накрыли. Первый выстрел прозвучал откуда-то справа, из кустов. Пуля ударила в бетонную плиту моста — звонко, с отскоком, выбив крошку. Рики дёрнулся, упал на землю и пополз к дереву. — Контакт! — заорал Хисын. — В укрытие! Группа рассыпалась. Чонвон схватил рацию и нырнул за мостовую опору. Сону упал на землю рядом с Феликсом, прикрывая его собой. Джей перекатился за поваленное дерево и открыл ответный огонь — короткими, экономными очередями. Джейк вскинул К-14, поймал в оптику вспышку среди кустов и выстрелил. Один из серых рухнул лицом вниз. — Сколько их?! — крикнул Хисын. — Наблюдаю четверых справа! — отозвался Чонвон, выглянув из-за опоры. — Ещё движение слева, не могу определить количество! — Принял! Феликс — пулемёт на левый фланг! Джей — правый фланг! Сонхун — обход! Сонхун уже растворился в кустах слева. Через минуту оттуда донеслись короткие автоматные очереди и крик на чужом языке — он зашёл им во фланг и снял двоих. Феликс развернул пулемёт на левый фланг. Лёг за корнями дерева, установил сошки и дал длинную, злую очередь. Он бил по кустам, откуда стреляли серые, прижимая их к земле. Его руки не дрожали. Лицо было спокойным — то самое боевое спокойствие, которое приходит только с опытом. Джисон лежал за камнем, прижимая здоровую руку к плечу. Он не стрелял. Просто лежал и смотрел. Его рана снова открылась — по рукаву текла кровь, горячая, липкая. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал что-то другое. Какой-то странный, нарастающий звон в ушах. Будто весь мир отодвинулся на несколько метров и стал глуше, тише, нереальнее. Граната. Она прилетела откуда-то справа — старая, ребристая, советская РГД. Ударилась о землю в двух метрах от камня, за которым лежали Джисон и Чонвон. Чонвон успел заметить её краем глаза. — Ложись! — заорал он, падая лицом вниз и прикрывая голову руками. Взрыв. Горячий воздух ударил в спину. Земля вздрогнула. Осколки веером разлетелись по округе, впиваясь в деревья, в землю, в камень. В ушах зазвенело — тонко, пронзительно, как комариный писк. Чонвона швырнуло на землю, приложило о корень. Он застонал, но сознания не потерял. А Джисон... Перед глазами Джисона всё поплыло. Мир стал вязким, как патока. Он слышал крики, но будто через толщу воды. Кто-то звал его по имени. Или не его. Он не понимал. Из ушей текла кровь — тонкими струйками, по шее, за шиворот. Контузия. Он поднялся. Медленно, пошатываясь, как сломанная кукла, которую кто-то дёргает за невидимые нити. Здоровая рука висела плетью. Раненая не двигалась вообще. Из ушей по шее текли тонкие струйки крови, смешиваясь с грязью и потом. Он стоял, покачиваясь, и смотрел куда-то в сторону серых, в самую гущу огня. В его остекленевших глазах не было ни страха, ни понимания происходящего — только бесконечная, глубокая пустота. Так выглядит человек, который уже не здесь. — ХАН, ЛОЖИСЬ! Джейк закричал раньше, чем осознал, что делает. Его тело сработало быстрее разума. Он сорвался с места, не думая о пулях, не думая о том, что стреляют со всех сторон. Винтовка болталась за спиной, ноги несли его сами — через траву, через грязь, через открытое пространство, где каждая секунда могла стать последней. Он бежал, и воздух разрывал лёгкие, и сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами была только спина Джисона. Его друг. Его чёртов, упрямый, глупый друг, который встал в полный рост под огнём. — ХАН ДЖИСОН, ТВОЮ МАТЬ! — это кричал уже кто-то другой. Кажется, Чонвон. Или Феликс. Джейк не разбирал. Он слышал только свист пуль и собственное дыхание — рваное, хриплое, отчаянное. — Минхо? — произнёс Джисон. Его голос прозвучал тихо, почти мечтательно, и в наступившей на секунду тишине его услышали все. — Ребят, смотрите... Он ткнул пальцем в сторону вражеских позиций. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки — детской, растерянной, совершенно безумной. — Это же наш Мин... Ему не дали закончить. Первая пуля ударила в лоб — точно в центр, чуть выше переносицы. Звук был коротким, влажным, тошнотворным. Вторая вошла в грудь слева, пробив лёгкое. Третья, четвёртая, пятая — в живот, в плечо, в бедро. Его тело дёргалось от каждого попадания, как тряпичная кукла, и наконец рухнуло на спину. Руки раскинулись в стороны. Пальцы ещё несколько секунд мелко подрагивали, а потом замерли навсегда. Глаза, всё ещё открытые, смотрели в серое, тяжёлое небо. Но уже ничего не видели. — ДЖИСОН! — крик Чонвона разорвал воздух. Джей успел оттащить его обратно за камень, прижать к земле. Чонвон вырывался, пытался встать, его лицо было перекошено ужасом, но Джей держал его крепко — одной рукой за шкирку, второй за плечо, как держат раненое животное. Джейк был на полпути к Джисону, когда тот упал. Он бежал, не помня себя, не слыша пуль, не чувствуя земли под ногами. Его собственный крик всё ещё стоял в ушах, но было поздно. Слишком поздно. Он замер на середине поля, глядя на тело друга. Рука, в которой он держал винтовку, безвольно опустилась. Рот приоткрылся. По щекам текли слёзы — он не замечал их, не чувствовал. Он вообще ничего не замечал. Только тело Джисона на траве. Только его глаза, смотрящие в небо. Только кровь, которая уже пропитала землю вокруг. — ЛОЖИСЬ! Сонхун возник из ниоткуда — как всегда, бесшумно, как всегда, вовремя. Он сбил Джейка с ног всем своим весом, утягивая в укрытие за корнями старого дуба. Джейк упал на спину, больно ударившись о землю, но даже не почувствовал. Всё тело онемело. Сонхун прижал его к земле, навалившись сверху, пока пули свистели над головой и выбивали щепки из ствола. — Ты хочешь, чтобы тебя положили рядом с ним?! Джейк не ответил. Он смотрел сквозь Сонхуна — туда, где лежал Хан. Рики подполз сбоку — маленький, перепуганный, с трясущимися руками и расширенными от ужаса глазами. Он взял лицо Джейка в свои ладони, сжал с двух сторон, заставляя смотреть на себя, а не на тело. — Тише. Тише, хён. Смотри на меня. Только на меня. Ладно? Джейк попытался повернуть голову, но Рики держал крепко. — Нет-нет. Не туда. Смотри на меня. Только на меня. Не высовывайся. У Джейка был полуоткрытый рот. По щекам текли слёзы, капая на землю. Он не издавал ни звука, но плечи его вздрагивали мелкой, неконтролируемой дрожью. Рики держал его лицо и шептал — что-то бессвязное, успокаивающее, сам не понимая, что говорит. Просто звук. Просто голос. Просто чтобы Джейк не остался один в этой тишине. Хисын тем временем выдернул чеку из гранаты. Движение было отработанным до автоматизма — большой палец в кольцо, рывок, замах, бросок. Граната описала дугу и упала точно в кусты, откуда вёлся самый плотный огонь. Четыре секунды. Взрыв. Крик. Ещё один крик, уже слабее. И тишина. Он подождал, вслушиваясь. Потом приподнялся и осмотрелся. — Отходят! — крикнул он. — Сону — к раненым! Джей — прикрывай! Всем остальным — оставаться на местах! Серые действительно отходили. Те, кто выжил, отступали в лес, перебежками, прикрывая друг друга. Хисын знал: у них не больше двадцати минут. Потом они вернутся с подкреплением, и тогда уже не уйти. Он подошёл к телу Джисона. Тяжёлым, командирским шагом. Остановился над ним. Посмотрел долгим, молчаливым взглядом. Потом опустился на колено — медленно, почти церемониально — и закрыл ему глаза. Ладонь легла на лицо Джисона, на мгновение задержалась там, а потом соскользнула вниз. — Спасибо за службу, солдат, — тихо произнёс он. — Ты хорошо поработал. Джей подошёл следом. Он стоял над телом друга, сжимая пулемёт Феликса, и смотрел вниз. Потом наклонился, расстегнул цепочку на шее Джисона и снял жетон. Два металлических кругляша, холодных, звякнувших в его ладони. — Земля тебе пухом, родной. Сону сидел на земле и зажимал рану Чонвона. По его лицу текли слёзы — беззвучные, быстрые. Он уже плакал сегодня. Казалось, слёз больше не осталось. Но они были. Они всегда были. Хисын выпрямился и обернулся к группе. Лицо — каменное, но те, кто знал его, заметили: желваки ходят под кожей, пальцы на автомате побелели, голос сел. — Уходим через мост. Сону — тащи Чонвона. Джей — прикрываешь. Рики — помоги Феликсу. Джейк — встать в строй. Джейк всё ещё сидел на земле, там, где его оставил Сонхун. Он смотрел перед собой и ничего не видел. — Если не встанешь, — добавил Сонхун, стоя над ним, — останешься гнить вместе с Ханом. Он произнёс это ровно, без злобы, без сочувствия — просто констатировал факт. Рики помог Джейку подняться. Тот встал, пошатываясь, как пьяный, и посмотрел на Сонхуна. Тот уже отвернулся и проверял автомат. Не смотрел. Вообще. И тут Джейка разорвало. Он не думал, просто сорвался с места — два быстрых шага, рука легла на плечо Сонхуна, резко развернула его, и кулак Джейка влетел ему в скулу. Хруст. Голова Сонхуна дёрнулась в сторону, он пошатнулся от неожиданности, но уже через секунду выпрямился, и его глаза вспыхнули холодной, расчётливой яростью. Он не стал ждать — ответный удар пришёл мгновенно, короткий, жёсткий, прямо в челюсть Джейка. Голова снайпера мотнулась назад, из разбитой губы брызнула кровь. — Ты ебанулся?! — рявкнул Сонхун. — Хоть ещё слово о Джисоне вякнешь, — прохрипел Джейк, сплёвывая кровь, — гнилым тут останешься ты. — Блять, какой же ты безмозглый! — Сонхун шагнул вперёд, не опуская кулаков. — Как я вообще с тобой в одной комнате жил?! Как я терпел тебя четыре года?! — Хочешь сказать, ты страдал со мной, да?! — Джейк почти кричал, голос его срывался, переходил в хрип. — Ведь не ты мне в любви клялся, да, Хун-а?! — Это была ошибка всей моей жизни! — выкрикнул Сонхун в ответ, и его голос, обычно ровный и холодный, дал трещину. Всего на секунду. Но все услышали. — Ты — моя самая большая ошибка, Шим Джеюн! Джейк замахнулся, но Сонхун перехватил его руку. Сонхун попытался провести подсечку, но Джейк устоял и толкнул его плечом. Они кружили по траве, втаптывая в грязь гильзы и капли крови, два обезумевших зверя, забывших обо всём, кроме своей ненависти. Феликс попытался вмешаться — шагнул вперёд, хромая, раскинув руки: — Прекратите! Вы что, совсем с ума сошли?! Его никто не слушал. Джейк попытался ударить снова, но Сонхун ушёл в сторону и ответил жёстким хуком в корпус. Джейк согнулся пополам, хватая ртом воздух, но тут же выпрямился и врезал Сонхуну локтём в плечо. Тот зашипел от боли, но не отступил. — ОТСТАВИТЬ! Голос Хисына перекрыл всё — звуки боя, крики, шум ветра. Он встал между ними в два шага, и каждому досталось. Первый удар — Джейку, короткий, хлёсткий, прямо в разбитую губу. Голова снайпера мотнулась назад, кровь брызнула на траву. Второй удар — Сонхуну, кулаком в скулу, жёстко, без колебаний. Разведчик пошатнулся, но устоял. — Встать смирно! Джейк замер, тяжело дыша. Сонхун выпрямился, глядя прямо перед собой. Оба — в крови, с разбитыми лицами, дрожащие от ярости и адреналина. Хисын стоял между ними и говорил. Голос его был тихим, но каждое слово падало, как приговор: — Вы забыли, где находитесь? Забыли, что вы солдаты? Забыли, что минуту назад погиб ваш товарищ? — Он обвёл взглядом обоих. — Джисон мёртв. Вы слышите? Мёртв! А вы устроили драку над его телом, как два щенка, не поделивших кость. Вам должно быть стыдно, придурки. Он замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит травой. — Сонхун — ты разведчик. Ты должен быть примером для группы. Ты обязан думать головой, а не кулаками. Что ты сейчас показал? Что ты не лучше взбесившегося курсанта? — Он перевёл взгляд на Джейка. — Шим Джеюн. Ты потерял друга. Я понимаю. Но ты сейчас полез в драку с боевым товарищем посреди боя. Ты поставил под угрозу всю группу. Ты понимаешь? — Так точно, — выдавил Джейк, не разжимая зубов. — Пак Сонхун. Ты понял? — Так точно, — голос Сонхуна звучал ровно, но скула уже наливалась синяком. Хисын посмотрел на них ещё секунду. Потом выдохнул и добавил — тише, но так, что мурашки пошли по коже: — Забудьте, кем вы были и что вы знали на гражданке. Запомните, здесь вы не плохие, и не хорошие. Не родные, и не чужие. Вы солдаты. И свою ненависть вы должны направлять на врага, а не друг на друга. Иначе я лично прослежу, чтобы вас хоронили в одном гробу. Ясно? — Так точно. — Так точно. — А теперь — встать в строй. Мы уходим. Немедленно. Он развернулся и пошёл к мосту, не оборачиваясь. Группа двинулась за ним. Джейк и Сонхун плелись последними, по разные стороны цепочки. Между ними было метров пять, но даже эти пять метров звенели от напряжения. Ночь накрыла поле, как саван. Ветер выл в кронах деревьев, заметая следы и остужая разгорячённые лица. Джисон остался лежать под дубом — с закрытыми глазами, с именем Минхо на губах, с вечностью впереди. А они шли дальше. Потому что на войне нет времени на похороны. На войне есть только «дальше». Даже когда «дальше» некуда.