Держи

Первый удар сразу сильный — Арсений вскрикивает, не ожидавший и оттого мгновенно растерявший всю свою тщательно выстроенную дерзость, инстинктивно дёргается прочь, но его уже не пускают. Раньше надо было, раньше, мечется в голове оглушающая в своей простоте мысль, Антон же предлагал, предупреждал и настаивал. На вспыхнувшую ягодицу почти сразу снова опускается ладонь — бьёт слабее, но очень демонстративно, словно ребёнка шлёпнули за то, что озорничал. Щёки тут же начинают гореть — но, увы, совсем не стоп-сигналом. — Куда же ты пополз? Сам ведь напрашивался. Скажешь, нет? Тон у Антона издевательски милый, почти сахарный — Арсений скрипит зубами вместо него. Хочется извернуться и коварно укусить его за бедро, так, чтобы остался след, в который на съёмках можно будет незаметно тыкать пальцем сквозь одежду и получать предупреждающие взгляды, от которых волоски на шее радостно встают дыбом, но вместо этого Арсений сжимает губы и цедит: — Нет. Он знает, что не стоит врать, когда тебя буквально, пусть и с твоего настойчивого одобрения, наказывают за другую ложь, но это сильнее него. Съязвить, уколоть, проявить неповиновение так, как будто оно реально. Словно если этого не будет, то придётся действительно признать, какую чудовищную власть над ним имеет Антон. Или, что ещё страшнее, как много этой власти он сам Антону и вручил, перевязав бантиком и попросив пользоваться почаще. Проще разыграть спектакль — не зря же он всё-таки актёр. Впрочем, Антон слишком хорошо его знает, поэтому, великодушно не отреагировав на наглую ложь, он тем же бесящим голосом командует: — После каждого удара говори: «Я больше не буду, Антон». На ягодицу прилетает удар — Арсений кусает губы, но выдавливает из себя едкое: — Я больше не буду. Он сознательно опускает имя и с проснувшимся азартом ждёт, что Шаст сделает в ответ на нарушение. Ударит сильнее? Опустит ладонь ниже, чтобы шлёпнуть гораздо более чувствительную кожу бёдер? Коснётся возбуждённого члена и тут же отпустит, чтобы Арсений безуспешно подался навстречу и ничего не получил? Антон поступает иначе. Его руки исчезают с ягодиц, а сам он затихает — не слышно даже привычного сопения, и если бы не тёплые бёдра, на которых Арсений лежит, он бы решил, что Антона в комнате попросту нет. Тут же иррационально становится одиноко, но гордость не готова сдаваться просто так. Подумаешь, имя не назвал, мог бы и не обратить внимания, ну и что, что они договаривались о правилах. Правила существуют для того, чтобы их нарушать, как и двери созданы для того, чтобы на них забираться, и никто не убедит его в обратном. Правда, через какое-то время он в собственной правоте уже не так уверен. Секунды тянутся, превращаясь из минут как будто бы то ли в часы, то ли сразу в дни, и Арсений начинает мёрзнуть и сомневаться. Они же не зря всё обговаривали, это не прихоть, во всяком случае, точно не Антона, и Арсений ведь со всем соглашался, но снова решил зайти чуть дальше, выбраться за обозначенные границы, повинуясь естественному для него любопытству, но что, если это уже перебор? Что, если Антон не поможет, раз Арсений не в состоянии слушаться? Если вновь придётся кое-как справляться самому, доводя себя до изнеможения, но не получая освобождения? Он упрямо молчит, зато начинает ёрзать, проверяя терпение Антона и пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. В процессе случайно задевает членом чужое бедро, проглатывает стон от сладости прикосновения, потом трётся уже намеренно, но не получает ничего, кроме опаляющего все нервные окончания стыда, потому что внезапно осознаёт, как выглядит со стороны. Голый, нуждающийся, провинившийся и… всё-таки готовый раскаяться. — Я больше так не буду, Анто-о-он! Антон не ждёт окончания фразы и бьёт, из-за чего его имя тянется и тянется, отскакивая от стен и возвращаясь обратно к Арсению, чтобы проникнуть в каждую клетку тела и остаться там навсегда. Одна рука фиксирует Арсения на месте, а другая наносит шлепки — не сильные, но чёткие и ужасно смущающие, и боль постепенно превращается в жар, завоёвывающий всё тело. Он раз за разом повторяет: «Я больше так не буду, Антон», и слова, возможно, путаются между собой, но Антон не останавливается, а, значит, всё нормально. Можно отпускать контроль полностью — и Арсений с облегчением себе это разрешает. Это всегда ощущается страшно лишь в первое мгновение — словно ты идёшь, а земля под ногами просто внезапно испаряется. С кем-то другим Арсений бы не рискнул проверять, что там, в невесомости, но Антон и доверие в его картине мира не разделимы, и если с кем-то и пробовать загадочное и будоражащее, то только с ним. Антон о нём позаботится и никогда не даст упасть — проверено не столько «Куклами», хотя в записи всё это всегда выглядит эффектно и чуть более лично, чем хотелось бы, сколько годами любви и поддержки. Он вдруг понимает, что весь фоновый шум исчез. Нет ни собственного голоса, срывающегося на всхлипы, ни дыхания Антона, ни звука, с которым влажная кожа ладоней соприкасается с разгорячённой кожей ягодиц. Только пронзительное «Антон», отражённое и родное, так и бьётся внутри невидимыми крыльями, словно в поисках чего-то важного, но зачем, если в сердце и так давно только он. Физические ощущения смешиваются в один большой ливень, затапливающий изнутри, и Арсений отдаётся ему целиком. Ладонь, сжавшую член, он сначала даже не фиксирует, только жар становится другим — ярче, звонче, и что-то внутри отзывается, замирает, теряя разом всё напряжение, чтобы через секунду взорваться. Рот открывается, а глаза, наоборот, зажмуриваются, и только резко дёрнувшись вперёд Арсений понимает, что кончает. Тело справляется с перегрузом, обмякая, а вместе с потерянной тяжестью уходят и глупые мысли, преследовавшие его не одну неделю. Он лежит, но парит, плачет, но чувствует счастье. Руки Антона всё ещё на его коже — ласково гладят спину, плечи и шею, его голос что-то говорит, и хотя слов не разобрать, восхищённую интонацию Арсений считывает и расслабляется окончательно. Всё хорошо. Ещё лучше становится, когда Антон осторожно поднимает его, укладывает на кровать на бок и прижимает к себе. Арсений из последних сил закидывает на него ногу — Антон послушно валится на спину, позволяя частично устроиться сверху. Его руки заземляют и удерживают в пространстве, тепло тела согревает на каком-то почти животном уровне, а сердце под щекой бьётся ровно и уверенно, задавая темп и собственному дыханию. Больше ничего не имеет значения, и Арсений жмурится довольно, а когда немного отходит, то касается губами Антоновой груди — «спасибо» на его языке нежности. Антон тут же поднимает голову, целует его в висок и шепчет, словно кто-то сейчас способен их подслушать: — Лучше? — Да, спасибо. — Не будешь больше врать? — Ну-у-у… Антон бормочет: «Ой, дурак» и пытается аккуратно вылезти из-под него, но Арсений не пускает. — Надо тебя вытереть и жопу твою намазать. — Да, надо. Сам же только вжимается ближе, чтобы ни атома кислорода между ними не осталось. Ему нужен весь Антон здесь и сейчас, других вариантов не предусмотрено. — Будешь же потом ворчать на меня. — Не буду. Будет, скорее всего. Но сейчас хочется не думать или шевелиться, а спать с Антоном в обнимку. — Я больше не поведусь на твоё: «Поцелуй, где болит». А вот это уже обидно, Арсению даже не приходится ничего изображать — тон и так получается грустным: — Не поцелуешь? Антон вздыхает и, сдаваясь, накидывает на них покрывало. — Поцелую, конечно. Засыпай. — Я не сплю, — бормочет Арсений. Противоречия в нём порой сильнее логики, он в курсе. — Хорошо, тогда не спи. — И не сплю. — И не спи, а то отшлёпаю. Арсений хихикает и прячет нос в Антоновой шее. Виска снова касаются губы, потом что-то щекотно говорят, но разбирать Арсению уже некогда — он всё-таки спит.