Постыдное приложение

Аэропорт гудел. Этот гул был особым — не монотонным, а многослойным, состоящим из десятков разных звуков, которые накладывались друг на друга, создавая единый, пульсирующий ритм. Потоки пассажиров текли во всех направлениях — одни спешили к стойкам регистрации, волоча за собой чемоданы на колёсиках, которые предательски заваливались на бок при резких поворотах; другие стояли у электронных табло, задрав головы и высматривая свои рейсы; третьи толпились у кофеен, пытаясь поймать бариста, который явно не справлялся с наплывом посетителей. Где-то над головой монотонный женский голос объявлял посадку на рейс до Токио — сначала на итальянском, потом на английском, и слова звучали так, будто их произносит робот, запрограммированный на вежливость. Следом объявили рейс до Франкфурта, потом — до Нью-Йорка. Объявления наслаивались друг на друга, смешивались с гулом толпы, с плачем ребёнка где-то в дальнем конце зала, с обрывками разговоров на десятке языков. Их рейс тоже скоро должны были объявить, но пока табло над головой показывало задержку на сорок минут. Сорок минут ожидания в жёстком пластиковом кресле, пахнущем хлоркой и чужими духами — сладкими, приторными, явно купленными в самом дешёвом магазине. Сорок минут ничегонеделания перед долгим перелётом через океан. Илья уже представлял себе этот перелёт: десять часов в воздухе, затекшие ноги, сухой воздух салона, безвкусная еда в пластиковых контейнерах, попытки заснуть под гул двигателей. Он летал столько раз, что мог бы написать инструкцию по выживанию, но легче от этого не становилось. Каждый перелёт всё равно был испытанием. Илья сидел, закинув ногу на ногу, и пялился в телефон. Экран светился привычной лентой — новости спорта, чьи-то фотографии из отпуска, реклама кроссовок, которые он, возможно, когда-нибудь купит, а возможно, и нет. Он листал бездумно, не вчитываясь, проматывая пальцем один пост за другим, и сам не замечал, что делает это уже минут двадцать. Время в аэропорту всегда текло странно — то растягивалось до бесконечности, то вдруг сжималось в стремительную вспышку, когда объявляли посадку и нужно было бежать. Сейчас оно тянулось. Медленно. Тягуче. Мысли Ильи были где-то далеко. Он думал о предстоящем чемпионате мира, до которого оставалось всего ничего. Думал о программе — произвольной особенно, — которую надо будет обкатывать с новой силой, как только они вернутся домой и выйдут на лёд. Думал о том, что отец в последние дни был доволен его формой, а это случалось нечасто и требовало закрепления. Думал о том, что в самолёте, наверное, опять будет душно, неудобно спать, и что подушка, которую выдают стюардессы, слишком тонкая и бесполезная, а своя осталась в чемодане, который уже сдали в багаж. Думал о том, что надо бы купить воды перед посадкой, потому что в самолёте всегда хочется пить, а бутылочки, которые разносят, слишком маленькие. Отец сидел рядом — с вечно сосредоточенным лицом, которое редко озарялось улыбкой. Илья давно привык к этому выражению и не ждал другого. Он знал: отец любит его, просто выражает это не словами и не улыбками, а делом — тренировками, расписанием, постоянным присутствием рядом. Этого было достаточно. Почти достаточно. Отец что-то печатал в своём телефоне — наверное, решал организационные вопросы, договаривался о расписании тренировок на ближайшую неделю, о зале для ОФП, о времени на льду. Он всегда работал, даже в аэропорту, даже в самолёте, даже когда, казалось бы, можно было просто выдохнуть и позволить себе минуту покоя. Илья уважал это в нём, но иногда — вот как сейчас — ему хотелось, чтобы отец просто отложил телефон и сказал что-нибудь. Что угодно. Хотя бы про погоду. Хотя бы про то, что задержка рейса — это некстати. Но отец молчал, и Илья молчал, и это молчание было привычным. Они провели рядом большую часть жизни — на катках, в раздевалках, в самолётах и гостиницах, — и давно научились существовать в одной тишине, не испытывая неловкости. Это был их способ быть вместе: не разговаривать, но чувствовать присутствие друг друга. Каждый был погружён в свои мысли, но осознавал, что рядом — родной человек. Илью это устраивало. Он не нуждался в постоянном общении, в заполнении пауз пустыми словами. Он привык к тишине. Он уже собирался убрать телефон в карман куртки и попытаться подремать — всё равно сорок минут сидения впереди, да и потом, в самолёте, тоже надо будет как-то убивать время, — когда экран вдруг мигнул уведомлением. Илья скользнул по нему взглядом, ожидая увидеть очередной лайк под фотографией, которую он выложил, или комментарий от кого-нибудь из ребят по сборной. Но это был не лайк. И не комментарий. Instagram. Личное сообщение. Отправитель: petr gumennik. Илья моргнул. Один раз. Второй. В ушах вдруг стало чуть тише — будто кто-то выкрутил громкость мира на пару делений, и весь этот аэропортовый шум, гул, объявления, плач ребёнка — всё отодвинулось куда-то на задний план, стало приглушённым, неважным. Он смотрел на имя отправителя, и в груди что-то шевельнулось. Он не стал анализировать, что именно. Даже не заметил этого движения. Просто смотрел на экран, на четыре буквы имени и восемь букв фамилии, которые складывались в знакомое, но всё ещё неожиданное сочетание. Палец сам нажал на уведомление, прежде чем Илья успел подумать, стоит ли открывать сейчас, при отце, в шумном зале ожидания. Петя: Ты уже улетел? Всего три слова, но Илья перечитал их дважды, прежде чем осознал их смысл. Хотя какой там смысл — обычный вопрос, который можно было задать кому угодно: коллеге, знакомому, случайному попутчику. Ничего особенного. Ничего личного. Просто три слова, набранных, вероятно, в каком-нибудь тихом уголке Олимпийской деревни, где Петя сидел со своим вечным чаем. Или, может быть, он тоже собирал вещи, и между делом — между складыванием одежды и зарядкой телефона — решил написать. Просто так. Без особой причины. Илья выдохнул. Он не заметил этого выдоха — просто воздух сам вышел из лёгких, длинный и медленный, будто он всё это время держал его внутри, сам того не зная. Отец покосился на него — Илья заметил это боковым зрением, — но ничего не сказал. Может быть, он заметил движение, с которым Илья схватился за телефон, или лёгкую перемену в его лице. А может, и не заметил ничего — просто отвлёкся от своих бумаг и посмотрел по сторонам, разминая затёкшую шею. Так или иначе, он промолчал, и Илья был ему за это благодарен. Он сидел, сжимая телефон в руке, и смотрел на экран. Три слова. Простой вопрос. «Ты уже улетел?» Можно ответить «да» или «нет», и на этом всё закончится. Можно написать что-то короткое, нейтральное — «нет, задержка», — и поставить точку. Можно вообще не отвечать — притвориться, что не видел, что был в роуминге и интернет не ловил, что телефон разрядился, что он уже прошёл на посадку и включил авиарежим. В конце концов, они не друзья, и не близкие люди. Но Илья не хотел притворяться. Он даже не понял, что не хочет притворяться, — эта мысль не оформилась в его голове в слова, не прошла через внутренний цензор, который обычно фильтровал его поступки. Просто пальцы уже набирали ответ, и он не остановил их. Пальцы знали, что делать, даже когда мозг ещё не принял решение.

Илья:

Пока нет. Задержка рейса. Сижу в аэропорту.

Он отправил сообщение и продолжал смотреть на экран. Иконка окрасилась в синий — отправлено. Через несколько секунд под сообщением появилась крохотная надпись «прочитано». Илья смотрел на эту надпись дольше, чем нужно было. Отец рядом с ним пошевелился, переложил телефон из одной руки в другую, что-то пробормотал себе под нос — кажется, о том, что надо бы купить воды перед посадкой. Илья не ответил. Он всё ещё смотрел на экран. Новое сообщение пришло быстрее, чем он ожидал. Петя: Понял. Я думал, ты уже в воздухе. Хотел написать раньше, но всё закрутилось — сборы, вещи, последние дела. Сам знаешь, как это бывает в последний день. Илья чуть заметно усмехнулся. Да, он знал. Последний день в Олимпийской деревне — это всегда суматоха. Даже если ты думаешь, что всё собрал и всё предусмотрел, в последний момент обязательно находится что-то, что ты забыл, потерял или не учёл. У него у самого утром была та же история.

Илья:

Ничего страшного. Я и сам только успел разобраться с вещами. Чуть форму не забыл в номере.

Петя: Форму? Серьёзно?

Илья:

Ну, не форму. Футболку. Но всё равно пришлось возвращаться.

Петя: Повезло, что заметил. Я один раз забыл коньки на сборах. Пришлось звонить, чтобы переслали.

Илья:

Я бы, наверное, умер на месте.

Петя: Я почти умер. Но обошлось. Они переписывались ещё несколько минут — ни о чём особенном. Петя спрашивал про рейс, про время в пути, про то, будет ли пересадка или прямой. Илья отвечал — коротко, но не сухо, ровно так, чтобы поддерживать разговор, не проваливаясь в неловкость, которая иногда возникает, когда два человека не знают, о чём говорить, но почему-то хотят продолжать общение. Петя рассказал, что его рейс завтра утром, что он ещё не до конца собрал вещи и что в номере всё перевёрнуто вверх дном. Илья написал, что у него было так же, пока он не нашёл футболку и не успокоился. А потом — пауза. Длинная, секунд на двадцать, если не больше. Илья уже подумал, что разговор закончился. Что Петя отвлёкся на сборы, на чай, на книжку, на что угодно. Что эта переписка была просто минутным порывом, и сейчас жизнь вернётся в прежнее русло — они попрощаются, каждый полетит в свою сторону, и всё останется как было. Он уже хотел убрать телефон в карман, но потом пришло новое сообщение. Петя: Я рад, что мы... ну, ты понимаешь. Что всё получилось. Илья смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри что-то медленно разворачивается — тёплое, мягкое, почти невесомое.

Илья:

Я тоже.

Одно слово. Всего одно. Но когда он нажал «отправить», в груди стало чуть легче. Будто он сбросил с плеч невидимый груз, о существовании которого даже не подозревал. Или будто этот груз был настолько привычным, что он перестал его замечать, и только теперь, когда он исчез, Илья почувствовал разницу. Он не думал об этом. Он просто ощутил эту лёгкость — и позволил ей быть. Отец рядом с ним пошевелился, убирая телефон в карман куртки. Движение было резким, деловым — так он обычно заканчивал любое дело, будь то рабочий созвон или проверка почты. Илья машинально выключил экран и сунул телефон в карман рюкзака, стоявшего у его ног. В тот же момент, будто по сигналу, над головой раздался уже знакомый женский голос — на этот раз объявляли их рейс. «Пассажиров, следующих рейсом... просьба пройти к выходу номер...» Илья не дослушал — он уже знал маршрут, номер и всё остальное. Он поднялся, чувствуя, как затёкшие ноги отзываются лёгкой болью в коленях. Отец встал следом, разминая плечи. — С кем переписывался? — спросил отец без особого интереса, скорее по привычке, чем из реального любопытства. Он поправлял лямку рюкзака на плече и даже не смотрел на Илью, задавая этот вопрос. — С Петром Гуменником, — ответил Илья ровно, и его голос прозвучал так же спокойно, как всегда. Отец кивнул. Он ничего больше не спросил, и Илья ничего не добавил. Они двинулись к выходу на посадку. Коридор аэропорта тянулся бесконечно — длинный, светлый. По обе стороны мелькали витрины дьюти-фри, но Илья не смотрел на них. Он шёл мимо кофеен, из которых пахло свежемолотым кофе и выпечкой, мимо сувенирных лавок с магнитиками и футболками «I love Milano», мимо спешащих пассажиров с чемоданами на колёсиках. Отец шёл чуть впереди, широко шагая, и его спина маячила перед Ильёй знакомым ориентиром. В детстве Илья всегда шёл за отцом — на катке, в аэропорту, в незнакомых городах, — и эта привычка сохранилась до сих пор. Он неосознанно держался позади, позволяя отцу прокладывать путь. Так было проще. Так было спокойнее. Самолёт уже ждал их на взлётной полосе. Когда они миновали последний коридор, прошли через телетрап и ступили на борт, Илья увидел его через иллюминатор — огромный, серебристый, сверкающий в лучах заходящего солнца, которое золотило его бока и рисовало длинные тени на бетоне. Он поднялся по проходу, нашёл своё место у окна, закинул рюкзак на верхнюю полку и сел, пристегнув ремень. Кресло было узким, но ему не привыкать. Он откинулся на спинку, поправил подголовник, выглянул в иллюминатор — и замер на мгновение, глядя на закатное небо, раскрашенное во все оттенки розового, оранжевого и золотого. Отец сел рядом и снова достал какие-то бумаги, погрузившись в работу уже через минуту после того, как пристегнулся. Он всегда находил чем заняться, и Илья не мешал ему. Загудели двигатели — низко, мощно, заполняя собой всё пространство. Самолёт медленно покатился по рулёжке, набирая скорость, и в какой-то момент — тот самый, который Илья всегда ждал с лёгким замиранием сердца, — оторвался от земли. Это чувство невесомости, когда шасси покидают бетон и огромная машина вдруг становится лёгкой, как птица, никогда не надоедало ему. Он смотрел в иллюминатор на удаляющееся здание аэропорта, на уменьшающиеся машины на парковке, на зелёные пятна полей, которые вскоре сменились белой ватой облаков. Где-то позади остался Милан. Олимпийская деревня. Осталось всё это — странное, невозможное, абсурдное, — и теперь впереди был только океан, дом, тренировки и чемпионат мира. Илья закрыл глаза. Шум двигателей стал ровным, убаюкивающим. Он позволил себе провалиться в дрёму Дорога от аэропорта до дома заняла около часа, хотя по ощущениям могла бы занять и все три. Илья сидел на заднем сиденье такси, привалившись виском к прохладному стеклу, и смотрел, как за окном проплывает знакомый пейзаж — сначала скоростное шоссе с редкими фонарями, потом пригороды с их одноэтажными домиками и подстриженными газонами, потом улицы, которые он знал наизусть. Поворот налево у супермаркета, два светофора подряд, заправка на углу, небольшой парк с детской площадкой, где по вечерам гуляли соседские собачники. Всё было на своих местах. Таксист высадил его у подъезда, помог достать чемодан из багажника и уехал, а Илья остался стоять на тротуаре, вдыхая вечерний воздух. Он потянулся, разминая затёкшие после перелёта плечи, подхватил чемодан за ручку и вошёл в дом. Квартира встретила его тишиной. Илья закрыл за собой дверь, бросил ключи на тумбочку в прихожей и на секунду замер, прислушиваясь. И тут же услышал их. Сначала — мягкий перестук коготков по ламинату. Потом — короткое «мяу», тонкое и требовательное. А потом из-за поворота коридора выплыла она — Миу-Миу, его кошка, пушистая трёхцветная красавица с белой грудкой и голубыми глазами. Она остановилась на пороге прихожей, села, обернув хвост вокруг лап, и посмотрела на Илью с выражением, которое невозможно было истолковать иначе как «ну и где ты шлялся». — Привет, — сказал Илья, присаживаясь на корточки. — Я вернулся. Миу-Миу моргнула — медленно, величественно, как королева, принимающая запоздалые извинения. А потом, будто решив, что наказание не должно быть слишком суровым, подошла и ткнулась лбом в его колено. Илья запустил пальцы в её густую шерсть, почесал за ухом, чувствуя, как она тут же заурчала — низко, утробно, почти как маленький моторчик. Из гостиной донёсся ещё один звук — более тихий, почти неуловимый. Мисти. Сейчас она выглянула из-за дверного косяка — два огромных глаза на маленькой чёрной мордочке, — и замерла, оценивая обстановку. — Мисти, — позвал Илья, не делая резких движений. — Иди сюда. Мисти моргнула. Потом сделала один осторожный шаг. Потом ещё один. А потом вдруг сорвалась с места, пробежала через всю прихожую и уткнулась в его вторую коленку, дрожа всем телом и тыкаясь мокрым носом в ладонь. Илья погладил её, чувствуя, как под шерстью проступают рёбра — Мисти всегда была худой, сколько бы он её ни кормил. — Соскучились, — сказал он вслух, и это прозвучало не вопросом, а утверждением. Кошки не ответили, но Миу-Миу ещё громче заурчала, а Мисти забралась к нему на колени и свернулась клубком, мелко подрагивая. Он просидел в прихожей минут десять, просто гладя их обеих. Потом он всё-таки заставил себя подняться. Оставил чемодан в коридоре, решив разобрать его завтра. Прошёл на кухню, проверил миски — кормушка работала исправно, воды было достаточно. Хорошо. Он мысленно поблагодарил соседку, которая присматривала за кошками на время его отсутствия, и пообещал себе не забыть привезти ей какой-нибудь сувенир. Спальня встретила его полумраком и прохладой. Шторы были задёрнуты, постель заправлена — перед отъездом он всегда оставлял квартиру в идеальном порядке, потому что ненавидел возвращаться в бардак. Илья стянул с себя пропахшую самолётом футболку, бросил её в корзину для стирки, скинул джинсы и, не удосужившись даже натянуть домашние штаны, рухнул на кровать. Матрас прогнулся под его весом, простыня была прохладной и пахла кондиционером для белья — лаванда, кажется. Или что-то похожее. Он зарылся лицом в подушку и на мгновение просто лежал так, не двигаясь, чувствуя, как каждая мышца в теле поёт от облегчения. Свой матрас. Своя подушка. Своя тишина. Никакого шума Олимпийской деревни, никаких шагов за стеной, никаких волонтёров в коридорах. Кровать прогнулась сбоку — Миу-Миу запрыгнула первой и тут же устроилась у него под боком, свернувшись в идеальный пушистый круг. Мисти, поколебавшись секунду, запрыгнула следом и пристроилась в ногах, на самом краешке одеяла, будто всё ещё не была уверена, что ей здесь рады. Илья протянул руку, погладил её по спине, и она заурчала в ответ — тихо, прерывисто, как будто мурчание давалось ей с трудом. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Дом. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Илья не проверял его — не хотелось. Миу-Миу потянулась во сне, вытянула лапу и ткнула его в бок. Илья хмыкнул и перевернулся на бок, подгребая её под руку. Кошка недовольно мяукнула, но не ушла — только пристроилась удобнее, уткнувшись носом в его ладонь. Мисти всё так же лежала в ногах, и её тихое мурчание смешивалось с мурчанием Миу-Миу, создавая странный, но успокаивающий дуэт. Он закрыл глаза. Илья заснул быстро. Кошки спали рядом с ним, тёплые и живые, и квартира дышала тишиной, уютом и покоем.