Постыдное приложение

Сегодня тренировка выдалась особенно изматывающей — одной из тех, после которых хочется просто рухнуть лицом в подушку и не шевелиться ближайшие сутки. Илья отрабатывал каскад, четверной тулуп плюс четверной аксель, и элемент не шёл категорически. Он заходил на прыжок раз за разом, нарезая круги по льду, набирая скорость, чувствуя, как ветер хлещет в лицо, разрезая холодный воздух катка, а мышцы напрягаются перед толчком, — и каждый раз что-то шло не так. То толчок выходил слабым, недостаточно взрывным, и он не добирал высоту, зависая в воздухе на какой-то жалкой, недостаточной дуге. То группировка оказывалась недостаточно плотной, руки прижимались к груди недостаточно быстро, и вращение замедлялось, рассыпалось, теряло ту бешеную скорость, которая необходима для чистого выезда. То выезд получался кривым, смазанным, и приходилось хвататься за лёд рукой, чтобы не упасть, чувствуя, как холод обжигает пальцы, а колено предательски подгибается. А если тулуп чудесным образом получался, то аксель после него не докручивался на какую-то микроскопическую, почти незаметную глазу долю оборота, и приземление выходило жёстким, с глухим, неприятным стуком коньков о лёд, с вибрацией, отдававшейся в колени и позвоночник. Он падал — раз, другой, третий, четвёртый, пятый, шестой. Уже сбился со счёта. Поднимался, отряхивал ледяную крошку с тренировочных штанов, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь ткань и леденит кожу. Смотрел на отца, который с трибуны показывал ему знаки — поправить осанку, выше заходить на прыжок, плотнее группироваться, не заваливать плечо, — и снова заходил на каскад. И снова падал. Лёд был жёстким, зеркально-гладким после недавней заливки, и каждое падение отзывалось во всём теле глухой, ноющей болью, которая накапливалась с каждым разом. К концу тренировки правое бедро саднило так, будто на нём уже наливался огромный синяк размером с ладонь — тёмный, багровый, пульсирующий под кожей при каждом движении. Левое плечо ныло после особенно неудачного приземления, когда он выставил руку под неестественным углом и почувствовал, как что-то хрустнуло в суставе. Поясница гудела от постоянного напряжения, мышцы спины были каменными, забитыми, и каждое движение отдавалось тянущей болью. Шея затекла так, что поворачивать голову было больно, а в висках пульсировала тупая, знакомая головная боль — следствие обезвоживания и перенапряжения. Отец с трибуны хмурился, но ничего не говорил — он знал, что иногда нужно просто перебеситься, перепрыгать через неудачу, выбить её из тела многократным повторением, как выбивают клин клином. Илья и сам это знал, но от этого было не легче. Когда тренировка наконец закончилась и он сошёл со льда, ноги дрожали от усталости. В раздевалке он долго сидел на скамейке, не в силах заставить себя расшнуровать коньки. Пальцы не слушались; руки были ледяными, несмотря на то что он весь взмок от усилий. Шнурки поддавались медленно, неохотно, и каждый развязанный узел приносил облегчение — сначала один конёк, потом другой. Он стянул жёсткие ботинки, пошевелил пальцами ног в тонких носках, чувствуя, как кровь возвращается в стопы, покалывая их тысячей крошечных иголок. Переобулся в кроссовки, накинул куртку и, попрощавшись с отцом, который остался обсудить что-то с тренерским составом, вышел на улицу. Домой он вернулся выжатым до последней капли. Чемодан из Милана всё ещё стоял в коридоре полуразобранный — руки не доходили. Сверху на чемодане обосновалась Миу-Миу, превратив его в импровизированную лежанку. Она лежала, свернувшись в идеальный пушистый круг, и смотрела на Илью с выражением, которое ясно говорило: «Только попробуй меня согнать, и я обижусь на тебя до конца твоей жалкой человеческой жизни». Он и не пытался. Просто перешагнул через порог, скинул кроссовки прямо в прихожей, бросил ключи на тумбочку и, не задерживаясь, направился в ванную. Кошки встретили его у двери — Миу-Миу, как всегда, величественно проплыла мимо, задрав пушистый хвост трубой и задев им его голень, а Мисти выглянула из гостиной, огромные глаза настороженно сверкнули в полумраке, и, убедившись, что это он, а не какой-нибудь незнакомец, она скрылась обратно под диван. Илья стянул пропахшую потом футболку, бросил её в корзину для стирки — на этот раз попал, не промахнулся, — и шагнул в душевую кабину. Душ был именно тем, что ему сейчас требовалось: не просто гигиеническая процедура, а почти терапевтическая, восстанавливающая не только тело, но и рассудок. Горячая вода, хлещущая по плечам и спине, смывала не только пот и усталость, но и всё то напряжение, которое накопилось за день — за все эти бесконечные часы на льду. Он стоял под струями, уперев руки в кафельную стену и опустив голову так, что вода стекала по волосам на лицо, по шее, по позвоночнику, забирая с собой всё лишнее. Кафель был прохладным под ладонями, и этот контраст — горячая вода сверху, холодная плитка снизу — помогал заземлиться, вернуться в тело, перестать думать о том, что не получалось на тренировке. Он налил гель на ладонь, растёр между пальцами до образования лёгкой пены и начал намыливаться — медленно, почти медитативно, давая себе время почувствовать каждое прикосновение. Руки скользили по плечам, по груди, по животу, смывая остатки пота и усталости. Он провёл ладонями по бёдрам, чувствуя, как мышцы всё ещё напряжены, как они гудят после нагрузки, как под кожей перекатываются тугие узлы. Задержался на пояснице — там, где скапливалось самое сильное напряжение, где мышцы были словно каменными, — и помассировал её кончиками пальцев, пытаясь размять затвердевшие узлы, продавить их, заставить расслабиться. Вода текла и текла, и вместе с ней утекали мысли — сначала о каскаде, который не шёл, потом об отце, который наверняка снова будет недоволен, потом о том, что до чемпионата мира осталось всего ничего, а форма всё ещё не идеальна. Мысли становились всё более размытыми, всё более далёкими, пока наконец не исчезли совсем, оставив только чистые ощущения: тепло, влага, тяжесть в мышцах, пар, окутывающий кабину. Он стоял так долго, пока вода не начала остывать, теряя свою обжигающую силу. Тогда он выключил душ, потянулся за полотенцем и начал вытираться. Делал он это машинально, бездумно: сначала волосы, растирая их до состояния влажного беспорядка, откидывая чёлку назад, потом плечи, грудь, спина, насколько мог дотянуться, потом живот, потом бёдра и ноги. Полотенце было большим, махровым, приятным на ощупь — он купил его месяц назад и до сих пор радовался покупке. Вытеревшись, он натянул чистые домашние штаны — мягкие, серые, с завязками на поясе, — и на секунду задумался, стоит ли надевать футболку. Решил, что не стоит: в квартире было тепло, батареи ещё работали, а после горячего душа кожа всё равно была разгорячённой и не требовала дополнительной одежды. Он бросил полотенце в корзину для стирки — промахнулся, оно упало на пол, но поднимать он не стал, — и вышел в коридор. Волосы всё ещё были мокрыми, с кончиков капала вода, оставляя на голой коже прохладные дорожки, которые медленно стекали вниз, к пояснице. Он провёл по ним ладонью, откидывая чёлку назад, и собирался пойти на кухню, чтобы сделать себе чай. Мятный. Он купил мяту в супермаркете на прошлой неделе — сам не зная зачем, просто увидел и взял, рука сама потянулась к полке, — и теперь она стояла на полке в прозрачной банке и напоминала о чём-то, о чём он не хотел вспоминать. Но мята пахла хорошо, успокаивала, и он решил, что это именно то, что нужно сейчас, после душа и тренировки. Он включил чайник, достал с полки банку с мятой, открутил крышку, засыпал щепотку сухих листьев в заварочный чайник. Листья зашуршали, упав на дно, и по кухне поплыл слабый, свежий, чуть резковатый аромат. Илья прислонился бедром к столешнице и стал ждать, когда закипит вода. За окном уже смеркалось — вечернее небо было серым без звёзд. Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь. Илья залил мяту кипятком, накрыл чайник крышкой и оставил настаиваться. Аромат поплыл по кухне — свежий, немного резковатый, но приятный, пробирающийся в ноздри и оседающий где-то в горле прохладным послевкусием. Он глубоко вдохнул его, чувствуя, как расслабляются последние напряжённые мышцы где-то в плечах. И тут он услышал звук. Знакомый до дрожи. Звук уведомления, но не обычного, не от мессенджера и не от почты, не от социальных сетей. Илья не слышал его уже некоторое время — и за это время успел забыть, как он звучит. Но тело помнило. Тело отреагировало мгновенно: сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, ладони вспотели, а мышцы напряглись. Телефон лежал на тумбочке в спальне. Илья оставил его там перед душем и не трогал с тех пор. Теперь он медленно — будто шёл по минному полю, — вышел из кухни и направился в спальню. Его босые ноги бесшумно ступали по ламинату. Миу-Миу, которая успела перебраться на диван, подняла голову и проводила его сонным взглядом, но не пошла следом. Ей было лень. Телефон лежал экраном вверх, и иконка приложения мигала. Пульсировала. Требовала внимания. Чёрный круг с белой точкой — теперь этот символ ассоциировался у Ильи с таким количеством вещей, что он даже не пытался их перечислить. Он просто нажал на иконку, уже зная, что пути назад нет. Экран вспыхнул белым. Илья на мгновение зажмурился. А когда открыл глаза, на экране уже проступали буквы. Задание №4 Мастурбация на [ссылка]. Время выполнения: 2 часа. Наказание за невыполнение: распространение ложной информации в интернете. Илья прочитал текст. Потом отложил телефон на кровать, потёр глаза ладонями, взял телефон снова и перечитал опять. Последнее было наказанием, и, если честно, оно пугало его куда меньше, чем все предыдущие. Не травма. Не нестабильное лезвие. Не то, что может разрушить карьеру в одночасье. Просто — ложная информация в интернете. Мерзко, неприятно, может вызвать скандал, который придётся расхлёбывать, но это не физический ущерб. С этим можно справиться. И вдруг он поймал себя на мысли, которая застала его врасплох. Он выдохнул. Буквально — сделал длинный, медленный выдох, которого сам не ожидал. Это задание по сравнению с предыдущими было...нормальным. Даже простым. Даже, чёрт возьми, желанным, если уж называть вещи своими именами. Мастурбация. Он делал это сотни раз — не по заданию, просто для себя, чтобы снять напряжение, чтобы расслабиться перед сном. Это было естественно. Это не требовало участия другого человека. Не требовало просить о чём-то неловком, не требовало смотреть в глаза, не требовало переступать через себя так, как приходилось переступать раньше. Всего лишь мастурбация. Илья сам удивился этой мысли. Удивился тому, как легко он её принял. Раньше каждое задание вызывало в нём бурю — страх, отвращение, панику, желание сбежать. А сейчас он стоял посреди спальни с телефоном в руке и чувствовал почти облегчение. Почти благодарность. И от этого становилось немного не по себе — неужели он настолько привык? Неужели приложение так сильно изменило его восприятие нормальности, что мастурбация по указке кажется ему подарком судьбы? Он отогнал эту мысль. Не время для самоанализа. Что за ссылка? Он нажал на подчёркнутое слово — синий текст на белом фоне, — и телефон открыл браузер. Загрузилась страница: сначала чёрный экран, потом, медленно, будто нехотя, проступило видео. Плеер был простым, без названия, без описания, без каких-либо кнопок, кроме Play. Илья нахмурился. Видео? Что за видео? Приложение никогда раньше не присылало ему ссылок. Это было новым. Он нажал на Play, и в тот же момент сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Потому что на экране был Пётр Гуменник. Видео было не очень хорошего качества — запись с тренировки или прогона, сделанная на чью-то личную камеру без штатива. Изображение слегка дрожало, но эта дрожь придавала происходящему какую-то документальную атмосферу. Лёд. Одинокая фигура в центре, залитая ярким светом ламп, который выхватывал её из темноты, как драгоценный камень. Петя стоял спиной к камере, и его тёмные волосы были распущены — они еще были не такими длинными, как помнил их Илья. На нём был чёрный костюм для выступления — облегающий, простой, без кричащих цветов и вычурных деталей, кроме золотых вставок на плечах, которые придавали этому образу изюминку. Чёрная ткань обтягивала его тело, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию: широкие плечи, которые сужались к тонкой талии, узкие бёдра, длинные ноги. И цепь. Тонкая металлическая цепь, которую он держал в руках. Сначала Илья подумал, что это часть костюма, какой-то необычный аксессуар. Но потом Петя начал двигаться, и стало понятно: это реквизит. Не просто украшение, а полноценный элемент программы. Он обернул цепь вокруг шеи — медленно, почти ритуально, — и металл блеснул в свете ламп, холодный и опасный на фоне его бледной, почти фарфоровой кожи. Цепь легла на ключицы, обвила горло, и Петя на мгновение замер, будто прислушиваясь к ощущениям — или давая зрителю время рассмотреть эту картину. Заиграла музыка — что-то тёмное, ритмичное, с низкими вибрирующими басами и глубокой виолончелью. Мелодия была тревожной, гипнотической, она проникала под кожу и пульсировала в такт сердцу. Петя начал программу. Он скользил по льду с той особой, только ему присущей грацией. Цепь двигалась вместе с ним, текла по его телу, как вода, как ртуть, как живое существо, которое повиновались каждому его движению. Он сделал первый поворот, и цепь соскользнула с шеи на плечи, обвила их, легла на грудь. Потом он резко развернулся — и цепь перекинулась на талию, обернулась вокруг неё, подчеркнув её тонкость, хрупкость, почти нереальную для мужчины его роста. Илья смотрел на это, и внутри у него что-то медленно переворачивалось. Он видел Петю на льду. Знал его стиль, знал его сильные стороны, знал его программы, которые он исполнял на олимпиаде. Но это было что-то совершенно другое. Что-то, что находилось на грани между спортом и искусством, а может быть, и за этой гранью — где-то, где искусство перестаёт быть искусством и становится чем-то более личным. Петя двигался по льду, и цепь обвивала его тело, как змея. То сжимались, то расслаблялись, то соскальзывали вниз, то снова поднимались вверх. В какой-то момент он сделал вращение — быстрое, центрированное, технически безупречное, — и цепь разлетелась вокруг него центробежной силой, создав красивый элемент, который смотрелся захватывающе. Это было красиво. Блядски красиво, и Илья почувствовал, как внутри что-то сжимается от эстетического наслаждения, смешанного с чем-то более примитивным, тёмным, что поднималось откуда-то из глубины его существа. А потом Петя выгнулся. Это было одно-единственное движение, но Илья запомнил его навсегда — каждую долю секунды. Петя откатился назад, вытянул руки, и цепь, обвивавшая его талию, натянулась, когда он прогнулся в спине. Это был не просто прогиб — это был полный, глубокий, почти неестественный изгиб позвоночника. Он выгнулся дугой, запрокинул голову назад, подставив горло невидимому зрителю, и свет скользнул по его телу, обрисовывая каждый мускул. Адамово яблоко выступило на горле, когда он запрокинул голову. В этом движении было столько откровенности, столько беззащитности, смешанной с силой, столько подчинения, смешанного с контролем, что у Ильи перехватило горло. Буквально — он забыл, как дышать, и только через несколько секунд сделал судорожный вдох. Он смотрел и не мог оторваться. Не мог отвести взгляд. Не мог заставить себя нажать на паузу, хотя где-то в глубине души понимал: то, что он делает, — это уже за гранью. Это уже не просто просмотр видео. Телефон в его руке чуть нагрелся от долгой работы, но Илья не замечал этого. Таймер внизу экрана отсчитывал время. Он сел на кровать, привалившись спиной к изголовью. Подушки были мягкими, привычными, и он подложил одну под поясницу, чтобы было удобнее. Телефон поставил на тумбочку, прислонив его к стакану с водой, так, чтобы экран был на уровне глаз. Видео всё ещё играло: Петя делал дорожку шагов — сложную, изящную, полную мелких, отточенных движений, — и цепи скользили по его телу, как продолжение его рук. Илья смотрел на то, как двигаются его бёдра , как напрягаются мышцы спины при резких поворотах, как прогибается поясница, когда он запрокидывает голову. Он опустил руку на живот —почти неуверенно. Пальцы коснулись влажной после душа кожи, прохладной на контрасте с разгорячённым телом. Он начал водить кончиками пальцев по животу, очерчивая линии мышц, спускаясь всё ниже, к резинке домашних штанов. Медлил. Внутри что-то слабо сопротивлялось — не сильно, не яростно, — напоминание о том, что это задание, что это приложение, что это не его собственный выбор. Но неловкость, всегда приходившая в такие моменты, на этот раз была тише, словно приглушённая усталостью или, может быть, тем возбуждением, которое уже начинало разливаться по телу от одного только вида Пети на экране. Он переступил через неё — почти без усилия. Пальцы скользнули под резинку, и он обхватил член ладонью. Тот был ещё мягким, тёплым, расслабленным — просто часть его тела, не более. Илья начал гладить его медленно, почти лениво, без конкретной цели, просто давая себе время привыкнуть к ощущениям. Его пальцы скользили по всей длине — от основания, до головки, пока скрытой крайней плотью. Он провёл большим пальцем по уздечке — той самой чувствительной точке, — и по телу пробежала первая, ещё слабая, едва заметная искра удовольствия. Член чуть дрогнул в его ладони. Он смотрел на экран. Петя как раз сделал очередной разворот, и цепь соскользнула с его плеча, упала на сгиб локтя, обвила запястье. Движение было таким плавным, таким естественным, что казалось, будто цепь — продолжение его руки, будто он родился с этим металлом в ладонях. Илья засмотрелся на то, как Петя перебирает звенья пальцами, как металл скользит по коже, и почувствовал, как его собственный член начал наливаться. Медленно, постепенно, плоть в его ладони становилась тяжелее, твёрже, горячее. Кровь приливала к паху, и с каждым ударом сердца член пульсировал, увеличивался, натягивая кожу, выходя из своего расслабленного состояния. Илья продолжал гладить себя, теперь более осознанно. Его пальцы обхватили ствол плотнее, и он начал двигать рукой вверх-вниз — медленно, как делал это сотни раз до этого. Крайняя плоть скользила по головке, открывая и закрывая её в такт движениям, и с каждым скольжением чувствительность возрастала. Кожа члена была бархатистой, нежной, но под ней уже проступали вены — набухшие, пульсирующие, несущие кровь к головке. Илья провёл пальцем по одной из них, чувствуя, как она напряжена, как бьётся в ней пульс, и от этого простого прикосновения по телу снова пробежала дрожь удовольствия. Он смотрел на экран, на Петю, который делал вращение, и думал о том, как его тело движется под музыку — каждое движение отточено до автоматизма, но в то же время полно какой-то дикой, необузданной грации. Цепь разлетелась вокруг него, и Илья представил — не специально, само пришло, — как они касаются его собственной кожи. Холодный металл на разгорячённой плоти. Тяжесть звеньев на плечах. Лёгкое, дразнящее прикосновение к соскам. От этой мысли член в его ладони дёрнулся сильнее, стал ещё твёрже, и Илья ускорил движения. Теперь рука скользила быстрее, ритмичнее, и каждое движение вниз заканчивалось лёгким сжатием у основания, а каждое движение вверх — касанием головки, которая уже начала увлажняться. Первая капелька смазки выступила — прозрачная, тягучая, — и Илья размазал её большим пальцем по всей головке, делая поверхность скользкой, блестящей. Ощущение влажного тепла под пальцами заставило его чуть учащённо вздохнуть. Он повторил движение — снова провёл пальцем по головке, собирая новую каплю, и распределил смазку по стволу. Теперь рука двигалась совсем плавно, без малейшего трения, и каждый толчок вверх-вниз отдавался в теле приятной, расходящейся волной удовольствия. Он не отрывал взгляда от экрана. Петя выгнулся снова — на этот раз в другую сторону, — и цепь скользнула по его груди, задев сосок сквозь тонкую ткань костюма. Илья увидел, как сосок напрягся, стал заметным, проступил под тканью, и представил, как Петя чувствует это прикосновение — холод металла на чувствительной коже, внезапный, острый контраст с теплом тела. От этой мысли его собственные соски отреагировали мгновенно — сжались, стали твёрдыми, напряжёнными. Он провёл свободной рукой по своей груди, коснулся соска — и вздрогнул от острого, пронзительного ощущения, которое тут же передалось в пах электрическим импульсом. Член в его ладони запульсировал сильнее, и он сжал его крепче, чувствуя, как венки набухают под пальцами, как кожа натягивается, как головка становится тёмно-розовой, влажной, блестящей. Он начал двигать рукой ещё быстрее, и теперь каждое движение сопровождалось тихим, влажным звуком — смазки стало больше, она текла по стволу, капала на пальцы, на низ живота, стекала по бёдрам. Илья смотрел на экран и чувствовал, как мир вокруг сужается, теряет очертания, становится неважным. Не было больше ни квартиры, ни кошек, ни усталости после тренировки, ни боли в плече и бедре — только он, его рука на члене, и Петя, танцующий на льду с цепями. Петя, который сейчас сделал очередную дорожку — быструю, резкую, почти агрессивную, — и цепь хлестнула по его бедру, обвила его, подчеркнув линию мышц, скрытых под тканью. Петя, который запрокинул голову, и его волосы рассыпались по плечам, открывая длинную, бледную шею. Илья застонал — тихо, сдавленно, сквозь сжатые зубы. Его бёдра начали двигаться сами по себе, приподнимаясь навстречу каждому движению руки, ища большего контакта, большего давления, большего удовольствия. Простыня под ним сбилась в складки, домашние штаны сползли ещё ниже, открывая бёдра и пах полностью. Воздух в спальне касался его разгорячённой, влажной кожи, и от этого контраста возбуждение становилось только невыносимее. Он чувствовал, как напряжение внутри нарастает — то самое, знакомое, предвещающее оргазм. Мышцы низа живота сжались в тугой узел. Член стал твёрдым, как камень, и невыносимо чувствительным — каждое прикосновение, даже самое лёгкое, превращалось в волну, продящуюся по позвоночнику. Он смотрел на Петю — на его лицо, приближённое камерой, — и не мог отвести взгляд. Полуопущенные веки с длинными, дрожащими ресницами. Приоткрытые губы — влажные, розовые, манящие, — между которыми мелькнул кончик языка, когда Петя облизнулся. Капелька пота на виске, медленно стекающая вниз, к подбородку, по бледной коже. Выражение лица — абсолютная, запредельная самоотдача. Илья смотрел на это лицо, на эти губы, на этот язык, и чувствовал, как возбуждение захлёстывает его с головой, как последние барьеры рушатся, как всё, что осталось, — это желание. Он представил — не специально, само пришло, ворвалось в сознание незваной, но желанной фантазией, — как эти губы касаются его кожи. Как этот язык скользит по его груди, обводит соски, спускается по животу, оставляя влажный, горячий след. Как эти тёмные глаза смотрят на него снизу вверх, с тем же выражением экстатической самоотдачи, которое было сейчас на экране. Илья сжал член крепче и задвигал рукой совсем быстро, отчаянно, без всякого ритма и контроля — просто гонясь за разрядкой, которая уже была близка, уже дышала в затылок. Смазка текла по пальцам, по стволу, капала на простыню, и влажные, непристойные звуки заполняли спальню, смешиваясь с его частым, прерывистым дыханием, с тихими, сдавленными стонами, с музыкой, всё ещё игравшей из динамика телефона. Его свободная рука снова скользнула по груди, пальцы нашли сосок и сжали его — сильно, почти грубо, — и от этой острой, пронзительной искры удовольствия член в его ладони дёрнулся так, что он чуть не вскрикнул. Он повторил движение — сжал сосок сильнее, выкрутил его, — и боль смешалась с удовольствием в такой гремучей, взрывной смеси, что перед глазами поплыли круги. Петя на экране сделал финальную позу. Лицо было обращено прямо в камеру — тёмные, полузакрытые глаза смотрели прямо на Илью, — и в этот момент Илья почувствовал, как последняя преграда внутри рушится, как мир взрывается фейерверком ощущений. Оргазм накатил не постепенно, а одной мощной, всепоглощающей волной, которая поднялась откуда-то из самого нутра, из того места, где скапливается всё напряжение, — и захлестнула всё тело разом. Его бёдра дёрнулись вверх, спина выгнулась дугой над матрасом, пальцы на члене сжались в спазме — крепко, почти до боли, — и он почувствовал, как сперма вырывается наружу. Горячая, густая, пульсирующая, она ударила первой струёй высоко, добравшись почти до груди, и растеклась по коже липкой, тёплой дорожкой. Вторая струя — ниже, на живот, смешиваясь с потом и смазкой, оставляя белые разводы на разгорячённой коже. Третья, четвёртая — слабее, но всё ещё ощутимые, — и с каждой струёй тело содрогалось в спазмах, мышцы сокращались и расслаблялись, а из горла вырывался хриплый, сдавленный стон удовольствия. И в этот самый момент — в момент, когда удовольствие достигло пика и реальность перестала существовать, — он выкрикнул. Громко. Не сдержавшись. Не успев прикусить язык или зажать рот ладонью. — Петя... Имя разнеслось по пустой квартире, отразилось от стен и повисло, как эхо. Звук был хриплым, сдавленным, полным того самого удовольствия, которое только что накрыло его с головой. Миу-Миу подняла голову, насторожила уши, прислушалась к странному звуку, но, не услышав продолжения, снова свернулась клубком. Мисти под диваном замерла, сжалась в комок, прижала уши к голове. А Илья лежал на кровати, тяжело дыша, и чувствовал, как его член пульсирует в ладони, извергая последние, слабеющие капли семени на живот и простыню. Осознание накрыло его не сразу — сначала было только удовольствие, опустошающее и всепоглощающее, а потом, когда волна схлынула, пришёл стыд. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как сперма остывает на животе, становится липкой и неприятной. Его рука всё ещё лежала на члене, который теперь уменьшался, становился мягким, чувствительным до болезненности — любое прикосновение к нему теперь было не приятным, а почти раздражающим. Он убрал руку, вытер её о простыню и закрыл глаза. — Fuck, — прошептал он в пустоту. — Fucked up. Телефон пиликнул. Илья заставил себя дотянуться до него — пальцы всё ещё дрожали, мышцы были ватными, — и прочитал сообщение на экране: Задание №4 выполнено. Награда получена: отсутствие ложной информации (бессрочно). Следующее задание появится через 1 час. У него есть один час, чтобы прийти в себя после этой мастурбации, чтобы отдышаться, чтобы перестать дрожать, чтобы... чтобы что? Что будет дальше? Что ещё потребует приложение? Он не знал. И от этого незнания хотелось заорать — громко, матом, во всю мощь лёгких. Он встал, сходил в ванную, вытерся влажным полотенцем, натянул чистые штаны. Вернулся в спальню, сдёрнул испачканную простыню, бросил её в корзину для стирки. Постелил свежую — прохладную. Лёг. Тик-так. Тик-так. Тик-так.