Княжна Ланская

      Как-то всё идеально складывалось: Оливье прилетел в Москву и снял нам квартиру, где мы поселились вместе; меня утвердили на роль Кати в спортивной драме; позвали на озвучание роли княжны Романовой в родном сериале, естественно, с дополнительной оплатой — дела снова пошли в гору. На балансе карты красовалась красивая цифра. Жизнь закрутилась. Декабрь плавно подкатывал к новогодним гуляниям, и столица оделась в огни и украсилась праздничными ёлками. Снег окутал деревья и кустарники, улёгся на крышах домов, укрыл дорожки и весело хрустел под ногами прохожих.        У меня время было расписано по минутам, как и у Оливье. Одновременно он пробивал вопрос моей родословной, добивался оформления визы для меня во французском посольстве и был серьёзно намерен жениться на мне. Учил русский и уже стал говорить чуть лучше, не таким рубленым слогом, а я с его помощью учила французский, так как во втором сезоне «Фаворитки» моя героиня живёт в Париже, но и до этого она знала этот язык хорошо. Мне как-то удалось выкрутиться в первом сезоне. Однако Борис Олегович дал понять, что у меня будет предостаточно текста на французском, и искусственный интеллект не спасёт. А когда я ляпнула, что теперь всё возможно, режиссёр отрезал: «Учи французский, Ланская! Фабежье тебе в помощь». Киностудия, конечно, предоставляла преподавателя, который подтягивал знания по иностранному языку у остальных актёров, но у меня был персональный француз.       — Bonjour! — я вплываю в кухню, чувствую запах кофе и вижу на столе тосты с сыром. На уголке стола лежит его телефон, и краем глаза я замечаю, что на экране высвечивается заказ в ресторане. Оливье не готовит, но пустяк в виде яичницы пожарить может.       — Bonjour! — оборачивается он от плиты и успевает убрать турку с огня прежде чем пенка достигает краёв. Ставит кофе на подставку и ловит меня в кольцо своих рук.       — Tu as bien dormi, mon ange? — спрашивает он, обняв ладонями моё лицо.       — Oui, — отвечаю я короткой фразой. Он спрашивает, хорошо ли я спала, каждый раз, и эту фразу я уже запомнила.       — Dis-moi de quoi tu rêvais? — спрашивает он, желая услышать от меня подробности сна. Я всегда открещиваюсь:       — Rien.       — Ах ты маленький лентяйка! — смеётся он и, наклоняясь, целует меня в лоб. — Говорить «ничего» и делать хитрый глаза!        — Я такая, — расплываюсь в улыбке.       — Mon ange, — нежно выдыхает он мне в губы, и от поцелуев моё тело покрывается мурашками. Он подтягивает и сажает меня на свои бедра. Я отдаюсь ему на столе с тостами. Эротические игры на кухне прерываются внезапным звонком в дверь. Оливье быстро заправляется и убегает встречать курьера. Возвращается с пакетами, вешает их на ручку двери и находит меня в той же позе на столе, поедающей тост с сыром.       Душ принимаем вместе. Мылим друг друга ароматной пенкой, балуемся, едва не наворачиваясь на скользкой плитке в кабинке на одного. Смеёмся.       Новая студия на европейский лад лишена тесных пространств. Здесь всё дышит свободой. Окна смотрят на угол соседнего лофта и парковую аллею уютного сквера. Для жителей залили небольшой каток и поставили снежные скульптуры. Детвора носится по площадке, закидывая друг друга снежками. Наша студия — в фешенебельном районе Москвы, в доме с зеркальными шумонепроницаемыми стёклами, на третьем этаже.        Мы с Оливье поставили в зале маленькую ёлочку и украсили её. Но ещё не добрались до магазинов, чтобы купить друг другу подарки.        Рождественская неделя по католическому календарю уже приближалась. Двадцать пятого декабря европейцы празднуют Рождество, в отличие от нас, православных русских, обычно отмечающих эту дату седьмого января.       С утра до вечера мы с Оливье пропадаем в разных концах Москвы, но встречаемся в стенах уютной квартиры и переписываемся в чате мессенджера. Я живу словно в сказке.

      Дупель (Двойной аксель)

      Старт съёмок пилотной серии про фигуристок с гордым названием «Горячий лёд» поставили на четырнадцатое февраля. Интересно, почему? Совпало?       Весь декабрь и половину января в легендарном «Олимпийском» с нами занимается тренер по фигурному катанию, чтобы поставить на лёд, дать почувствовать его, приобщить нас к спортивному духу. За каждым актёром, занятым в съёмках пилота, закреплён дублёр-спортсмен, и мы тренируемся в парах. Это всё настолько увлекательно, что я забываю обо всём на свете, с головой погружаясь в новую работу. Всё начинается с хореографии — в спортивном зале, на матах, у станка, у шведской стенки.       Дублёршу моей героини Кати зовут Олеся, но я зову ее Лесей, а она меня Шурой. В отличие от неуклюжей «звездулины» Агнесс, исполняющей главную роль в фильме и никогда прежде не имевшей дела с фигурным катанием, я уже кое-что знаю и умею. Первой выхожу на лёд, и мы с Лесей прокатываем разные фигуры под бдительным контролем нашего тренера. Я снова словно ребёнок с бешено колотящимся сердцем, когда скольжу на коньке, отрываясь на короткий миг, прыгая луп и приземляясь не на жопу. Мы с Лесей снова и снова прыгаем риттбергер, который я заучила до автоматизма ещё со времён тренировок в детстве. Со спины прыжок откатываешь с малолетства.        — Почему бросила коньки? — спрашивает меня Леся, когда мы прокатываем с ней круг по корту и почти синхронно прыгаем луп. Подкатываемся к бортику и отдыхаем.       — Влюбилась в Робин Гуда, — улыбаюсь я.       — Если бы перешла в профессиональный спорт, точно завоевала бы чемпионское золото, — говорит мне Леся.       — Я сейчас на своём месте.       Она кивает.       Мы делаем ещё круг и выполняем фигуры танца, который нужно будет исполнить на съёмках.        На корте катаются и другие актёры с дублёрами, и на некоторых забавно смотреть, но все стараются. Здесь нет «звездулины». Её тренируют отдельно. Но это и к лучшему. Мы девочки-мальчики, актёры-дублёры — все сдружились, стали как одна большая семья. Всего месяц в тесной тусовке — и уже знаем, у кого когда дни рождения. Обменялись телефонами, создали свой чат. Наша тренер Ирина Николаевна — заслуженный мастер спорта, трёхкратная чемпионка мира. Она строгая и справедливая. Может и похвалить, и пожурить за дело. С нами она тоже строгая. Лёд не прощает ошибок. Падаешь до синяков. Поднимаешься и, справляясь с болью, катаешься снова. Свобода.        Когда на льду тренируемся мы, дети-фигуристы уходят. Я видела и малышей тоже. Они такие забавные. Только-только встают на лёд. Падают, как плюшки-неуклюжки. Их катают взрослые — тренера-наставники, прививая им любовь ко льду, и учат правильно падать. Я вспоминаю свои детские тренировки с любовью, хоть и ушла из спорта.       В сценарии пилота есть флешбек, когда Катю и Полину показывают детьми, поэтому у меня есть не только дублёр, но и маленькая актриса-копия: милая девчушка семи лет, худенькая, с большими голубыми глазами и офигенными длинными ресничками. Я видела только её фото и подумала — а похожа! Детей также тренировали отдельно от нас.       — Саша, Леся! — Ирина Николаевна подкатывается к нам. Она всегда на коньках.       — Слегка сгибай колено, — говорит она мне. — На прямой ноге не прыгнуть. И разворачивай корпус так, чтобы левое плечо было направлено вперёд.        Тренер показывает как.       — Позиция «наезда», — говорит она мне, когда я впервые пробую прыгать аксель на льду. Наука даётся непросто. На матах в спортзале также накатывает некий ступор. Тело разворачивается не так, и прыжок не выходит. То не верный замах ногой, то не та скорость, руки не в той позиции. Леся прыгает дупель быстро и чисто. Я ощущаю себя медведем на коньках.       — Отвожу руки назад, поднимаю правую ногу, — проговариваю я позицию. — Не та амплитуда маха.       — Пробуешь аккуратно. Смотришь на Лесю, делаешь пол-оборота, — наставляет она и снова показывает на мне, как моё тело должно вести себя в прыжке. — Всё аккуратно. Запомни, тебе нужно прыгнуть начало, камера доснимет прыжок Леси. Я киваю, хоть и с долей ревности. Я-то хочу прыгнуть сама.       — Вместе, медленно, — просит меня тренер.       — Хорошо, — обещаю я. Знаю, что техника безопасности, — наше всё.        — Устала? — спрашивает меня Леся, когда я не справляюсь с прыжком. Лишь на миг эти несчастные пол-оборота мне удаются, чтобы зайти на прыжок. Леся завершает двойной аксель и подкатывается ко мне. Я стою, уперев руки в боки, часто дышу. Киваю.       — Тогда отдохнем? — предлагает она.       — Давай.       Я поднимаю взгляд к табло и вижу время. В нашем распоряжении есть ещё три часа. А на трибунах уже трутся люди.        — Зрители? — киваю я в сторону трибун.       — Постоянно, — кивает Леся. — Разрешённая пресса.       — Всё же олимпийская сборная, — отзываюсь я, имея ввиду не фильм, а настоящих спортсменов. Леся — обладатель трёх золотых медалей Европы. Я всё думаю, когда она успевает тренироваться для себя, ведь мы выдернули её из привычного графика. Каникул у спортсменов нет.       Мы сходим со льда, зачехляем лезвия коньков и садимся в кресла на трибуне. Наблюдаем за тренировкой остальных актёров.        — Ты не спеши прыгать аксель чисто, — говорит мне Леся. — Сначала нужно почувствовать тело, разобрать каждое движение. Я не сразу начала чисто прыгать. Тоже был разлад ноги-руки-плечи. Думала, что я одна такая. Но это самый сложный прыжок в фигурном катании, если что. Его начинают прыгать только с семи-девяти лет, и то в профессиональном спорте.       — Я как раз в девять лет ушла из спорта, — киваю я.       — Но благодаря стрельбе из лука у тебя крепкий плечевой пояс, — продолжает Леся. — Прыжки высокие. Ирина Николаевна отметила у тебя эту особенность. Аксель тоже получится. Только не гони. И не говори ей, что я тебе сказала, это по секрету.       — Даю слово, — киваю я.       Мы докатываем оставшееся время и заканчиваем тренировку позже, с другими актёрами. Разбираем моменты для съёмки общим планом: когда арена будет в кадре и все занятые в сцене актёры и дублёры будут делать свои прокаты.        Тепло прощаемся с Лесей на крыльце «Олимпийского». Я вызываю такси, а девушка уходит с остальными ребятами к метро.       Дома горит свет. Оливье не сразу открывает дверь. Я жду с минуту. Отщёлкивает замок, но традиционного приветствия нет. Толкаю дверь вперёд и вижу лепестки розовых роз, рассыпанные дорожкой по полу. Скидываю спортивную сумку с плеча, снимаю куртку и оставляю её на вешалке, закрываю дверь на замок.       Снимаю обувь и иду по дорожке из лепестков в зал. Посередине выложено сердечко из роз и брошены две подушки. Француз стоит при параде. Он берёт мою руку, преклоняет колено на подушку и смотрит при этом на меня с таинственной улыбкой. Его вторая рука тянется к карману пиджака. В ладони оказывается бархатная коробочка.       — Mon ange! — обращается он ко мне. — Je te donne ma main et mon cœur.       Здесь всё было понятно и без перевода. Он предлагал мне своё сердце. Открыл коробочку, а в ней лежит белое колечко с маленьким камушком, но я понимаю, что он дороже, чем цирконий и серебро. Слишком явный блеск у камушка. Я улыбаюсь.       — Dis-moi oui, veux-tu m'épouser? — в нетерпении переспрашивает он.       — Oui, — отвечаю я.       Оливье сияет. Он достаёт колечко из коробочки и надевает его на мой безымянный палец правой руки. У европейцев же наоборот кольцо в честь помолвки или брака носят на левой руке. Нас будто официально поженили.       Я рассматриваю кольцо. При вечернем освещении камушек переливается всеми гранями. Неужели бриллиант?       Оливье поднимается с колен, привлекает меня к себе, обнимая за плечи, и зарывается носом в волосы.       — А ужин будет? А то я с тренировки, — я позволяю его загребущим лапкам потискать себя, и с грацией кошки выскальзываю из крепких мужских объятий.        — Ужин ждать, — он следует за мной к кровати и снова заключает в объятия. Я веду носом и не слышу запаха еды.       — Доставка? — спрашиваю я, позволяя себя раздеть. Горячие мужские ладони гладят мои плечи и ласкают грудь. Скользят вниз и расстёгивают пуговку на джинсах.       — Ресторан, — отвечает он, всё больше распаляясь.       — Сколько у нас есть времени? — спрашиваю я, пока он не перешёл к главному. Оливье смотрит на свой браслет на руке.       — Около час, — отвечает он.       — Успеем.       Я плюхаюсь на кровать и отсаживаюсь к подушкам, снимая с себя джинсы. Они улетают за край кровати. Я медленно стягиваю с себя кружевные трусики, наблюдая за тем, как Оливье рывком сбрасывает с себя пиджак, освобождает себя из плена тесного белья. Прямо в брюках и рубашке он заползает на кровать и нависает надо мной со взглядом хищника, загнавшего свою добычу. Упираюсь носком ступни ему в плечо, останавливая его. Он томится желанием. Пристаёт на коленях, берёт мою ступню и оглаживает рукой внутреннюю часть бедра, накрывает ладонью промежность и придвигается теснее. Приподнимает меня и резким толчком овладевает, проникая сразу глубоко, на всю длину, вырвав из меня вздох. Забрасывает мои ноги себе на плечи и, удерживая за бёдра, медленно двигается. Мы смотрим друг другу в глаза, неотрывно.        Полчаса ласк и любовных игр и ещё полчаса на сборы — хотя у обоих есть желание остаться дома, валяться в кровати и заказать доставку. Оливье на Рождество подарил мне вечернее платье и туфли к нему, угадав с размером. Поэтому у меня есть вечерний наряд.        Едем в какой-то очень дорогой ресторан. У входа стоят секьюрити. Вижу людей с фотоаппаратами за ленточкой у крыльца, но скольжу вдоль них, держа Оливье под руку.       Всё дорого-богато. Дамы в соболях, мужчины в дорогих костюмах, живая музыка: в центре зала за чёрным роялем — пианист. Оливье уже сделал заказ, и нам выносят салаты, основное блюдо, гребешки и вино. Красное — довольно кислое, но, видимо, очень дорогое. Я намекаю, что люблю сладкое. Он кивает и заказывает мне десертное. Полвечера я с удовольствием смакую вино, потихоньку хмелея.       Остаток вечера словно в тумане. Я трезвею к утру. Мне пора собираться на тренировку, хотя понимаю, что пропустить было бы логичнее. Однако я подписала контракт, где прописано, что я должна быть на всех тренировках. Скоро съёмки. Январь заканчивается. Кино — дело серьёзное, и подход к нему должен быть соответствующим.       Я быстро собираюсь. Оливье ещё спит. Несусь на всех парах в метро. Оттуда — к «Олимпийскому». Запыхавшись, вваливаюсь в раздевалку. Быстро переодеваюсь и иду скорым шагом в тренировочный зал. Там уже началась тренировка нашего актёрского состава. Я извиняюсь и вливаюсь в тренировку. Опоздала на десять минут.        Мы прогоняем всю программу: вместе и сольно.       — Всё хорошо? — интересуется Леся, когда я спотыкаюсь на матах.       — Да, — уверяю я и стараюсь изо всех сил сконцентрироваться на здесь и сейчас, но бурная ночь и предшествующие этому события выбивают меня из равновесия.       На лёд выходить не стоит. Но сегодня генеральный прогон и будет режиссёр и остальная киносъёмочная команда. Они будут смотреть, как мы в целом смотримся на льду, и отсидеться в сторонке просто не получится.       Я шнурую коньки. Проверяю всё по несколько раз и выхожу на лёд. Нас, актёров, собирают вместе, и режиссёр просит каждого показать свою программу. Рядом катается дублёр — это нужно, чтобы увидеть общую картину и понять, где не получается у актёра и где должен подхватить дублёр.       На нас одинаковые костюмы. Мы с Лесей в синих костюмах с серебряными вставками.        Стоим у бортика вместе с другими и смотрим, как остальные катают программы под музыку, звучащую из портативного динамика, подключённого к телефону.       — Ланская, Токарева! — звучат наши имена.       — Шур, не прыгай полный аксель, — просит меня Леся. — Только в пол-оборота.        — Хорошо, — отвечаю я, а сама чувствую эйфорию, особенно когда взгляд касается колечка на пальце. Я его не сняла.       Включают музыку. Мы с Лесей танцуем синхронно, плавно, выполняя все фигуры. Я кайфую от скольжения, и подходит момент акселя. Леся бросает на меня предупреждающий взгляд. Прыжок. Короткий полёт. Приземление. Прострел в ноге. Падение.       Лежу на льду. Боль в ноге пульсирует по нарастающей. Я пытаюсь сесть и со стоном хватаюсь за голень.       Ко мне бросаются люди. Лица, лица.        — Саша, встать можешь? — спрашивает кто-то.       — Нет, — выдыхаю в ответ сквозь сомкнутые зубы.       Меня поднимают под руки, не давая ногам коснуться льда, и я обвисаю безвольной плетью на руках двух мужчин. Кладут на лавку, снимают конёк. Прикосновение к ноге вызывает крик. Медик пытается выяснить характер травмы.       — На перелом не похоже, — констатирует медик. — Может, трещина. В детстве была травма ноги?       — Да, — отвечаю я.       — Я уже вызвал скорую. Едут.       Уже в машине скорой помощи, по дороге в больницу, я провалилась в беспамятство.

До свадьбы заживёт

      Я открываю глаза.       Белая одноместная палата. Перевожу взгляд вперёд и вижу свою правую ногу, закованную в шину ниже колена и лежащую на подушках поверх одеяла. В моей руке — катетер с гибкой трубкой. Поднимаю взгляд и вижу у изголовья стойку с двумя пакетиками, из которых капает раствор. Поднимаю руку в поиске шнурка для вызова медсестры, но она уже входит в палату.       — Проснулись? — осведомляется она. Меряет мне температуру, направляя на лоб инфракрасный пистолетик, и проверяет капельницу.       — Там перелом? — спрашиваю я с волнением, кивая на ногу.       — Нет. Трещина увеличилась. Ваша детская травма напомнила о себе при подвороте стопы во время приземления с прыжка. Такой вид травм свойствен фигуристам, к сожалению.       Я выдыхаю.        — Но если вы продолжите заниматься фигурным катанием, то велик риск закрытого перелома, — продолжает она.       — Я понимаю.       — Вам придётся некоторое время походить на костылях. На ногу нельзя наступать около месяца.       — Месяц?! — в ужасе восклицаю я.       — Месяц, если не хотите осложнений, — отвечает она и идёт к выходу. — К вам посетители. Звать?       — Да.       Я рассматриваю колечко на пальце — подарок Оливье в честь нашей помолвки.        А вот и он. Входит с бумажным стаканчиком в руках.       — Мой ангел! — восклицает француз, в три шага пересекая палату. Ставит стаканчик на столик у моей кровати и наклоняется надо мной, чтобы запечатлеть поцелуй.        Долго и сбивчиво рассказывает, как ему позвонили, когда он был на встрече в посольстве. Он всё бросил и примчался в больницу. А я лежала без сознания на МРТ. Ногу зафиксировали в шине. Обнаружили большую трещину — нелеченная детская травма обернулась проблемой. Он запретил киношникам звонить моим родителям — за это я была ему благодарна. Маму такими новостями тревожить точно не стоило.        Я спала двадцать часов кряду. Организм сам решил, когда проснуться.       Оливье сказал, что сделает всё, чтобы моя нога зажила быстро, и что не стоит относиться к этому легкомысленно — старые травмы всегда напоминают о себе не вовремя.        Через полчаса пришла Хельга.       — Бонжур, Оливье, Саша! — поприветствовала она нас, удивляясь, что француз здесь. Похоже, она начала о чём-то догадываться.        — Болит? — вздохнув, спросила она, глядя на мою ногу, лежащую поверх одеяла на подушках.       — Пока в покое — нет, — ответила я.       — До свадьбы заживёт, — утешила она и присела на табурет рядом.       — А мы уже... — улыбнулась я и, вытянув руку, показала колечко. Оливье надел его мне на палец, когда я очнулась. По правилам, у пациента не должно быть украшений. Но мы были вне всяких правил.       — Да ладно?! — воскликнула она, привставая с табурета. — Когда?!       — Пока только помолвка, — ответила я, и мы с Оливье переглянулись.       — Тебя мы позвать на свадьба, — рассмеялся Оливье.       — Вот спасибо! — разулыбалась Хельга. — Ну, голубчики, мир вам да любовь. Обрадовали! Значит, релиз нужно поменять. Я позвоню.        Она засобиралась.       — Да, зайки, с озвучкой всё, но будут ещё интервью, когда стартует афиша. Пока допиливаем серию на студии звукомонтажа. Всё. На связи. Целую обоих. Чмок-чмок, — Хельга послала нам воздушные поцелуйчики и выпорхнула в коридор.       — Я подвела другую киностудию, — сказала я, когда за Хельгой закрылась дверь.       — Амедиа? — уточнил он. Я кивнула.       — Не грусти, мой ангел, — он подсел ко мне на кровать и обнял за плечи. Капельницу уже убрали. — Будет яркий роль в твой жизнь.       — Будут яркие роли в твоей жизни, — поправила я его. Он повторил фразу и поцеловал меня в лоб. — Главное здоровье.       Я поджала губы.       С роли меня сняли. Так я наказала себя, решив исполнить запрещённый прыжок.        Но грусть схлынула, когда в больницу ввалились все ребята с проекта — актёры, дублёры — с большой охапкой цветов, конфетами и игрушками.       — Ты прыгнула аксель! — воскликнула Леся и обняла меня. — Ты молодец! Я горжусь тобой.       Пожалуй, это был самый лучший комплимент от трёхкратной чемпионки фигуристу-любителю.