Нулевая реальность.

Тронный зал был наполнен тёплым светом, который скользил по гладким плитам пола, по резным колоннам, по железному трону, чьи острые выступы теперь казались не угрозой, а утверждением окончательной власти. Прошло более восьми лет с тех пор, как огонь и кровь Таргариенов завершили Танец Драконов, и пепел тех дней уже не витал в воздухе – он осел в памяти, в песнях, в шёпоте слуг, нищих, шлюх из борделей и влиятельных домов, которые по-прежнему боялись произносить вслух имена проигравших. Эйгон сидел на троне, как и подобало королю, наследнику, победителю, но в этом зале редко звучал его голос. Он правил, подписывал указы, принимал лордов, но сама тень власти, её холодная тяжесть, будто принадлежала не ему. Эйгон не был готов для такого величия, но он должен был принять свою судьбу ради семьи. Ради справедливости, в конце концов! Однако в глазах придворных, в осторожных поклонах, в невысказанных страхах – всё это было направлено не на короля, а на его брата. На «Одноглазого» Эймонда Таргариена, на второго сына Визериса, на Таргариена, у которого не вылупился дракон, на омегу, у которого не было прав. У него не было ничего, он был непримечательным сыном, даже не наследником из-за вторичного пола, однако сейчас Эймонд стоял у подножия трона, близко к брату, как Десница. Его единственный глаз внимательно следил за происходящим, и этого взгляда было достаточно, чтобы даже самые дерзкие из лордов выбирали слова с осторожностью. Он не носил короны, но в нём было нечто, что делало корону излишней для Королевской Гавани. Победа не сделала его мягче. Напротив, она придала его жестокости форму порядка. Те, кто когда-то стояли на стороне Рейниры, исчезли – не только из жизни, но и из истории. Их имена не упоминались в хрониках, их замки были переданы другим родам, их дети либо погибли, либо растворились в безвестности. Даже дом Стронгов, некогда связанный с самой королевой, был стёрт до основания. Камни их замка разобрали, земли разделили, а память о них стала чем-то вроде легенды, которую шептали у костров, не будучи уверенными, существовала ли она на самом деле. Но одна нить всё же осталась. Алис Риверс. Омега и бастардка Стронгов. Её не казнили, не изгнали, не превратили в прах вместе с остальными — Эймонд не позволил. В тот день, когда последний из Стронгов пал, он взял её с собой, как трофей, как знак, как предупреждение. Все должны были видеть, что даже кровь побеждённых принадлежит ему. Она жила в Красном замке, но не как пленница в цепях. Её покои были просторными, украшенными тканями из Волантиса, с окнами, выходящими на море, где ветер приносил солёный запах свободы. Слуги относились к ней с осторожностью, не зная, кем она была – «наложницей», ведьмой или чем-то большим. Эймонд же нашёл в ней перемирие. Будучи омегой, ему приходилось уединяться одному, без поддержки, а Алис хоть и была омегой, но могла его утешить. Да и к тому же она не боялась его так, как боялись остальные. В её взгляде не было покорности, но и открытого вызова тоже не было. Она смотрела на него так, будто знала нечто, чего не знали другие. Вечера в её покоях были наполнены давящим жаром не только от камина, который редко гас, но и от напряжения, которое возникало между ними во время лихорадки Эймонда. Он мог часами удалять этот жар, наблюдая, как она лежала на кровати, перебирая его серебряные волосы и выгибаясь. Иногда они разговаривали по душам, иногда – нет. Иногда он касался её, и в этих прикосновениях было больше власти, чем нежности, но и больше правды, чем в любых словах. Но в основном его трогала Алис, помогала и утешала его, что заставляло Эймонда усомниться в своей трезвости. Она не принадлежала ему полностью. Омега прекрасно понимал, что Алис вольна и способна сбежать. И, возможно, именно это удерживало его. Слухи о ней расползались по замку. Говорили, что она видит сны, которые сбываются. Что она шепчет слова, от которых гаснут свечи. Что она знает, когда кто-то умрёт, ещё до того, как болезнь коснётся тела. Эймонд не верил в суеверия – он верил в силу, в кровь, в огонь, но он не запрещал этим слухам жить. Пусть боятся. Его жизнь явно стала спокойнее, но не тише. Он по-прежнему тренировался каждый день, оттачивая мастерство, словно война могла начаться снова в любой момент. Он по-прежнему летал на драконе, рассекая небо над бухтой, и каждый раз, когда его тень падала на город, люди замирали, поднимая головы. Он не был королём, но он был тем, кого боялись. И в этом страхе он находил порядок. Сегодня тепло в покоях Алис было густым и обволакивающим, словно само лето решило укрыться в этих стенах и не покидать их даже ночью. Плотные занавеси сдерживали ветер с моря, оставляя внутри лишь мягкое колебание воздуха, наполненного сладковатым ароматом, который медленно расползался по комнате, смешиваясь с запахом разогретого камня и кожи. Эймонд лежал на спине, устроившись так, словно весь мир наконец перестал требовать от него напряжения. Его голова покоилась на коленях Алис, и в этом положении было что-то странно мирное, почти не соответствующее человеку, чьё имя произносили с опаской. Серебряные пряди его волос слегка прилипли к вискам от пота, а единственный глаз был прикрыт, оставляя лицо непривычно расслабленным. Алис сидела и лишь её пальцы медленно скользили по его волосам, перебирая их с ленивой, почти ритуальной осторожностью. Она не смотрела на него прямо – её взгляд был направлен куда-то в сторону, словно она слушала не только его дыхание, но и нечто ещё, более тихое и далёкое. Молчание между ними не было пустым, оно тянулось мягко, без напряжения, как молчаливое понимание. — Ну и как прошла твоя тренировка? — Как обычно, — отозвался Эймонд. — Странно, что тебя это вдруг волнует. Раньше ты не тратила на такие мелочи ни секунды. В его голосе скользнула усталость, но за ней чувствовалось нечто более резкое. Словно упрёк, который он даже не пытался скрыть. — Мне теперь запрещено поинтересоваться, как обстоят дела? Эймонд приподнял голову, взглянув в глаза Алис. Его брови чуть заметно нахмурилась, будто сам вопрос требовал усилия. Её пальцы на мгновение замерли в его волосах, а затем продолжили движение. Казалось, ещё мгновение – и Алис сорвётся, скажет что-нибудь колкое, нарочно заденет, чтобы выставить Эймонда капризным, уязвлённым мальчишкой. Заставит его сбежать в свои покои. Однако Эймонд отвёл взгляд и выдохнул. Он не осознавал, насколько устал, и сейчас, лёжа в кровати, его веко опускалось, и казалось, что он вот-вот заснёт. Он не мог понять, почему это происходит. Вот совсем недавно он чувствовал себя хорошо, и бодрости в нём было не занимать, а теперь... Ему сейчас хотелось просто заснуть в тишине и вдыхать аромат благовоний, который исходил от Алис. — Что за аромат? — голос Эймонда прозвучал глухо, сонно, словно слова пробивались сквозь толщу дремоты. Алис не сразу ответила. — Благовония, — сказала она спокойно. — С нотами мёда и мускуса. Сказали, что из Дорна. Вам нравится? Он слегка поморщился, почти незаметно. — Слишком сладко. Она опустила взгляд на его лицо, внимательно изучая его реакцию, как будто в этом было больше смысла, чем в самих словах. Эймонд подумал, что она вполне могла смотреть на него с самодовольной улыбкой. — Тебе не нравится? Он открыл глаз чуть шире, но не повернул головы. — Нет. В его дыхании не было раздражения. Напротив, оно стало глубже, ровнее, словно этот самый аромат незаметно убаюкивал его, затягивал в эту мягкую вязкую дремоту, из которой не хотелось вырываться. Сладость не казалась ему неприятной – она была странно уместной здесь, рядом с ней, в этом замкнутом пространстве, где не существовало ни трона, ни войны, ни чужих взглядов. Эймонд знал, что Алис понимает, что ему нравится. Он просто не хотел этого признавать, ведь всегда жаловался на её благовония и просто говорил сменить, а тут он мало того, что сам спросил, так ещё и не сказал уже привычное «Мне не нравится, найди что-нибудь другое». — Конечно, — пробормотала она, больше себе, чем ему. Её пальцы скользнули к его виску, задержались там чуть дольше, чем прежде. — Ты бы никогда не сказал, если бы тебе что-то нравилось. Он не ответил. Его дыхание стало медленнее, тяжёлым и ровным, и через несколько мгновений его сознание погрузилось в мрак.

***

Эймонд моргнул, пытаясь понять, что изменилось. Его тело казалось тяжёлым, словно налитым свинцом или под воздействием макового молока. Движение требовало усилия, которого он не ожидал. Омега оглянулся, увидев силуэт. Он был чётким на фоне тусклого света луны, и в этом силуэте было что-то напрягающее, что-то, что не укладывалось в привычное восприятие. Точнее будет сказать, что это воспринималось как кошмар. Хелена часто жаловалась на сны и говорила, что чувствует себя скованной, было ли это тоже самое? Руки не хотели двигаться, а тело ощущалось словно вовсе не его. Он приоткрыл рот, попытавшись что-то сказать, однако из него вышел только отдалённо пронзительный писк. При следующей попытке его голос задрожал, а тело кинуло в холодный пот. — Что… — голос вышел хриплым. Силуэт, стоявший неподалёку, повернулся, и в это мгновение луна успела осветить лицо человека. Это была Алис. Всего лишь Алис. Он выдохнул так, будто с плеч упал груз. Риверс подошла к кровати и, поглаживая очертания лица Эймонда, оседлала его. Она ничего не говорила, но ему казалось, что она смотрит на него с потерянностью. Девушка приподняла сорочку, доставая из туго завязанного бинта на бедре кинжал – это заставило Эймонда напрячься. Он пытался скинуть её с себя, но слабость ударила его, и его разум начал размываться. Она преподнесла кинжал к груди Эймонда. Холодная сталь коснулась голой кожи, заставив омегу покрыться мурашками. Не успел Таргариен опомниться, как место, где Алис проводила кинжалом, стало гореть. Эймонд чувствовал себя уязвимым, и от этого хотелось выть. Ему хотелось что-то предпринять, но все попытки были без результата. — Алис, — произнёс он, и его голос прозвучал твёрдо, почти резко, разрезая эту ненормальную тишину. В этот момент время словно растянулось, позволяя увидеть каждую деталь — как её пальцы уверенно сжимают рукоять, как свет касается линии лезвия, как её дыхание остаётся ровным, будто она стоит не над человеком, а над кабаном, который собирался от неё избавиться. — Алис… — повторил он. И именно в этот момент она двинулась. Движение было быстрым, точным, лишённым лишних жестов, как удар, который был продуман задолго до того, как был нанесён. Он почувствовал, как лезвие входит в его грудь, но это ощущение пришло странно — не как резкая боль, а как внезапная, тяжёлая пустота, словно что-то внутри него раздвинулось, уступая место холодному металлу, и лишь спустя мгновение эта пустота начала наполняться пламенем. Боль разлилась по телу, захватывая дыхание, лишая его ритма, превращая каждый вдох в борьбу, в которой он не был уверен, что сможет победить. Эймонду даже казалось, что он слышал своё сердцебиение. Его тело содрогнулось, судорога прошла по мышцам, заставляя пальцы сжаться, но движения оставались слабыми, бесполезными, словно он пытался удержать воду, ускользающую сквозь ладони. Он не закричал, звук просто не вышел, застряв в горле, растворившись в рваном дыхании. Не мог выдать ни одного звука, а разум казался таким затуманенным, что он не осознавал, что происходит на самом деле. Алис наклонилась чуть ближе, и теперь, когда её лицо оказалось совсем рядом, он мог бы рассмотреть каждую деталь, каждую тень, если бы глаза не начали слезиться от ощущений, будто его рвут на части. Звон в ушах вовсе заставил его потеряться. Он слышал приглушённые бормотания, но не слышал ничего кроме фантомного звука.

***

Шум ворвался в его сознание резко и грубо, разрывая остатки сна так, будто кто-то намеренно стремился вытащить его из глубины. Это был не просто звук — это был настойчивый, яростный грохот, в котором слышалась не только раздражённость, но и какая-то приземлённая, почти бытовая злость, совершенно чуждая тем мирам, где ещё мгновение назад находилось его сознание. Стук в дверь повторился, сильнее, с такой силой, что казалось, деревянная створка вот-вот треснет под ударами. — Открывай, я сказала! — пронзительный голос женщины прорезал пространство, и в нём не было ни страха, ни уважения, ни даже осторожности. Эймонд открыл глаз нехотя. Мир перед ним не сразу обрёл чёткость, словно он всё ещё находился на границе между сном и явью, где формы расплываются, а звуки доходят с запозданием. Его тело дрожало — не от холода, не от слабости, а от остаточного ощущения чего-то пережитого, чего-то, что всё ещё отзывалось в нервах, в мышцах, в самой глубине сознания. Он резко вдохнул. Его рука почти инстинктивно дёрнулась к груди, туда, где он помнил удар, где, как ему казалось, должно было остаться нечто — боль, рана, след. Однако там не было ничего. Абсолютно! Только ускоренное дыхание и странная тяжесть, словно память тела не совпадала с его состоянием. — Я долго ещё ждать буду?! — голос стал громче, раздражённее. — Срок вышел, слышишь?! Он моргнул, пытаясь окончательно проснуться, и медленно приподнялся, чувствуя, как тело подчиняется ему с трудом, будто после долгой болезни или изнурительного боя. Оглядевшись, он почти сразу понял, что что-то не так. Это не были его покои и уж точно не Красный замок. Не даже что-то, что можно было бы спутать с местом, где жил принц. Комната была тесной, низкой, с потолком, на котором тёмные пятна выдавали следы влаги и времени. Стены были обшарпаны, ткань на них местами свисала, открывая грубую штукатурку. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами, которые невозможно было спутать — дешёвого вина, пота, старого дыма и чего-то ещё, что оставалось в подобных местах навсегда. Постель под ним была смята, простыни серых цветов, которые приобрели грубость и лишились всякой свежести. И только тогда до него дошло. Шёлковая улица? Да даже если да, то явно не та её часть, куда приходят знатные мужчины, скрывая лица под капюшонами и платя за молчание больше, чем за удовольствие. Стук не прекращался. — Да ты издеваешься?! — женщина уже почти кричала. — Открывай, или я сама дверь вышибу! Омега провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли воедино, но они ускользали, рассыпались, словно что-то мешало им сложиться в цельную картину. Он не помнил, как оказался здесь. Последнее, что оставалось в памяти — вечер, город, прогулка после тренировки, ощущение разогретого тела и лёгкой усталости, которая обычно приносила ясность. Он никогда не пил настолько, чтобы терять сознание. Тем более не позволял себе такой слабости. Стук стал ещё сильнее. — Я считаю до трёх! Он резко поднялся, чувствуя лёгкое головокружение, но игнорируя его, и потянулся к ближайшему куску ткани, лежавшему на спинке стула. Ткань оказалась грубой, неприятной на ощупь, но он всё же накинул её на плечи, скрывая наготу, и направился к двери. Когда он открыл её, женщина едва не врезалась в него, собираясь выбить дверь, хотя, честно говоря, Эймонд сомневался, что у нее это вышло. Она остановилась, смерила его быстрым, оценивающим взглядом, в котором не было ни страха, ни уважения — только раздражение и привычная деловая холодность. — Наконец-то! — резко сказала она. — Я уже думала, ты там помер! Эймонд молчал. Он смотрел на неё, пытаясь понять, что именно в происходящем выбивается сильнее всего — её тон или сама ситуация. — Ты оформлял комнату на два дня, — продолжила бета, скрестив руки на груди, — А провалялся тут четыре. Четыре, понимаешь? И я не собираюсь это терпеть за просто так. Слова ударили сильнее, чем её крики. — Четыре… дня? — его голос прозвучал ниже, чем обычно, но в нём проскользнула тень растерянности, которую он не успел скрыть. Женщина фыркнула. — А ты думал, ночь прошла? — она усмехнулась. — Да ты тут как убитый лежал. Я уже думала, придётся тебя выносить. Что-то явно не сходилось в его памяти... его это напрягало. Он медленно потянулся к мешочку с деньгами, который, к его удивлению, всё ещё висел у пояса, и, не пересчитывая, достал несколько золотых монет, протянув их женщине. Она сразу изменилась. Раздражение исчезло, уступив место удовлетворённой деловитости. — Вот это другое дело, — сказала она, быстро забирая деньги. — Можешь оставаться, если платишь. Он ничего не ответил. Женщина уже развернулась, уходя, как будто он перестал существовать в тот момент, когда деньги оказались в её руках. Эймонд выдохнул с облегчением и медленно повернулся обратно к комнате. Он потянулся к оставшейся одежде, но остановился, когда взял её в руки. Ни по качеству, ни по крою, ни по состоянию она не принадлежала ему. Эта ткань была такой грубой, изношенной, с пятнами, которые невозможно было объяснить. От озадаченности над ситуацией он сжал одежду. Неужели ограбили? Не просто обокрали — оставили в этом месте, в этом состоянии, будто он был кем-то другим. А если и ограбили, то почему мешок с деньгами по нем? Он выпрямился, тяжело выдохнул, подавляя вспышку головной боли, и начал одеваться, не тратя времени на размышления. Каждое движение было резким, но внутри нарастало ощущение, что что-то не сходится, что происходящее не укладывается в привычную логику. Когда он вышел из комнаты, коридор встретил его тем же запахом, тем же шумом, той же грязной жизнью, которая текла здесь без остановки. И только когда он вышел на улицу, вдохнул воздух, более свежий, но всё ещё пропитанный городом, он остановился. То, что было построено после Танца, то, что принадлежало ему, где находились его покои, где жила Алис — его не было. Пространство, где оно должно было стоять, было занято чем-то другим, старым, незнакомым, словно сама история изменилась, стерев целую часть его жизни. Эймонд долго стоял неподвижно, глядя на место, где должно было возвышаться северное крыло Красного замка, и чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри нарастало ощущение неправильности происходящего, настолько глубокое и тяжёлое, что оно уже не походило на простое недоразумение или последствия слишком долгого сна. Это место не могло исчезнуть. Не могло, это же невозможно! Он отчётливо помнил, как сам наблюдал за строительством, как поднимались каменные арки, как укрепляли стены, как доставляли тяжёлые балки и мрамор из-за моря, чтобы крыло, принадлежавшее ему, могло стать отдельной частью дворца, отделённой от остального замка не только архитектурой, но и самой атмосферой. Там были его покои, была библиотека, которую он постепенно наполнял редкими хрониками и картами и позволял Джейхейре посидеть. Там были комнаты Алис, тёмные, всегда наполненные ароматом масел и воска, окна, выходящие на море, где по ночам слышались крики чаек и шум волн о скалы. Теперь же этого не существовало. Он медленно провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями, однако мысли не желали выстраиваться в порядок. Они сталкивались друг с другом, путались, возвращались к одному и тому же — к кошмару, который ему приснился. Погодите. А может, он спит? Точно. Эймонд потянулся к руке, ущипнув её, однако за этим ничего не последовало. Только колкое касание об запястье. Сомневаясь в своих силах, он ударил рукой по лицу, и это всё равно оказалось бесполезно. Недолго думая, Таргариен направился к замку быстрым шагом, почти не замечая людей вокруг. Толпа расступалась перед ним скорее инстинктивно, чем осознанно, потому что даже в дешёвой одежде, в которой он теперь был вынужден идти, в нём всё ещё оставалось что-то, что не позволяло принимать его за обычного бродягу. Однако вместе с этим он чувствовал на себе взгляды. И ни в одном из них не было того самого узнавания, а точнее страха и отторжения. Что происходит, Семеро Чертей? Эймонд привык, что его узнают мгновенно — по осанке, по взгляду, по сапфиру, сверкающему вместо потерянного глаза. Его имя давно стало частью страха, а страх всегда оставляет след в людской памяти. Даже спустя годы после войны люди продолжали опускать головы, когда он проходил мимо. Когда он приблизился к воротам Красного замка, раздражение уже смешалось с нарастающим холодом внутри. Стража стояла на своих местах, копья блестели в солнечном свете, красно-чёрные плащи колыхались от ветра, и всё это выглядело привычным, пока он не подошёл ближе. Один из стражников выставил руку, преграждая ему путь. — Дворец закрыт для простолюдинов без разрешения, — сухо произнёс альфа, даже не посмотрев Эймонду в лицо. На мгновение Эймонд решил, что ослышался. Он медленно перевёл взгляд на руку стражника, затем поднял глаз на его лицо. — Убери руку, — произнёс он тихо, но в его голосе уже звучало недовольство. Стражник нахмурился. — Ты оглох? Я сказал — без разрешения нельзя. Второй стражник усмехнулся, скользнув взглядом по его одежде. — Видимо, опять кто-то перебрал дешёвого эля на Шёлковой улице и решил, что он лорд, — он рассмеялся, и второй усмехнулся. Эймонд почувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная ярость. Не вспышка гнева, а именно ледяное раздражение, которое всегда приходило перед насилием. — Позовите Кристона Коля, — произнёс он уже жёстче. — Немедленно. Оба стражника переглянулись. — Кого? — Сира Кристона Коля, — медленно повторил Эймонд, начиная терять терпение. — Лорда-командующего Королевской гвардии. Они посмотрели на него с тем странным выражением, которое появляется у людей, когда они слышат что-то нелепое или тревожное одновременно. — Подожди здесь, — наконец сказал один из них. «Ну наконец-то» — пронеслось у него в мыслях. Он скрылся за воротами, а Эймонд остался стоять, чувствуя, как напряжение вокруг становится душнее. Второй стражник теперь смотрел на него настороженно, уже без прежней насмешки, словно пытался понять, безумен ли человек перед ним или просто опасен. Через несколько минут ворота снова открылись, и наружу вышел мужчина примерно возраста Эймонда — высокий, широкоплечий, с рыжеватыми волосами, которые больше отдавали в блонд, и тёмно-карими глазами. Явно альфа, хотя больше походил на бету. Его доспехи были украшены гербом королевской стражи, но лицо оставалось незнакомым. Он остановился перед Эймондом, внимательно изучая его взглядом. — Это ты требовал сира Кристона? — спросил он. — Да, — коротко ответил Эймонд. — Где он? Мужчина несколько секунд молчал, обернулся на стражу, и, когда те кивнули, усмехнулся. Не со зла или насмешки, а скорее с каким-то странным недоверием. — Ты либо сумасшедший, либо очень плохо шутишь. Эймонд почувствовал, как внутри что-то медленно сжимается. — Я задал вопрос. Рыжеволосый слегка наклонил голову, продолжая разглядывать его так, словно пытался разгадать, в чём подвох. — Сира Кристона Коля нет во дворце уже больше двадцати лет. Эймонд смотрел на него неподвижно, не сразу позволяя услышанному обрести смысл. Двадцать лет? — Где он? — голос Эймонда стал ниже. — Можешь поискать его на том свете. Эймонд почувствовал, как земля под ногами будто потеряла устойчивость. Кристон мёртв? Нет. Нет, это не могло быть правдой. Он видел его совсем недавно, слышал его голос. Эймонд помнил тренировочный двор, звук стали, скрежет мечей, тяжёлый взгляд человека, который был рядом с ним всю жизнь. — Слушай, мне жаль, но таким как ты здесь... — он его не слушал. Рыжеволосый что-то говорил, но Эймонд слышал только звон в ушах. «Почему никто не узнаёт его? Почему Кристон мёртв? Почему северного крыла больше нет?» Его мысли путались всё сильнее, а внутри нарастало ощущение, что реальность ускользает из-под ног, как песок, который невозможно удержать. Омега резко вдохнул, заставляя себя сохранить внешнее спокойствие. Паника была уделом слабых, по крайней мере он так считал. Он не позволит себе потерять контроль, особенно сейчас. — Я хочу аудиенции с королевой, — произнёс он после короткой паузы. Рыжеволосый скрестил руки на груди. — С какой именно? — С Алисентой. На лице мужчины не отразилось ничего. И тогда Эймонд добавил: — Алисентой Хайтауэр. В этот момент выражение лица стражника изменилось. Не резко, но достаточно заметно, чтобы Эймонд увидел, как его спокойствие дало трещину. В карих глазах мелькнуло раздражение, смешанное с непониманием, словно имя, которое только что прозвучало, вызвало нечто неприятное. Он тяжело вздохнул. — Выведите его отсюда, — сказал альфа уже другим тоном. — Я требую… — Ты ничего не требуешь, — резко перебил мужчина. — И если не хочешь закончить день в подземельях, советую уйти сейчас же. — Ты хоть понимаешь, с кем говоришь? — С человеком, который либо пьян, либо сошёл с ума. Стража двинулась к нему, и Эймонд почувствовал, как внутри мгновенно вспыхнула ярость. Они пытались вывести его из собственного дома, как уличного сумасшедшего! Рука почти инстинктивно дёрнулась вперёд, словно тело само готовилось схватиться за меч, которого больше не было. Дожили. Теперь у него нет даже меча, чтобы сохранить честь и гордость. И если он сейчас позволит гневу взять верх, ответов он явно не получит. Он медленно выпрямился, холодно глядя на окруживших его стражников. — Не прикасайтесь ко мне, — произнёс он тихо, но так, что ближайшие невольно замедлились. Несколько секунд никто не двигался. Затем Эймонд сам развернулся и пошёл прочь от ворот, чувствуя за спиной сопровождение стражи, словно действительно был каким-то опасным бродягой, которого необходимо вывести подальше от дворца. Он не стал оборачиваться, но услышал, что стража говорила про бастардов и что Эймонд явно какой-то ненормальный. «Сами вы ненормальные. В пекло вас!» Внутри всё сильнее нарастало ощущение, что мир, который он знал, исчез. И самое страшное заключалось в том, что он начинал понимать — исчез не только мир, кажется, для народа исчез он сам.