Нулевая реальность.

Баэла уже который час мерила шагами свои покои, медленно прохаживаясь от высокого окна к камину и обратно, и её раздражение становилось всё заметнее с каждым новым кругом. Тонкие пальцы машинально скользили по округлившемуся животу, который на четвёртой луне казался непривычно большим, и это одновременно тревожило и утомляло её, потому что тело менялось слишком быстро, лишая привычной лёгкости и свободы движений. Королева Рейнира Таргариен лишь улыбалась, замечая беспокойство падчерицы, и с той спокойной уверенностью, которая всегда появлялась у неё в подобных вопросах, говорила, что, вероятнее всего, Баэла носит близнецов, ибо именно так выглядели многие женщины их рода на ранних сроках. Однако сама Баэла от подобных предположений испытывала скорее ужас, чем радость, потому что одной мысли о двух младенцах хватало, чтобы вызвать у неё нервный смех и желание немедленно сбежать из собственных покоев куда-нибудь подальше от разговоров о материнстве. Она никогда не представляла себя тихой, степенной леди, проводящей дни за вышивкой и разговорами о тканях. Характер у неё был слишком беспокойным для этого. Даже сейчас, когда каждая служанка при дворе считала своим долгом напоминать ей о необходимости отдыха, осторожности и покоя, Баэла ощущала себя скорее пленницей, чем будущей матерью. Казалось, её заточили в замке. Именно так она это воспринимала. Ей запрещали тренироваться с мечом, запрещали слишком быстро подниматься по крутым лестницам, запрещали вылетать на драконе без сопровождения, запрещали даже долго стоять на ветру, потому что мейстер уверял, будто холодный воздух вреден ребёнку. И чем больше ей что-либо запрещали, тем сильнее внутри поднималось раздражение. Особенно тяжело было переносить бездействие. Баэла привыкла к движению, к шуму тренировочных дворов, к звону стали, к резким порывам ветра высоко над морем, когда дракон разрезает облака так стремительно, что земля под ним кажется крошечной и далёкой. Теперь же дни были наполнены бесконечной осторожностью, разговорами служанок и вынужденным одиночеством. Даже замок, всегда полный людей, казался ей непривычно пустым. Джекейрис почти всё время проводил на советах вместе с Рейнирой Таргариен. Государство требовало постоянного внимания, и молодой наследник всё сильнее походил на свою мать — уставший взгляд, бесконечные свитки, долгие разговоры с лордами, споры о налогах и поставках зерна. Иногда Баэла видела его лишь поздним вечером, когда он возвращался в покои измученным настолько, что едва держался на ногах. Он всё равно старался уделять ей время, спрашивал о её самочувствии, осторожно касался живота, слушая рассказы мейстеров с такой серьёзностью, словно речь шла о делах государственной важности, но Баэла прекрасно видела усталость, лежащую у него на плечах тяжёлым грузом. И потому всё чаще отпускала его сама, не желая становиться ещё одной обязанностью среди десятков других. Рейнира Таргариен была занята не меньше. Королева словно пыталась удержать королевство собственными руками. Она заседала с советниками с утра до ночи, принимала послов, разбирала жалобы лордов и лично следила за делами столицы. Даже Деймон Таргариен, обычно презиравший дворцовые обязанности, теперь редко исчезал надолго, проводя большую часть времени рядом с женой и помогая ей поддерживать порядок в королевстве. Из-за этого замок, несмотря на привычную суету, казался Баэле странно пустым. Особенно потому, что рядом не было тех, с кем она действительно чувствовала себя свободной. Рейна, Люцерис и Джоффри уже несколько месяцев находились в Дрифтмарке, занимаясь делами Веларионов и подготовкой к грядущему браку Рейны. И хотя письма приходили регулярно, этого было недостаточно. Баэле не хватало шума, не хватало разговоров, ощущения семьи рядом. Она тяжело выдохнула, снова подходя к окну. Высокие створки были распахнуты, позволяя морскому ветру проникать внутрь комнаты и слегка колыхать тонкие занавеси. За окном раскидывалась Королевская Гавань — шумная, живая, сияющая под полуденным солнцем, а над городом медленно кружил её дракон. Баэла невольно улыбнулась. Мундэнсер двигалась в воздухе легко и стремительно, то поднимаясь выше облаков, то резко снижаясь над башнями замка, будто и сама чувствовала скуку своей всадницы. Её тёмно-зелёные крылья блестели в солнечном свете, а движения оставались такими свободными и уверенными, что у Баэлы болезненно сжалось сердце. Ей невыносимо хотелось подняться в небо хотя бы ненадолго. Почувствовать ветер, ощутить скорость и возбуждение от полёта, когда земля исчезает из-под ног. Но стоило ей однажды только заговорить об этом, как Рейнира Таргариен посмотрела на неё с такой мягкой настойчивостью, что спорить дальше стало невозможно. «После рождения ребёнка». Именно это ей говорили постоянно. После рождения ребёнка можно будет снова тренироваться, летать и жить как прежде. Однако Баэла всё чаще ловила себя на мысли, что не уверена, будто что-то действительно останется прежним. Эта мысль пугала её больше, чем она хотела признавать. Омега отвернулась от окна и снова начала медленно расхаживать по комнате, чувствуя, как тяжесть в теле становится заметнее к вечеру. Служанки уже несколько раз предлагали ей прилечь и отдохнуть, но сама мысль о том, чтобы провести ещё несколько часов в постели, вызывала раздражение. — Если я останусь здесь ещё хотя бы на неделю, то сойду с ума, — пробормотала она себе под нос. Одна из служанок, сидевшая у стены с корзиной белья, едва заметно улыбнулась, но ничего не сказала, явно привыкнув к подобным жалобам. Баэла снова подошла к окну. На этот раз её взгляд задержался на гавани, где вдали виднелись корабли, медленно входящие в порт. Совсем скоро должны были прибыть Люцерис, Джоффри и Рейна. От одной этой мысли настроение заметно улучшилось. Замок снова наполнится голосами, смехом, спорами и привычным хаосом, который всегда сопровождал их семью. Особенно Джоффри, чья энергия была способна заполнить собой любое помещение, и Люцерис, который за последние годы заметно повзрослел, но всё ещё сохранял ту лёгкость, благодаря которой рядом с ним становилось проще дышать. А Рейна… Баэла невольно улыбнулась теплее. Рейна всегда умела приносить с собой ощущение спокойствия, которого так не хватало остальным. Даже теперь, когда речь шла о её собственной свадьбе, она оставалась удивительно собранной и мягкой, хотя Баэла прекрасно понимала, насколько тяжело сестре даётся вся эта подготовка. Свадьба должна была состояться в Королевская Гавань. Рейнира Таргариен и Деймон Таргариен решили устроить торжество с той роскошью, которой столица не видела уже много лет, словно стремясь напомнить всему королевству, что дом Таргариенов по-прежнему способен устраивать праздники и собирать людей вместе. Подготовка к свадьбе уже охватила весь замок. Шились новые наряды, из Простора и Дорна доставлялись ткани. Повара спорили о меню будущего пира. Музыканты и певцы прибывали в столицу почти ежедневно.

***

Прошло три дня. Три долгих, вязких дня, в течение которых реальность вокруг Эймонда не стала понятнее ни на йоту, а, напротив, всё сильнее напоминала дурной сон, из которого невозможно проснуться, сколько бы раз он ни закрывал глаза в надежде открыть их уже в привычном мире. За это время он успел обойти половину Королевской Гавани, побывать в местах, которые когда-то принадлежали ему так же естественно, как собственное имя, и всякий раз сталкивался с одним и тем же — пустотой. Люди, с которыми он был знаком, не узнавали его. И что было хуже всего — они не знали даже тех, чьи имена в его памяти оставались неотделимыми от самой истории королевства. Он осторожно расспрашивал о Кристоне Коле, о королеве Алисенте, об Эйгоне и Хелейне, о старых приближённых двора, о рыцарях, советниках, слугах, даже о некоторых лордах, чьи дома были тесно связаны с Зелёными во время Танца Драконов, но ответы неизменно заставляли внутри холодеть всё сильнее. Кто-то качал головой, не понимая, о ком идёт речь, кто-то хмурился, словно слышал старые полузабытые имена из детских сказок. Некоторые вовсе смотрели на него настороженно, будто он намеренно пытался вызвать тревогу своими странными вопросами. Один старик в порту, выслушав имя Отто Хайтауэра, долго молчал, а затем тихо произнёс: — Всем известно, что Отто Хайтауэр в Староместе, паренёк. «Паренёк». Это слово ещё долго звенело у Эймонда в голове. Никто никогда не называл его так, да и он не был мальчишкой уже очень давно. Казалось, в этом мире, который будто сместился, искривился и потерял привычные очертания, он неожиданно оказался никем. Не принцем, не братом короля, не всадником Вхагар. Просто никем. Просто человеком в дешёвой одежде, задающим слишком много странных вопросов. И это начинало тревожить его сильнее, чем он был готов признать самому себе. Днём он ещё сохранял привычную собранность, заставляя себя двигаться, искать, наблюдать, пытаться выстроить происходящее хоть в какую-то логическую цепь, однако по ночам, когда город погружался в мутную сырость и гул пьяных голосов, его уверенность начинала трескаться. Он возвращался в тот самый бордель на Шёлковой улице, потому что другого выбора у него не было. Денег оставалось мало, а единственное золото, что оказалось при нём в момент пробуждения, стремительно исчезало. Эймонд никогда прежде не задумывался о стоимости комнаты, еды или одежды, так как мир всегда подстраивался под его положение сам собой. Стоило ему лишь назвать своё имя — двери открывались, слуги спешили исполнить приказ раньше, чем он будет озвучен полностью. Теперь же каждая ночь имела цену. Каждая тарелка еды, каждый кувшин воды. И от осознания этого внутри медленно закипало унижение, тяжёлое и липкое, как грязь на улицах нижнего города после дождя. Комната, в которой он жил, была настолько тесной, что в ней едва помещались кровать, шаткий стол и старый стул с треснувшей ножкой. Стены были тонкими, словно сделанными из мокрого картона, и потому чужая жизнь постоянно проникала внутрь, не оставляя ни минуты тишины. А по ночам он слышал всё. Стоны за соседней стеной, сначала тихие, затем громкие и надрывные. Смех омег, в котором усталость ощущалась сильнее веселья. Голоса, хриплые от вина и дешёвого табака. Плач ребёнка где-то внизу. Крики. Ссоры. Иногда — звуки ударов и насилия, за которыми наступала короткая тишина, а затем снова возвращался обычный шум борделя, будто ничего не произошло. Это место было невыносимым. И каждый раз, возвращаясь сюда поздним вечером, Эймонд чувствовал, как внутри нарастает раздражение, почти физическое желание разрушить всё вокруг, лишь бы не слышать этот бесконечный гул человеческой нищеты и порока. Однако выбора у него действительно не было. Ему невероятно сильно хотелось вернуться в замок. Вернуть прежнюю жизнь. Он устал. Усталость не была той, к которой он привык ещё в юности, когда тренировки под надзором Кристона Коля превращались в многочасовое испытание на выносливость. Эта усталость была иной. Она медленно разъедала разум и делала Эймонда слабее. Это была чужая жизнь в мире, где всё было знакомым и одновременно неправильным. Даже Красный замок больше не выглядел так, как должен был. И чем дольше Эймонд думал об этом, тем сильнее ощущал, как в груди медленно разрастается холод. В первый день он ещё надеялся, что дело в чьём-то заговоре или дурной шутке. Возможно, его опоили, хотя он больше надеялся, что всё происходящее — простой кошмар. Однако уже к вечеру второго дня эта мысль начала рассыпаться. На второй день утром он всё же попытался узнать хоть что-то о собственном появлении здесь. Хозяйка борделя встретила его без особого интереса, продолжая пересчитывать монеты за стойкой. Это была грузная бета с тяжёлым взглядом и низким прокуренным голосом, которая относилась ко всем людям одинаково. — Когда я появился здесь… — медленно начал он. — Я был один? Женщина даже не подняла головы. — Один. — В каком состоянии? Она пожала плечами. — В странном. — Что это значит? Теперь она всё же посмотрела на него внимательнее. — Ты выглядел так, будто за тобой кто-то гнался. — Кто? — Откуда мне знать? — она фыркнула. — Ты влетел сюда среди ночи, оглядывался каждую секунду, будто ожидал, что тебя вот-вот схватят. Нервный был. Бледный… — она прищурилась, вспоминая. Эймонд медленно выдохнул. — Я что-нибудь говорил? — Нет. Только деньги кинул и потребовал комнату, а потом заперся там — и всё. Он молчал несколько секунд. — Ко мне кто-нибудь приходил? — Нет. — Никто не спрашивал обо мне? — Тоже нет. Женщина снова вернулась к монетам, явно теряя интерес к разговору. — Слушай, парень, если ты в бегах от мужа, то с этим лучше не ко мне. Мне плевать. Пока платишь — можешь жить здесь сколько угодно. Эта информация действительно ничего не давала. Только добавляла новые вопросы. От кого он мог бежать? Почему он ничего не помнит? Что произошло после тренировки и почему кошмары с Алис продолжают сниться? При мысли о ней внутри что-то болезненно сжалось. Он всё ещё помнил её лицо так ясно, словно видел несколько часов назад. Иногда ночью ему казалось, будто он снова слышит её сквозь шум борделя, сквозь крики и смех за стеной. В такие моменты становилось страшно. Не по-настоящему, не так, как боятся обычные люди, но где-то глубоко внутри возникало ощущение, что он находится не там, где должен быть. Будто сама реальность вытолкнула его из собственной жизни. Сегодня Королевская Гавань казалась особенно живой. Шум улиц был плотнее обычного, разговоры — громче, а люди будто охотнее цеплялись друг за друга словами, словно весь город оказался охвачен каким-то общим возбуждением. Даже воздух ощущался иначе: горячий, густой, пропитанный запахами жареного мяса, морской соли, лошадиного пота и дешёвых духов, доносящихся со стороны Шёлковой улицы. Эймонд медленно шёл вдоль рыночных рядов, скрывая лицо под тенью тёмного плаща и стараясь не привлекать к себе внимания. За последние дни он научился двигаться тише, осторожнее, без той уверенности, которая прежде сопровождала каждый его шаг. Люди не просто обсуждали цены на зерно или новости из порта — почти в каждом разговоре мелькало что-то одинаковое. Эймонд хмуро прислушивался к обрывкам разговоров, проходя мимо торговцев тканями, фруктами и украшениями. — …говорят, королева приказала завезти вино даже из Арбора… — …а шёлк? Ты видел цены на шёлк после её приказов? — …пышнее была только коронация… — …будто для родной дочери старается… Он замедлил шаг. Возле лавки с дорогими тканями спорили двое торговцев — один низкий, плотный, с красным от жары лицом, второй — худой и раздражённый, постоянно поправлявший цепочку на шее. — Я тебе говорю, это нелепо, — ворчал полный торговец, раскладывая рулоны тёмно-зелёного бархата. — Такие траты ради девчонки, которая ей даже не дочь. — Она член семьи, — возразил второй. — Леди Дрифтмарка выросла рядом с её детьми. — И что с того? Всё равно не понимаю, зачем устраивать такой пир. — Потому что королева может себе это позволить. Первый фыркнул. — А ещё меня забавляет, как все называют её леди Дрифтмарка. — Ну а как иначе? — Очень просто. Она не наследница. — Всё равно Веларион. — И всё равно не наследница. — Но, во всяком случае, она лучше, чем их наследник. Эймонд остановился чуть поодаль, делая вид, будто рассматривает кинжалы на соседнем прилавке. Род Веларионов неприятно царапнул сознание. После Танца Драконов они словно ушли под воду вместе со своими кораблями — всё ещё богатые, всё ещё древние, но уже не пугающие. Теперь же от былого величия остались только запах соли, дорогие ткани да старые фамильные цвета, выцветшие почти до серого. Торговцы продолжали спорить, перебивая друг друга всё громче. — Я просто не понимаю, почему из-за этого вся Гавань должна страдать от цен? — Потому что свадьба будет в Красном замке, болван. — Будто мне от этого легче. Эймонд резко повернул голову. — О ком идёт речь? Торговцы одновременно посмотрели на него. Полный мужчина пожал плечами. — О свадьбе. — Чьей свадьбе? — Семеро, — раздражённо выдохнул второй. — Весь город только об этом и говорит. Королева Рейнира решила устроить пышную свадьбу в честь брака Рейны Веларион с дочерью Ланнистеров. Мир вокруг будто дрогнул. Эймонд почувствовал, как внутри всё резко похолодело. Слова ударили так сильно, что на мгновение стало трудно слышать что-либо ещё. Шум рынка отдалился, превратившись в глухой вязкий гул. Он смотрел на торговца, однако уже почти не видел его лица. «Королева Рейнира?» Эймонда затрясло так резко, что он почти сразу отвернулся, не желая, чтобы кто-то заметил выражение его лица. Он поспешил уйти прочь от прилавка торговца. Мысль была настолько отвратительной, настолько невозможной, что сознание отказывалось принимать её полностью. «Рейнира жива». До чего же это было мерзко. Неправильно. Несправедливо, в конце концов. Тошнота подкатила резко, почти болезненно. Желудок будто скрутило тупой судорогой, от которой внутренности неприятно сжались и потянули вниз. На языке появился металлический привкус. Эймонд тяжело сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает вязкая дурнота. Воздух внезапно стал слишком горячим. Он сделал вдох — короткий, неглубокий — и тут же понял, что этого мало. Сердце билось с такой силой, что Эймонду казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет. Пришлось вдохнуть снова, жадно и резко, однако кислорода всё равно не хватало. Грудную клетку стянуло так сильно, словно поверх рёбер затянули железный обруч. «Нет. Это невозможно», — попытался он успокоить себя. В ушах зазвенело тихо, почти незаметно, но уже через несколько секунд звук разросся в тонкий, невыносимый гул. Он перекрывал шум улицы, голоса людей, собственные шаги. Мир вокруг начал отдаляться, становиться мутным и каким-то нереальным. Эймонд смотрел прямо перед собой, не понимая, куда направляется. Люди задевали его плечами, кто-то что-то говорил вслед, однако слова проходили мимо сознания. Омегу трясло. Мелкая дрожь в пальцах и напряжённых мышцах челюсти прокатывалась по всему телу. Колени стали неприятно слабыми, а в руках появилась ватная тяжесть, будто кровь внезапно отхлынула от конечностей. Он резко свернул в узкий переулок, подальше от толпы, и почти налетел плечом на стену. Холодный камень немного отрезвил его, хотя помогло это мало. Ладонь, прижатая к стене, дрожала так сильно, что ногти скребнули по шероховатой поверхности. Перед глазами плыло. Эймонд медленно втянул воздух через нос, пытаясь заставить себя успокоиться, но дыхание только сильнее сбивалось. Каждый вдох выходил слишком быстрым, слишком резким. От этого начинала кружиться голова. «Нет. Она не могла выжить». Он помнил войну слишком хорошо. Помнил кровь на камнях и крики умирающих людей. Помнил, сколько всего было уничтожено. Эйгон сам приказал Санфайру сжечь и сожрать эту суку. Тело болезненно напряглось от одной лишь мысли, что всё это могло оказаться недостаточным. Его буквально выворачивало изнутри от смеси ярости, страха и чего-то гораздо хуже — осознания того, что привычная картина мира трещит прямо у него на глазах. Желудок болезненно дёрнулся ещё раз, сильнее прежнего. Омега резко согнулся, едва успев упереться ладонью в холодную стену переулка, прежде чем его всё-таки вырвало. Горло обожгло кислой горечью, дыхание сорвалось, а тело свело неприятной слабостью. Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, пока дрожь продолжала прокатываться по напряжённым мышцам. «Это ошибка». «Слухи». «Глупая ложь». Он повторял это мысленно снова и снова, цепляясь за отрицание почти отчаянно. Потому что принять другое означало признать невозможное, но тело уже реагировало так, будто правда давно стала очевидной. Пульс бешено стучал в висках, и от этого начинало тошнить ещё сильнее. Кожу бросало то в жар, то в ледяной холод. Под одеждой вдоль позвоночника стекал неприятный пот, а пальцы, наоборот, немели и становились чужими. Эймонд судорожно провёл рукой по лицу, пытаясь собраться, однако движения выходили рваными и дёргаными. Его всё ещё трясло так сильно, что напрягались даже мышцы спины. Только подняв взгляд, он заметил, что в глубине переулка, прижавшись к стене, стояла какая-то пара. Они были слишком увлечены друг другом, совершенно не обращая внимания ни на него, ни на его состояние. Чьи-то приглушённые смешки смешанные с стонами, сбивчивое дыхание, торопливые движения и влажные звуки вдруг показались Эймонду до отвратительного громкими и невыносимыми. Недолго думая, омега сразу поспешил прочь из переулка, быстрым шагом, едва разбирая дорогу. Ему хотелось только одного — оказаться как можно дальше отсюда, подальше от людей, шума, голосов и этой проклятой мысли, которая продолжала пульсировать в голове. Торговец выкрикивал цены на рыбу. Жизнь вокруг продолжалась как обычно, пока внутри него медленно рушилось всё, что составляло его мир. Эймонд медленно поднял взгляд на возвышающийся замок. Высоко над городом поднимались красные башни Красного замка. На троне, который принадлежал Эйгону, сидела Рейнира. И от одной этой мысли внутри разливалась такая ненависть, что на короткое мгновение ему действительно захотелось увидеть Королевскую Гавань в огне.

***

Узкое море дышало тяжело и ровно, будто огромное живое существо, утомлённое долгой дорогой. Волны медленно перекатывались под корпусом корабля, оставляя за кормой густую белую пену, а ветер, полный соли и сырости, трепал тёмные паруса Веларионов. Впереди уже виднелась Королевская Гавань — неясная, размытая утренним туманом, но достаточно близкая, чтобы различить красные стены Красного замка и высокие башни. Люцерис стоял у носа корабля и молча наблюдал, как город постепенно вырастает из серой дымки. Он был высок и широкоплеч, как Харвин Стронг в лучшие годы, и даже моряки, давно привыкшие к его присутствию, невольно уступали ему дорогу на узких проходах палубы. Тяжёлый тёмный дублет подчёркивал крепкую фигуру наследника Дрифтмарка, а ветер без конца отбрасывал назад темные пряди его волос. В последние годы он всё сильнее походил не на того юношу, каким его помнили при дворе. После появления вторичного пола всё изменилось. Теперь все смотрели на настоящего лорда морей — уверенного и слишком большого для тесных помещений корабля. Ночь выдалась короткой, а вернее — бессонной. Он так и не смог уснуть, слушая, как скрипит корпус корабля. Затем долго лежал, глядя в тёмный потолок каюты, а под утро окончательно поднялся на палубу, когда впереди только начали проступать очертания столицы. Позади послышались шаги. Рейна поднялась наверх, придерживая плащ у горла. Ветер сразу подхватил её волосы, и Люцерис заметил, что она тоже выглядит слишком взбудораженной, чтобы спать. Она остановилась рядом с ним и некоторое время просто смотрела вперёд. — Ты вообще ложился? — тихо спросила она. — Пытался. — И? — Я только проснулся. Рейна слабо улыбнулась. — Лжец. Люцерис усмехнулся краем губ, но спорить не стал. Несколько мгновений между ними сохранялась тишина. Где-то наверху хлопал парус, слышались шаги вахтенных, а впереди, за утренним туманом, медленно вырастала Королевская Гавань. — Я тоже не спала. — Волнуешься из-за свадьбы? Она кивнула почти сразу, будто давно ждала этого вопроса. — И из-за Тайреллы. — в голосе Рейны не было смущения, только живая радость, которую она обычно слишком хорошо скрывала. Люцерис невольно вспомнил все письма с золотыми львами Ланнистеров, приходившие на Дрифтмарк за последние месяцы. Рейна всегда читала их дважды, иногда трижды, а потом подолгу сидела у моря с таким видом, будто мыслями уже находилась далеко отсюда. — Мне кажется, я сойду с корабля и сразу начну говорить ей какую-нибудь бессмыслицу, — тихо рассмеялась Рейна. Люцерис опустил взгляд на воду. Море оставалось спокойным лишь на расстоянии. Вблизи оно всегда казалось живым — тяжёлым и бесконечно глубоким. Волны лениво разбивались о борт корабля, оставляя на тёмном дереве белую пену, и от этого размеренного шума мысли становились только громче. Он был рад за Рейну, и эта мысль не вызывала сомнений. Он действительно радовался, глядя на неё сейчас — на то, как изменилось её лицо за последние месяцы, как исчезла привычная настороженность из взгляда, как легко она произносила имя Тайреллы, даже когда старалась скрыть это. Люцерис слишком хорошо знал Рейну, чтобы не понимать: прежде она никогда никого так не ждала. Она любила Тайреллу Ланнистер. Не из упрямства, не назло двору и не потому, что подобный союз оказался удобен. Это чувство росло в ней спокойно и глубоко, словно море во время прилива, и со временем стало заметно даже тем, кто не привык смотреть внимательно. Люцерис видел это в мелочах. В том, как Рейна подолгу сидела с письмами в руках, перечитывая одни и те же строки. В том, как её губы едва заметно дрожали в улыбке после очередного ворона из Королевской Гавани. В том, что впервые за долгие годы она начала говорить о будущем без холодного равнодушия. Рядом с Тайреллой она будто наконец позволила себе стать счастливой. И всё же вместе с этой радостью внутри Люцериса медленно росло другое чувство. Постыдное. Тревога, от которой временами начинало мутить. Альфа старался не думать об этом весь путь от Дрифтмарка, но мысли возвращались снова и снова, как волны, которые невозможно остановить. Омега с именем, влиянием и богатством, которого хватило бы на половину королевского флота, и наследница по крови Веларионов… Их брак неизбежно станет громким. О нём будут говорить при дворе, его станут обсуждать за столами великих домов, а позже начнут внимательно следить за детьми, которые родятся у них. Именно дети пугали Люцериса сильнее всего. Он слишком хорошо понимал, как устроен мир. Здесь кровь значила больше любви, больше верности и иногда даже больше королевской воли. Люди могли годами склонять головы перед наследником, а потом отвернуться от него в тот миг, когда появлялся кто-то удобнее. И дети Рейны станут именно такими. Настоящие Веларионы в глазах лордов. Законнорождённые. С серебряными волосами, валирийской красотой, поддержкой Ланнистеров и Хайтауэров за спиной. Слишком подходящие для Дрифтмарка и слишком правильные в глазах совета и народа. Люцерис медленно провёл большим пальцем по мокрому дереву борта — холодная влага осталась на коже. Он давно привык делать вид, будто не замечает чужих взглядов, но невозможно прожить всю жизнь и не научиться слышать шёпот. Бастард. Это слово редко произносили рядом с ним. Никто не осмеливался говорить подобное открыто при сыне королевы Рейниры и наследнике Дрифтмарка. Люди слишком дорожили своими головами. Но оно жило в затянувшихся паузах во время разговоров. В осторожности придворных. В том, как некоторые старые лорды слишком внимательно рассматривали его лицо, словно искали в нём черты Лейнора Велариона — и каждый раз не находили. Иногда Люцерису казалось, что он начал замечать это ещё ребёнком. Он помнил, как однажды слуга резко замолчал при его появлении. Помнил напряжённое лицо матери после очередного пира. Помнил, как Корлис Веларион смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором было одновременно признание и что-то похожее на смирение. С возрастом всё стало только очевиднее. Люцерис вырос слишком крупным, слишком похожим на Харвина Стронга. Его лицо, фигура, даже походка — всё в нём говорило о крови, которую двор предпочитал не обсуждать вслух. И хуже всего было то, что слухи не являлись ложью. Он действительно не имел настоящего права на трон Дрифтмарка. Не такого права, какое имели законнорождённые дети старой валирийской крови. Его удерживали лишь имя матери, её власть и её желание видеть его наследником. Королевская воля не делает человека законным в глазах тех, кто вырос среди старых законов и старой гордости, а значит, однажды этого может оказаться недостаточно. Эта мысль преследовала его годами. Она становилась настолько тяжёлой, что Люцериса начинало подташнивать от собственных размышлений. Особенно ночью, когда вокруг не оставалось шума моря, голосов или дел, способных отвлечь. Он лежал без сна и думал о будущем. О том, как быстро люди способны менять сторону. О том, что однажды в залах Дрифтмарка начнут звучать осторожные разговоры. Лорды всегда любят говорить о благе дома и если у Рейны появятся дети, многие сочтут именно их будущим Дрифтмарка, потому что рядом с ними не придётся опускать взгляд и делать вид, будто никто ничего не замечает. Люцерис ненавидел себя за подобные мысли. Особенно сильно сейчас, когда Рейна стояла рядом с ним — счастливая, живая, полная ожидания встречи с омегой, которую любила. Она не сделала ему ничего плохого. Никогда. И всё же какая-то тёмная часть его сознания уже пыталась увидеть в её будущем угрозу. Не потому, что он хотел отнять у неё счастье, а потому, что слишком боялся потерять собственное место. Трон Дрифтмарка был единственным, что по-настоящему принадлежало ему. Без него Люцерис превращался в человека, которого двор терпел лишь из уважения к королеве. В бастарда с громким именем и без настоящего права стоять впереди других. От этой мысли внутри всё холодело. Он слишком ясно представлял собственное падение. Как уважение исчезает быстрее, чем люди успевают к нему привыкнуть. Альфа крепче сжал ладонь на борту. Настолько сильно, что пальцы побелели. Ветер ударил в лицо запахом соли и мокрого дерева. Рейна всё ещё смотрела вперёд, туда, где сквозь утренний туман медленно поднималась Королевская Гавань. Кажется, она ничего не замечала, и он был благодарен ей за это. Меньше всего на свете он хотел, чтобы она когда-нибудь увидела, насколько жалким и испуганным способен быть наследник Дрифтмарка. — Нас встретит Джекейрис? — Если совет не удерживает его в плену, то да, — усмехнулся Люцерис. — В последнее время он слишком важен для простых смертных. Рейна тихо хмыкнула. — Баэла писала, что он теперь даже за завтраком выглядит так, будто он не спал сутками. — Я уверен, Баэла смеётся над ним за завтраком, — заметил Джоффри, появляясь рядом как раз в тот момент, когда за его спиной раздался чей-то раздражённый крик. — Уставший Джекейрис выглядит нелепо и смешно. — Пекло, уберите этого засранца от канатов! Следом послышался грохот. Один из матросов выругался так красочно, что Рейна невольно прикрыла улыбку ладонью. Джоффри, совершенно невозмутимый, показал язык куда-то за спину и подошёл к ним. — Я ничего не сделал, — оправдался Джоффри. — Ты едва не уронил блок в море, — сказал проходящий мимо моряк. — Но не уронил же! — прокричал Джоффри ему вслед, за что Люцерис схватил его за ухо, слегка потянув. — Эй! Я всего лишь хотел помочь! — Знаю. Но не стоит браться за то, чего не умеешь делать. Джоффри что-то пробормотал под нос, убрал руку Люцериса и облокотился о борт, посмотрев вперёд. — Если мать снова заставит меня сидеть рядом с каким-нибудь старым лордом во время пира, я прыгну в море прямо с балкона, — устало произнёс Джоффри, растянувшись на свёрнутых канатах. — В прошлый раз ты говорил то же самое. — В прошлый раз рядом со мной сидел лорд Бракс. Он рассказывал мне о своих собаках три часа. Люцерис лениво посмотрел на брата. — Так ты сам спросил, почему одна из них хромает. — Я пытался быть вежливым. — Это была ошибка. Альфы любят, когда омега проявляет интерес к тому, что раздражает других. Джоффри трагично вздохнул. — Иногда мне кажется, что вы оба хотите моей смерти. — Прикуси язычок, Джофф, — возмущённо сказала Рейна. Люцерис тихо хмыкнул, глядя на приближающуюся Королевскую Гавань. Джоффри приподнялся на локтях и прищурился. Некоторое время они молчали, слушая плеск воды о борта корабля и крики чаек над мачтами. А затем Джоффри вдруг снова оживился. — Кстати, раз уж мы возвращаемся в Красный замок… как думаете, Тибольт согласится обучать меня— Люцерис медленно повернул голову. — Нет. — Я даже не договорил! — И не нужно. — Почему сразу нет? — Потому что Тибольт Ланнистер не любит людей. — Неправда, — возразил Джоффри. — Он не любит только тебя. Рейна тихо усмехнулась, опуская взгляд в книгу, однако Люцерис заметил, как дрогнули уголки её губ. Тибольт Ланнистер не любил Люцериса Велариона по множеству причин, и каждая из них по отдельности казалась достаточно незначительной, чтобы выглядеть почти глупо. Однако вместе они складывались в раздражение настолько устойчивое, что со временем оно стало привычным, почти естественным. И хуже всего было то, что причины этой неприязни Люцерис прекрасно понимал, даже если предпочитал никогда не размышлять о них слишком долго. Всё началось несколько лет назад и сперва выглядело почти незаметно — обычное раздражение двух молодых альф, слишком похожих характерами, чтобы легко уживаться рядом. Они оба были упрямы, оба обладали отвратительной привычкой не уступать даже в мелочах, а их разговоры чаще напоминали осторожное состязание, чем дружеское общение. — Вот видишь, — довольно произнёс Джоффри, явно принимая молчание брата за победу. — Ты даже не споришь. — Потому что мне лень. — Потому что я прав, — самодовольно сказал Джоффри. — Наслаждайся моментом, — улыбнулась Рейна. — Если честно, Тибольт действительно мог бы обучать тебя. Омега просиял. — Видал? — Но только если ты перестанешь его донимать хотя бы на один день, — добавила Рейна. — Тогда ничего не выйдет. — Именно. Море мягко перекатывалось под кораблём, паруса лениво шумели над головой, а вечерний ветер становился теплее по мере приближения к Королевской Гавани. Вдали уже виднелись башни города, окрашенные закатным светом в медь и золото. В этот момент к ним подошёл один из моряков. Старый мужчина с обветренным лицом коротко поклонился Люцерису. — Милорд, через некоторое время войдём в гавань. Люцерис перевёл взгляд вперёд. Королевская Гавань теперь была совсем близко. Уже можно было различить движение людей в порту и цепи кораблей. — Благодарю, — спокойно ответил он. Моряк кивнул. — Вам лучше собраться. В порту наверняка уже ждут люди королевы. После этих слов он ушёл обратно к остальным матросам. На палубе ненадолго воцарилась тишина. Джоффри первым тяжело вздохнул и ушёл, а следом за ним поднялась и Рейна. Люцерис тихо хмыкнул и бросил последний взгляд на приближающийся Красный замок. Башни уже возвышались над городом, тёмные на фоне закатного неба. И почему-то вместе с этим ощущением внутри медленно появлялось другое — тяжёлое предчувствие того, что после прибытия в столицу спокойствие закончится слишком быстро.