Нулевая реальность.

В малом зале, служившем королеве личным кабинетом, горела пара свечей. Пламя отбрасывало длинные блики. За дверью всё ещё слышался приглушённый гул гостей, которые разбредались по отведённым покоям, а гвардейцы прочёсывали коридоры, в то время как тут, внутри, стояла особенная, натянутая тишина. Рейнира стояла у камина, прижимая к шее платок. Белая ткань успела пропитаться алой кровью у края. Тонкая полоса — не больше, но вид этой крови, кажется, тревожил её куда меньше, чем сам факт произошедшего. Пламя играло на её лице, выхватывая то острые скулы, то сжатые в нитку губы. — Ты оставил меня одну, — произнесла она, и голос её был негромким, сдерживающим гнев, который страшнее крика. — Посреди торжества. Деймон, стоявший у окна со скрещёнными руками, повернул голову. Лицо оставалось спокойным. Выражение его лица Люцерису было знакомо — это могла быть молчаливая ярость или скука. — Я отвёл пьяного Ланнистера в его покои, — произнёс он ровно. — И, кажется, мы уже обсуждали это. Ты разводишь сцену из пустого места. — Из пустого? — Рейнира отняла платок от шеи. Царапина, сопровождаемая алой ниткой крови, пересекала кожу чуть выше ключицы. — Меня едва не убили за моим собственным столом, а ты говоришь: «Из пустого»? — Царапина тебя не убьёт, — отозвался Деймон всё так же ровно. — Я видел раны и похуже. Ты жива, а ублюдок схвачен. Гвардия прочёсывает замок на случай сообщников. Что тебе ещё нужно? — Я хочу, чтобы ты был рядом! — Я рядом. Но, видимо, недостаточно. Рейнира ничего не ответила. Она отвернулась к огню, и её плечи, обтянутые тёмно-красным шёлком, оставались напряжёнными. Джекейрис, сидевший за столом, подался вперёд. Свеча перед ним оплыла, и он рассеянно сгребал застывший воск пальцами. — Нужно допросить его, — произнёс он, и голос его звучал сухо. — Узнать, кто подослал. Люцерис слушал молча. Королевская Гавань умела шептать, и этот шёпот рождался не в тронном зале и не на заседаниях Малого Совета — он выползал из таверн у Рыбного рынка, из мастерских на улице Стальных, из тёмных углов Шёлковой, где собирались те, кому нечего было терять. Омега на Железном Троне. Власть, которая пахнет не мускусом, а молоком. Люцерис слышал это с детства. Поначалу — краем уха, не понимая их мировоззрения, потом всё отчётливее, всё злее. С годами ничего не изменилось. Он помнил, как годы назад на стене септы появилась надпись. Кто-то вывел дёгтем, кривыми, но старательными буквами: «Самка не носит корону». Слова стёрли к утру, но запах дёгтя остался ещё на неделю. Потом был случай с лордом Баквеллом, который за ужином в Дрифтмарке, выпив лишнего, громко вопрошал, с каких это пор королевством правит «юбка с клыками дракона». Его быстро увели, а наутро он прислал извинения, составленные в таких цветистых выражениях, что тошно было читать. Но Люцерис знал, что за каждым письменным извинением стояло ровно то же презрение, просто прикрытое воском и печатью. Были и другие. Лорд Грейайрон — тот и вовсе не скрывался. На Совете он как-то бросил, что «омежья власть» противна богам и что Семеро не для того создали альф, чтобы те склоняли головы. Сказал и сел. Рейнира тогда промолчала, но Люцерис видел, как побелели её пальцы на подлокотниках трона. Грейайрон уехал в свои земли уже на следующий день и больше не появлялся при дворе. А ещё были те, кто не говорил ничего. Те, кто улыбался на пирах и склонял голову перед королевой, но чьи глаза оставались холодными, как зимнее море. Купцы из Ланниспорта, которым не нравилось, что торговые пошлины устанавливает омега. Мелкие лорды с Простора, чьи жёны, альфы по вторичному полу, шептались по углам о «неестественном порядке вещей». Септоны-ортодоксы из Староместа, которые в своих проповедях никогда не называли имени Рейниры, но говорили о «грехе гордыни» так, что сомнений не оставалось. И всё же никто из них не заходил так далеко. Надписи на стенах, грязные слова в тавернах, письма без подписи, которые сжигали не читая. Трусливый шёпот в темноте — вот на что они были способны. Никто не решался поднять руку. Никто не решался перейти от слов к кинжалу. До сегодняшнего дня. Он сидел на низком стуле у двери, уперев локти в колени и опустив голову. Пальцы его всё ещё подрагивали от странного, липкого ощущения, которое осталось после схватки. Он всё ещё чувствовал это тело под своими руками. Люцерис перевёл взгляд на свои руки, которые ещё полчаса назад прижимали к кафелю тело незнакомого омеги. И в голове его, поверх мыслей о врагах и заговорах, всплыло совсем другое. У него была валирийская внешность. Серебряные волосы — не крашеные, не парик, а настоящие, густые, рассыпавшиеся по кафелю, как ртуть. Тонкие черты лица, точёные скулы и лавандовые глаза. Но тело... Тело удивило его больше. Люцерис ожидал податливости. Он привык к тому, что омеги уступают альфам в грубой силе. Так было всегда, даже при спаррингах с Джоффри. Ранее Люцерис не встречал подобных, но этот оказался крепким. Когда Люцерис навалился на него, прижал к полу, он почувствовал под своими пальцами не мягкую плоть, а тугие, напряжённые мышцы. Плечи, твёрдые, как корабельные канаты. Руки, в которых чувствовалась не просто сила, а выучка, поставленная годами тренировок, которую не спутаешь ни с чем. Этот омега держал меч не раз и не два. Он определённо был воином. И он был валирийцем. Генов Таргариенов в нём было больше, чем в каком-нибудь полукровке вроде самого Люцериса, чьи тёмные волосы и карие глаза вечно напоминали о том, кто его настоящий отец. Этот парень выглядел так, как должен был выглядеть Таргариен. Если бастард — то чей? Мысль эта кольнула где-то под рёбрами. Деймон. Отчим, который никогда не славился верностью, у которого были омеги в каждом порту, у которого была Мисария, хотя кто сказал, что только Мисария? Деймон, чья кровь была такой же серебряной, как волосы этого парня. Деймон, чьи черты — Люцерис теперь отчётливо это вспомнил — проступали в лице незнакомца. Но одновременно с этим — нет. Не складывалось. Деймон, при всех его грехах, никогда не оставил бы бастарда без присмотра. Он был из тех мужчин, кто признаёт своё потомство, даже будь оно незаконным. Хотя бы затем, чтобы использовать в своих целях. Бросить ребёнка на произвол судьбы? Нет. Это точно не про него. И всё же... — Люцерис, — голос Джекейриса вырвал его из размышлений. — Ты слышишь меня? Он наконец поднял голову. Встретился взглядом с братом, потом перевёл его на Деймона, а затем на мать, которая всё ещё стояла у камина, но уже обернулась. — У него валирийская внешность, — произнёс Люцерис медленно, словно пробуя каждое слово на вес. — Серебряные волосы и черты лица, как у мамы. Джекейрис нахмурился сильнее. Деймон прищурился. — Кажется, он бастард, — закончил Люцерис и посмотрел прямо на Деймона. Тишина, наступившая вслед за этими словами, была иной. Не натянутой, но заострённой, как лезвие кинжала. Рейнира посмотрела на мужа, а Джекейрис наклонил голову, ожидая реакции Деймона. Деймон выдержал их взгляды. Затем уголки его губ дрогнули и приподнялись в насмешливой гримасе, которую Люцерис помнил с детства. — Занятная мысль, — произнёс он. — Будь у меня бастарды, я бы об этом знал. — Он перевёл взгляд на Рейниру, которая не была убеждена словами мужа. — Как минимум об этом знала бы Мисария. — Мисария не всеведуща, — в голосе матери зазвенела холодная нота, которая всегда появлялась при упоминании бывшей любовницы мужа. — И даже если он бастард, — вмешался Джекейрис, — это не меняет того, что он пытался убить королеву. Его следует допросить как следует. Никаких поблажек. Люцерис выгнул бровь. — Он омега, разве нет? — произнёс он, и голос его стал жёстче. — Такие пытки непозволительны для омег. — Я не говорил ничего о пытках, Люк. Деймон перевёл взгляд на него. Затем качнул головой. — Люцерис в чём-то прав, — сказал он. — Нет нужды применять крайние способы, не попробовав простой допрос. Но, — он сделал паузу, — вторичный пол никак не влияет на пытки. Они вполне уместны, когда речь идёт о покушении на корону. Рейнира провела ладонью по лицу. Она опустилась в кресло. — Не кормить и не поить до суда, Деймон, — произнесла она наконец. — Как только улягутся проблемы с гостями, мы устроим допрос и суд. И тогда посмотрим, кто за ним стоит.

***

Вода ударила в лицо — ледяная, заливающая ноздри и рот. Эймонд дёрнулся, закашлялся, выплёвывая воду, и попытался поднять руки, чтобы защититься от следующей порции, но запястья дёрнулись в кандалах, и цепи, продетые сквозь кольцо в стене, лязгнули, не пуская. Он открыл глаз. Перед ним стоял стражник с пустым ведром в руках. Лицо у него было тупое, заросшее рыжеватой щетиной, и он смотрел на пленника без интереса. Эймонд быстро забыл его лицо, потому что за спиной стражника, в тусклом свете факела, горевшего в коридоре, стоял другой человек. Деймон. Эймонд узнал его не сразу. Не потому, что забыл эти черты, а потому, что черты эти словно размыло, смяло, выветрило временем. Деймон, которого он помнил, был воплощением опасности: от него исходила пружинистая энергия, заставлявшая окружающих невольно сжиматься. Харизма горела в нём, как пламя. Но сейчас это пламя погасло, и перед Эймондом стоял старик. Морщины прорезали лицо глубокими складками у глаз, у рта и поперёк лба. Волосы, всё ещё длинные, серебристые, потеряли блеск и висели тусклыми прядями. Плечи, некогда развёрнутые с надменной гордостью, слегка обвисли. И стоял он в расслабленной позе, перенеся вес на одну ногу, прислонившись плечом к дверному косяку, словно даже держаться прямо ему было уже в тягость. Деймон из его мира сбежал с поля боя, бросив армию, бросив Корону, улетев со своей Крапивой не пойми куда, — и тем самым ослабил «чёрных» так, что они уже не оправились. В его мире это бегство стало началом победы «зелёных». А здесь... здесь Деймон остался. И от него остался только старик, который выглядел так, словно мог словить инфаркт в любую минуту. Может, в нём и сохранилась сила, но перенапрягаться он явно не собирался. Деймон поднял руку, и стражник, коротко кивнув, вышел. Дверь за ним закрылась с глухим металлическим стуком. Они остались вдвоём. Деймон оглядел камеру. Голые каменные стены, покрытые пятнами сырости. Солома на полу, слежавшаяся, грязная. Голый матрас в углу, набитый, судя по форме, чем-то, что когда-то было сеном, а теперь превратилось в труху. И Эймонд, прикованный к стене, с мокрыми волосами, облепившими лицо. Он потряс матрас. Из него вылетело облако пыли и что-то мелкое, похожее на мышиный помёт. Он брезгливо поморщился, но всё же опустился на край и с кряхтением, какое бывает у старых людей, когда они садятся на слишком низкую поверхность, вздохнул. Он упёрся ладонями в бёдра и замер в этой позе. Настолько нелепой и прискорбной, что Эймонд не сдержался. Смешок вырвался сам собой. Деймон поднял голову и выгнул бровь. Единственное, что напоминало прежнего Деймона Блэкфайра, — было исполненное холодного достоинства выражение лица. — Рассказывай, — произнёс он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. Эймонд повернул голову, насколько позволяли цепи. Вода всё ещё стекала по виску, затекала за ворот. — Что же? — Кто подослал? Откуда взялся? Вопросы упали в тишину, как камни в колодец. Эймонд смотрел на Деймона, и где-то в глубине его сознания ворочалось что-то горькое. Кто подослал? Никто. Он сам пришёл. Сам купил кинжал, сам нашёл этот замок, сам проник на пир. Никто не стоял за его спиной. Только ярость, желание отомстить и долг перед семьёй, которой в этом мире не существовало. — Меня никто не подсылал, — сказал он, и это была правда. — А если бы и да — я бы не сказал. Деймон прищурился. — Если будешь молчать, нам придётся применить силу. — И что ты собираешься сделать? — Эймонд подался вперёд, насколько позволяли кандалы. Цепи натянулись, врезались в запястья. — Пытать меня? Ты не получишь ответа, хоть убей. Деймон облизал губы. Медленно, задумчиво усмехнулся. — Ты слишком смел для бродячего бастарда, который находится не в самой лучшей для себя ситуации. Бастард. Это слово ударило хлеще, чем ледяная вода. Желваки на его скулах заходили ходуном, ноздри раздулись, втягивая спёртый воздух камеры. — Следи за языком, — процедил он сквозь зубы. — Я тебе не бастард! — А кто ты тогда? — Деймон убрал усмешку с лица. — Чей ты выродок с валирийскими чертами, о котором мы даже не знали? Эймонд дёрнулся. Руки рванулись вперёд сами собой, забыв о цепях, забыв о кандалах, забыв обо всём. Он хотел ударить этого старика, схватить за горло, стереть с его лица это выражение брезгливого превосходства. Но металл лязгнул, впился в кожу, и он откинулся назад, тяжело дыша. Хуже всего было то, что Деймон был прав. Он не знал Эймонда. И, кажется, никто не знал. Рейнира жива, её отпрыски живы. Всё в этом мире было для них приемлемым и правильным, устоявшимся, таким, каким оно должно быть. А он, Эймонд, был здесь чужеродным элементом. Выродком. Его существование казалось Деймону чем-то отторгнутым от истины, и это читалось в каждом взгляде, в каждом слове, в каждой секунде этой унизительной сцены. Тошнота подкатила к горлу. Пекло. Да кто он в этом мире? Почему всё обернулось таким образом – и он не отправился к Семи Богам, как должен был, если умер от рук Алис? Он пережил свою смерть в снах, пережил жизнь в борделе и теперь сидит здесь, прикованный к стене, и не может ответить на простой вопрос. — Мне нечего тебе сказать, — выдавил он наконец. — Кроме того, что уже сказал. Деймон молчал. Долго. Слишком долго для человека, который обычно предпочитает действовать, а не ждать. Он смотрел на Эймонда, и в этом взгляде не было ни гнева, ни любопытства, ни даже презрения. Старый дракон прикидывал, как поступить с добычей, которая отказывается быть добычей. А потом он поднялся. Тяжело, с тем же прискорбным кряхтением, опираясь ладонью о стену, подошёл ближе. И вдруг — резко, грубо, без предупреждения — схватил Эймонда за лицо. Пальцы сжали челюсть, вдавились в скулы, заставляя смотреть вверх. Ногти царапнули кожу. — Если ты продолжишь вести себя так, — произнёс Деймон, — мне придётся пойти на пытки. Ты понимаешь это, мальчишка? Эймонд дёрнулся, но хватка была железной. Он чувствовал запах Деймона — мускусный запах апельсина и бергамота, от которого инстинкты омеги вопили: подчиниться или сбежать. Вместо этого он набрал слюны и плюнул прямо в надменное лицо Деймона Капля скатилась по его щеке, задержалась на морщине и упала на ворот дублета. Он не отшатнулся и не ударил в ответ. Только пальцы сжались ещё сильнее, а потом разжались. Он вытер лицо тыльной стороной ладони и отступил на шаг. — Я не боюсь тебя, — произнёс Эймонд, и голос его звенел от гнева. — Мне нечего больше сказать. Никто меня не подсылал. Моё желание убить эту суку было личным. Не прихотью других. Моим. Деймон смотрел на него, прежде чем развернуться и пойти к двери. — Тебя могут ждать мучительные дни после суда. Лучше признайся, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Это всё, что я могу тебе посоветовать. Дверь открылась и закрылась, оставив за собой лязгнувший засов. Шаги удалились по коридору и стихли. Эймонд остался один. Он опустил голову и закрыл глаз. Тело всё ещё гудело от напряжения, от гнева, от мерзкого, липкого чувства, которое он отказывался назвать страхом. Но постепенно гнев отступал, и на его место приходило другое. Мысли, крутившиеся, как вода в воронке. В своём мире он был принцем, сыном Визериса и Алисенты — законным ребёнком их брака. У него было имя, дракон, в конце концов, цель, а здесь не было ничего. Здесь Алисента смотрела на него глазами, полными ужаса и непонимания. Она не узнала его, и это, пожалуй, было самое страшное. Если бы она была его матерью — по-настоящему, в этой версии мира, — она бы, вероятно, узнала его. «Материнское сердце не обмануть», — так она говорила ему и Хелене. Значит ли это, что сейчас единокровной связи между ними нет? Значит ли это, что в этом мире она не рожала его? Кто тогда? Нет. Скорее будет правильнее задаться вопросом, кто отец. Он перебирал варианты, и от каждого его тошнило всё сильнее. Он не желал быть бастардом человека, о котором даже не знают. Может, Деймон? О боги, пусть это будет неправдой. Он представил себе это — быть отпрыском Деймона было самым худшим вариантом, от которого его передёрнуло. Нет. Он отказывался от такого родства. Это было бы слишком даже для такого мира. Нелепо и оскорбительно. Визерис? В его мире, где всё перевёрнуто с ног на голову, где «чёрные» живы, а «зелёных» не существует, он был сыном Визериса, и кто сказал, что Визерис не мог зачать бастарда? Короли всегда заводят бастардов. Это так же естественно в порядке вещей для альф. Визерис, до того как стал немощным, до того как болезнь превратила его в развалину, был мужчиной в расцвете сил. Почему нет? Даже если это неправда, даже если он не сын Визериса в этом мире — это не имело значения. Он собирался назваться его сыном. Это был единственный путь, который мог привести его к жизни, а не смерти. Единственное имя, которое могло дать ему хоть какую-то защиту. Бастард короля — это угроза, оружие, которым могут воспользоваться. И если ему суждено предстать перед судом как бастарду и оказаться оружием, он пойдёт на это. Он будет подчиняться до тех пор, пока не избавится от Рейниры. Он открыл глаз и уставился в тёмный потолок камеры. Сапфир в глазнице запульсировал болью. Глазницу следовало промыть, но сейчас ему придётся терпеть боль, ибо никто не предоставил заложнику ёмкость с водой.

***

Утреннее солнце ещё не поднялось над стенами замка, когда Люцерис вышел на тренировочный двор. Плиты под ногами были влажными от ночной росы, а воздух пах солью и мокрым камнем. Эйгон и Визерис уже ждали его, сжимая в руках деревянные мечи. Младший переминался с ноги на ногу, старший стоял прямо и собранно, как учили. Люцерис помнил обещание, данное мальчишкам ещё до свадьбы. Настоящая тренировка, а не та, что проводят наставники, вечно делающие скидку на возраст и происхождение. Он сам когда-то был на их месте, вечно доказывая, что достоин большего, и знал цену поблажкам. Первым выступил Визерис. Мальчишка встал в стойку, которую Люцерис показывал ему две недели назад, и поднял деревянный меч обеими руками. Широкое лезвие, слишком большое для юного Визериса, качнулось в воздухе и замерло, удерживаемое дрожащими руками. Визерис закусил губу и нахмурился, силясь удержать оружие ровно. Люцерис сделал шаг влево, проверяя реакцию. Визерис повернулся за ним, но достаточно резко, чтобы мальчишке пришлось притопнуть, дабы сохранить равновесие. Движения его были старательными. Люцерис обозначил выпад. Деревянный меч пошёл вперёд медленно, давая брату время на блок. Визерис вскинул оружие, но задрал его слишком высоко, открывая корпус. Люцерис не ударил, вместо этого отступил на полшага и качнул мечом в сторону, приглашая атаковать. Визерис бросился вперёд. Замах вышел широким, размашистым — мальчишка вложил в него всю силу, не рассчитав дистанцию. Дерево скользнуло по мечу Люцериса. Визерис споткнулся о собственную ногу, сделал два быстрых шага и удержался на ногах лишь чудом. Люцерис опустил меч и покачал головой. — Слишком широкий замах. Ты открываешься после каждого удара. Попробуй бить от плеча, а не от пояса. Визерис кивнул, переводя дыхание. Щёки его раскраснелись, на лбу выступила испарина. Он снова встал в стойку, на этот раз стараясь держать локти ближе к телу. Люцерис ударил сбоку, медленно, давая время на реакцию. Визерис блокировал, но удар отдался в его запястья, и меч снова дрогнул. — Ты держишь рукоять слишком крепко. Пальцы должны быть твёрдыми, но не деревянными. Они сделали ещё круг. Визерис попытался атаковать и на этот раз более собранно, коротким тычком, как учил его сир Харрис на прошлой седмице. Люцерис отвёл удар, кивнул, поощряя, и мальчишка приободрился. Следующий выпад вышел резче, третий почти точным. Но к четвёртому руки Визериса уже налились тяжестью. Люцерис заметил, как пот катится по вискам брата, как подрагивают его колени, как дыхание сбивается на каждом втором шаге. Он остановился и опустил меч. — Достаточно? — спросил он младшего. Визерис не ответил сразу. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на своё оружие так, словно оно его предало. Затем медленно, неохотно разжал пальцы. Деревянный меч стукнулся о плиты и откатился в сторону. Мальчишка упёр ладони в колени и наклонился вперёд, пытаясь отдышаться. — Всё, — выдавил он. — Хватит с меня. Люцерис подошёл ближе и опустился чуть ниже, чтобы оказаться с братом на одном уровне. Визерис поднял на него глаза. — Бои на мечах явно не для меня. У меня не выходит, Люк. Люцерис положил ладонь на плечо брата и легонько сжал. — У меня тоже не получалось поначалу. Джекейрис любил меня дразнить и не давал даже отдышаться. Не переживай, со временем ты научишься владеть мечом хотя бы так же, как я. Визерис шмыгнул носом. Он не выглядел убеждённым. — Лучше бы у меня был дракон! Как у вас! Я бы сидел на нём и просто... просто был бы с ним... Люцерис не ответил сразу. Он смотрел на младшего брата и думал о яйце, которое лежало в жаровне, холодное и безжизненное. О том, как Визерис часами сидит рядом с ним, гладит скорлупу и шепчет валирийские слова. О том, как боги распорядились дать дракона тому, кто мечтает о мече, и отказать в драконе тому, кто мечтает о небе. — Иногда драконы приходят поздно, — сказал он наконец. — Яйцо Моргул лежало у Рейны два года, прежде чем вылупилось. Ты ещё можешь получить своего дракона. А если не получишь — меч у тебя уже есть. Он становится легче с каждой тренировкой, даже если ты этого не замечаешь. Визерис замолчал, но тишина не продлилась долго. Эйгон, всё это время стоявший чуть поодаль и постукивавший деревянным мечом по своей ладони, шагнул ближе. — Не все драконы хорошие, — произнёс он. Голос его прозвучал ровно, но с какой-то жёсткой, недетской ноткой. — И не все они нужны. Я лучше буду с мечом, чем с драконом. Меч меня не ослушается, в отличие от дракона. Визерис нахмурился, готовый возразить, но Эйгон не дал ему раскрыть рта. — Драконы вовсе не свобода — это зверь. Огромный и сильный. Он не понимает, кто свой, а кто чужой. Ты для него просто кусок мяса, который иногда приносит еду. — он перехватил меч покрепче и добавил уже тише: — Я лучше останусь на земле. Здесь я хотя бы знаю, что контролирую клинок. Люцерис слушал молча. Слова брата зацепили его глубже, чем он ожидал. Он хорошо помнил тот день. Эйгону тогда было десять. Солнце стояло высоко, и тренировочный двор после ухода людей на обед опустел, спасаясь от полуденного зноя. Люцерис задержался, отрабатывая удары с манекеном, и краем глаза заметил, как брат направился к драконьему загону. В этом не было ничего необычного: все они, дети Таргариенов, совали нос к драконам с раннего детства. Детское любопытство тянуло узнать неизведанное. Дракон Эйгона тогда только начинал набирать силу. Он был размером с крупную собаку, с чешуёй цвета ржавчины и пламени и уже умел выдыхать струйки дыма. Эйгон, по его словам, зашёл в загон один — никто не видел, как это случилось. То ли дракон испугался резкого движения, то ли зверь оказался голоден и зол, но, когда Люцерис услышал крик и бросился на звук, Эйгон уже лежал на земле, прижимая к груди окровавленную руку, а дракон шипел в углу, раздувая горло и роняя из пасти горячую слюну. Рана оказалась серьёзной, но не смертельной. Мейстер зашил разорванную плоть, наложил мази и сказал, что кость не задета. Заживёт, но останется шрам. Так и случилось, но шрам остался не только на руке. С тех пор Эйгон не подходил к драконам — ни к своему, ни к чужому. Не кричал при виде них, не плакал, не прятался. Просто замирал от страха, опустив руки. Отступал на шаг и больше ни разу не переступал порог драконьего загона. Боги и впрямь решили поиздеваться над обоими мальчишками. Одному дали дракона, но отняли желание летать. У второго отняли дракона, но оставили тоску по небу. Люцерис вернулся мыслями в настоящее. Эйгон смотрел на него всё так же прямо, сжимая деревянный меч обеими руками. Он будто ждал, что брат возразит, высмеет, скажет что-то вроде: «Настоящий Таргариен не боится драконов». Но Люцерис не сказал ничего такого. Они начали. Удары Эйгона были хаотичными и ловкими. Мальчишка не столько сражался, сколько танцевал, перескакивая с ноги на ногу, меняя направление атаки в последний момент, используя инерцию там, где другие полагались на силу. Люцерис узнавал в его манере что-то от Джекейриса, но с примесью отчаянной, почти звериной изворотливости. Если сравнивать его с Люцерисом в том же возрасте, мальчишка почти поспевал за старшими братьями. Деревянный меч свистел в воздухе. Люцерис блокировал, отступил на полшага, заставил Эйгона потянуться за ударом и на мгновение потерять концентрацию. Клинок Люцериса скользнул по его запястью и едва не выбил меч из пальцев. Пришлось перехватить рукоять крепче и вложить в следующий блок больше силы, чем он планировал. — Ты хорошо дерёшься, — произнёс он вместо этого. — С таким мечом, как у тебя сегодня, никакой дракон не понадобится. Эйгон моргнул. Напряжение в его плечах чуть ослабло. — Правда? — Правда. Ты почти выбил меч у меня из рук. Это не каждому удаётся, — слукавил Люцерис. — Джекейрис и Джоффри выбили его у тебя на первых минутах, — возразил Эйгон. Эйгон опустил меч и замер. Его лицо изменилось, словно он вспомнил то, что не давало ему покоя. — Это правда? — спросил он. Голос его звучал тише обычного, и в нём сквозила неуверенность, какой Люцерис не слышал у брата давно. — То, что говорят о вчерашнем торжестве. Слуги утром болтали, что матушку ранили... Люцерис вытер лоб тыльной стороной ладони и кивнул. — Матушку ранили, — сказал он. — Но не убили. Какой-то бродяга пробрался в замок с кинжалом и приставил лезвие к её горлу. Это всего лишь царапина, не переживайте. Визерис, сидевший на краю каменной скамьи, вскинулся. Глаза его расширились, а пальцы вцепились в край сиденья. Эйгон, напротив, стоял неподвижно. Только желваки на скулах заходили ходуном, а костяшки пальцев, сжимавших рукоять деревянного меча, побелели. — Его накажут? — спросил он. — Этого ублюдка. Его ведь накажут? Люцерис пожал плечами и покрутил деревянный меч в руке, проверяя, не треснуло ли лезвие после последнего блока. — Вероятно, он это заслужил. Всё зависит от решения королевы. Визерис подал голос. — Будет справедливо, если его накажут. Нельзя просто так взять и приставить кинжал к горлу королевы. Если ему это сойдёт с рук, что будет дальше? Любой, кому не нравится власть, решит, что можно просто прийти с оружием. — Я хочу присутствовать на суде, — заявил он. — Хочу увидеть этого засранца, который покусился на жизнь нашей мамы. Люцерис опустил руку на голову брата, запустил пальцы в его серебряные волосы и мягко взъерошил их. Жест вышел ласковым. — Вам обоим лучше проведать королеву, — сказал он. — Она будет рада увидеть вас. Особенно после вчерашнего. Идите сейчас, не ждите вечера. Ей нужно знать, что вы рядом. Эйгон на мгновение замер, словно взвешивая что-то в уме, затем кивнул. Решимость в его глазах сменилась чем-то другим. Может быть, тревогой за мать, которую он старательно прятал за гневом. Визерис уже спрыгнул со скамьи и направился к воротам двора, волоча деревянный меч за собой по плитам. Эйгон двинулся следом, но на полпути обернулся. — Мы ведь ещё потренируемся? Люцерис кивнул. Мальчишка удовлетворился этим и побежал догонять младшего брата. Оставшись один, Люцерис подобрал брошенные мечи и отнёс их к стойке у стены. Солнце уже поднялось выше и начало пригревать плиты, высушивая росу.

***

Через несколько дней Эймонда привели в тронный зал. Двое гвардейцев вели его под руки, хотя он не сопротивлялся. Кандалы на запястьях и так не оставляли выбора. Ноги затекли от долгого сидения в камере, и каждый шаг отдавался тупой болью в коленях, но он заставлял себя идти ровно, не спотыкаясь, не опуская головы. Повязка на глазу натирала кожу, но он уже привык, а глаз всё ещё пульсировал от боли. Зал встретил его гулом. Десятки голосов, шорох одежд, скрип сапог по каменным плитам. Свет лился сквозь высокие витражные окна, расцвечивая пол разноцветными пятнами. Железный трон возвышался в дальнем конце зала, и на нём сидела Рейнира. Эймонд оглянулся, и его взгляд скользнул по лицам. Отпрыски Деймона и Рейниры стояли поодаль. В его мире мальчишки жили лишь благодаря милости Эйгона, запертые и отрезанные от внешнего мира в темнице. Здесь они были свободны, здоровы, обласканы властью. Потом взгляд перешёл на Джекейриса и Джоффри. Джекейрис смотрел на него в упор, и в этом взгляде клокотала ненависть, смешанная с презрением. Его губы были сжаты в тонкую линию, ноздри раздуты, плечи развёрнуты так, словно он в любую секунду готов был броситься вперёд. Джоффри, стоявший рядом с братом, глядел иначе — равнодушно, с примесью недоверия. Баэла держалась за локоть мужа и выглядела озадаченной, её светлые брови сошлись к переносице, а свободная рука лежала на округлившемся животе. Рейна осталась такой же спокойной с виду, но её глаза беспокойно разбегались по залу. Золотые плащи толкнули его в спину, и Эймонд шагнул к центру зала. Цепи лязгнули, эхо заметалось под сводами, и гул голосов на мгновение стих. Он заметил Алисенту. Она стояла у боковой колонны рядом с Джейсоном Ланнистером. Её лицо было бледным, руки сцеплены перед собой, и смотрела она на него с тем же ужасом, что и на пиру. Но теперь рядом с ней стоял ещё один человек — высокий, широкоплечий, с рыжеватыми волосами, отливавшими скорее блондом, и тёмно-карими глазами. Эймонд узнал его сразу. Внутри что-то сжалось в тугой, холодный ком. Тот самый парень, что выпроводил его, сказав, что Кристон Коль мёртв. Сомнительные догадки ударили наотмашь. Он стоял рядом с ней, и Алисента сжимала его руку, словно надеялась на защиту. А рядом с Алисентой стоял Джейсон Ланнистер. По обычаям было принято, чтобы родственники во время тех или иных приёмов стояли рядом. Неужели он — сын Алисенты? Значит, и новоиспечённая жена Рейны тоже? Иначе зачем ей стоять рядом с Ланнистерами?.. О Великие Боги. Страх смешался с неверием, и к горлу подкатила очередная тошнота. В его мире Алисента была его матерью. Здесь она смотрела на него чужими глазами, а рядом с ней стояли другие дети. Дети, которых она родила не от Визериса. Дети, которых Эймонд никогда не знал и не видел. Это неправильно! Это чудовищно неправильно, и мысль эту хотелось вырвать из головы, отбросить, уничтожить. Он перевёл взгляд на Деймона, стоявшего рядом с троном, и на Рейниру, сидевшую так, словно она была рождена для этого места. Её шея была замотана бинтами — воротник платья не мог полностью их скрыть. Эймонд горько усмехнулся этой показухе, давясь тошнотой. Это была всего лишь царапина, но Рейнира восседала на троне, демонстрируя свою власть и пытаясь «скрыть» нанесённый ей ущерб. В этот момент двери зала открылись снова, и вошли Веларионы. Корлис, опиравшийся на трость. Рейнис, прямая и суровая, с лицом, высеченным из камня. И Люцерис. «Люк». Шаги его были тихими, несмотря на крупное телосложение. Тяжёлые сапоги ступали по плитам почти беззвучно. Он прошёл вдоль стены и встал неподалёку от того места, где гвардейцы держали Эймонда. Эймонд почувствовал шлейф его запаха — мускусный, с нотками мёда и чего-то, что Эймонд не успел разобрать. Их взгляды встретились. Люцерис, в отличие от своих братьев, смотрел на Эймонда с жалостью и неуверенностью. Как это было в день, когда оспаривали права Люка, или когда он прибыл в Штормовой Предел как посол. Эти «невинные» глаза прожигали в нём дыру каждый раз, когда они сталкивались взглядами. Эймонд отвёл взгляд первым. Он всё ещё не мог принять того факта, что Люцерис жив. Что этот ублюдок повзрослел, раздался в плечах, покрылся щетиной и живёт спокойной жизнью со своей семьёй. Дышит и смотрит на Эймонда так, словно имеет на это право. Деймон вышел вперёд. Сегодня он выглядел иначе, чем в камере: держался прямее, выглядел собраннее, и в лице его снова проступило что-то от прежнего дракона. Он остановился в трёх шагах от пленника и заговорил громко, обращаясь не столько к Эймонду, сколько к залу: — Ты обвиняешься в покушении на жизнь королевы Рейниры Таргариен, Первой этого имени, законной правительницы Семи Королевств. Ты проник в замок под видом слуги, пронёс оружие на свадебный пир и приставил кинжал к горлу Её Величества, будучи посланником предателей. Твоя вина подтверждена свидетелями. Признаёшь ли ты это? Эймонд поднял голову. Цепи натянулись. — Я признаю, что приставил кинжал к горлу Рейниры, — произнёс он, и голос его, негромкий, разнёсся по залу отчётливо, как звон монеты, упавшей на камень. — Но я не признаю, что меня кто-то подослал. Я действовал один, и никто не стоял за моей спиной. По рядам лордов пробежал шёпот. Деймон прищурился. — Ты хочешь сказать, что никто не заплатил тебе? Не обещал убежища? Не снабдил оружием и ливреей? — Ливрею я украл. Кинжал купил на улице Стальных. Можете найти продавца и допросить его. Я делал это из чувства долга. — Долг? — Деймон выгнул бровь. — Перед кем? Эймонд промолчал. Что он мог ответить ему? Что хотел избавиться от единокровной сестры ради несуществующей в этом мире семьи? Деймон сделал ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную. — Ты тянешь время, мальчишка. Ты ходишь по кругу, повторяя одно и то же, надеясь, что мы устанем и отпустим тебя? Этого не будет. Ты ответишь за своё преступление, и чем дольше ты молчишь, тем тяжелее будет расплата. У нас есть способы развязать тебе язык. Ты знаешь это, — прошептал он, чтобы придворные не услышали угрозы. Эймонд вскинул голову. И тогда он громко произнёс, чеканя каждое слово: — Я требую, чтобы меня судили по праву крови. Я не безродный бродяга. Во мне течёт кровь Таргариенов. Зал ахнул, удивлённый то ли самим фактом, что в Эймонде течёт кровь Таргариенов, то ли тем, что бастард смеет заявлять о себе и просит судить его по праву крови. Шёпот лордов перерос в гул. Кто-то фыркнул, кто-то покачал головой, но большинство просто подались вперёд, боясь пропустить хоть слово. — Я сын Визериса Таргариена, Первого этого имени, — произнёс Эймонд, и тишина, наступившая вслед за этими словами, была оглушительной. — По крови. Рейнира замерла. Эймонд увидел, как пальцы шлюхи, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались, и костяшки побелели, точно выточенные из мрамора. Она медленно повернула голову и посмотрела на Деймона. Тот встретил её взгляд, и впервые за последнее время на его лице промелькнуло что-то похожее на растерянность. Он перевёл взгляд на Эймонда. Потом снова на жену и не сказал ничего. — Nyke daor morghūlilza ñuhys ānogār Targārien ñuhor ūndegon, — произнёс Эймонд. Его низкий и чистый голос на высоком валирийском разнёсся под сводами зала, и те из людей, кто знал валирийский, замерли. [Я не умру, пока в моих жилах течёт кровь Таргариенов.] Рейнира поднялась с кресла. Движение вышло плавным, но в нём чувствовалась сдерживаемая ярость, которая была страшнее любого крика. Она спустилась на одну ступень, остановилась, и её пурпурные глаза впились в Эймонда. — Skorkydoso ao valyrio ēdruta? [Откуда ты знаешь валирийский?] Эймонд встретил её взгляд, не дрогнув. — Ñuhi kepa ābra nyke ēdruta, biare. [Наш отец научил меня, частично.] Рейнира побледнела. Её губы дрогнули. — Daor drējī! Ñuhi kepās daor lenton basta. Se ao valyrio iā ēdruta gaomagon daor. [Не смей лгать! У моего отца не было бастарда. И уж тем более он не мог научить тебя валирийскому!] Эймонд склонил голову набок. Движение вышло почти небрежным, но в нём читался вызов. — Konīr skorkydoso, kostilus, ao gīmigon nyke valyrio ēdruta? Bastī valyrio sȳz iā ñuha jēdri gaomagon? Rūklon sȳz. Māzigon iā ñuhi kepās nyke ao hen ūndāzma sȳndror. [Тогда откуда, по-твоему, сестра, я знаю валирийский? Разве бастарды способны говорить на валирийском так свободно? Подумай хорошенько. Возможно, наш отец скрыл от тебя правду.] Слово «сестра», кажется, ударило под сводами зала, как хлыст. Эймонд никогда не желал называть Рейниру «сестрой». Шёпот лордов стал громче, и теперь в нём слышались не только удивление, но и паника. Практически никто не понимал до конца, о чём говорят эти двое, но все чувствовали, как накалился воздух. Рейнира сжала кулаки. Костяшки её стали белее мела. Эймонд перевёл дыхание и заговорил снова: — Я требую суда как человек королевской крови. Если я лгу — казните меня после расследования! Но прежде проверьте мои слова. Я не прошу признать меня сыном Визериса. Я прошу пощадить меня ради памяти покойного отца. Тишина, наступившая за этими словами, была густой, как вода. — Чёртов ублюдок, — произнёс Джекейрис. Джекейрис сделал шаг вперёд, собираясь приблизиться к Эймонду. Однако Люцерис рванулся с места достаточно быстро, чтобы оказаться рядом с братом в три шага и положить ладонь на его плечо. — Не надо, брат, — сказал он негромко. — Ты сделаешь только хуже. Джекейрис дёрнул плечом, но Люцерис не убрал руку. В этот момент вперёд выступил Корлис Веларион. Старый лорд Приливов, опираясь на трость, прошёл через расступившуюся толпу и остановился перед королевой. Его хрипловатый и размеренный голос разнёсся по залу: — Если этот парень лжёт, он не уйдёт от смерти. Но если в его словах есть хоть доля правды, поспешная казнь станет ошибкой, Ваше Величество. Покойный король не желал бы такой участи своему ребёнку. Слова эти упали в тишину, как камни в стоячую воду. Лорды зашептались громче, и в их голосах теперь слышались не только возбуждение, но и растерянность. Никто не ожидал, что лорд Корлис, всегда стоявший на стороне королевы, заговорит в защиту обвиняемого. Джекейрис повернулся к нему. На лице его читалась смесь ярости и недоверия. — С каких пор бастардов судят как законных детей? — произнёс он. — Он преступник, покусившийся на жизнь королевы, а вы говорите о поспешной ошибке, лорд Корлис? Взгляды всех присутствующих обратились к Джекейрису. Эймонд заметил, как Баэла, стоявшая в тени колонны, посмотрела на мужа с сомнением, а Люцерис с непониманием и осуждением, словно его только что ударили ниже пояса, а он сам этого не осознал. Эймонд не сдержал смешка. Он посмотрел на племянника, а точнее — на его тёмные волосы, карие глаза, курносый профиль Стронгов, и не произнёс ни слова. Но взгляд его сказал всё. «Ты называешь меня бастардом? Ты?» Тот, словно понял это, отвёл взгляд. Кадык на его горле дёрнулся, губы побелели. Корлис кашлянул. Звук вышел сухим, старческим, но достаточно громким, чтобы разбить тишину. — Мой принц... — начал он. — Достаточно! Голос Рейниры перекрыл всё. Она всё ещё стояла на возвышении, выпрямившись, и глаза её метали молнии, сдерживая слёзы. Корона на её голове больше не казалась украшением. — Его слова будут проверены... До окончания расследования он останется под стражей. Каждое слово давалось ей тяжело. Эймонд видел это по тому, как вздрагивали жилки на её висках, как подрагивали губы и как пальцы всё ещё были сжаты в кулаки. Она не верила Эймонду, но и не могла проигнорировать то, что он сказал. Деймон выступил вперёд и обвёл зал холодным взглядом. — Заседание окончено. Всем покинуть зал. Люди неохотно начали расходиться, и их шепчущие голоса постепенно стихали. — Сопроводите его в верхнюю часть тюремных камер. Не спускать с него глаз, — бросил Деймон стражам. Те кивнули, и Эймонда повели к боковой двери. Напоследок Эймонд невольно обернулся. Люцерис проводил его взглядом, и от этого было невыносимо тошно. Двери захлопнулись за спиной, когда Эймонда вывели. Коридор встретил его сыростью и холодом, но он почти не замечал этого. В висках стучало, сердце колотилось где-то у горла, но на губах его играла тень удовлетворения. Он сделал то, что должен был. Купил себе время, а остальное покажет суд.