Нулевая реальность.

Вечерний рынок Королевской Гавани становится гораздо шумнее, чем днём. Пока над крышами домов ещё висела лёгкая дымка тумана, а влажный после дождя воздух смешивался с запахом соли, копчёной рыбы и свежего хлеба, торговцы уже раскладывали товар, спорили из-за лучших мест и громко зазывали прохожих, словно каждый из них пытался перекричать остальных. Эймонд ненавидел подобные места. Здесь всегда было шумно, порой тесно, а слишком большое количество смешанных запахов вызывало тошноту. Люди постоянно касались друг друга локтями, торговались и жили настолько обыкновенной жизнью, что это вызывало у него физическое раздражение. Когда-то ему достаточно было появиться на улице в цветах дома Таргариенов, чтобы толпа сама расступалась. Теперь же его несколько раз бесцеремонно толкнули плечом, какой-то мальчишка едва не наступил на сапог, а старуха с корзиной овощей даже не подняла головы, когда облила его водой. Эймонд машинально коснулся небольшого мешочка с монетами, спрятанного под плащом. Золота оставалось совсем немного. Достаточно, чтобы ещё какое-то время платить за тесную комнату в борделе и скудную еду. Приобрести вещи из хорошей ткани, привезённой из Волантиса, не получится, но хотя бы что-то купить можно. Ему было невыносимо ходить в одной и той же одежде уже пол-луны. Ткань пропиталась его запахом, потом и не только им. Эймонду приходилось ополаскивать тело в озёрах, находившихся недалеко от города, а затем снова надевать грязную одежду. Даже попытки её застирать казались жалкими, ибо он всё равно ощущал слабый запах собственных феромонов и въевшейся грязи. Денег было крайне мало, чтобы тратить их так безрассудно, но если всё сложится удачно, они ему больше не понадобятся. Если его убьют раньше или он не сможет попасть в замок, дело будет обстоять гораздо хуже: ему придётся каким-то образом выживать, пока он не убьёт единокровную сестру. Первым делом его внимание привлекла лавка портного. Под навесом висели рубахи, плащи, куртки и простые дорожные камзолы, аккуратно развешанные по цветам. Ткани были далеко не лучшего качества, однако после нескольких дней в одежде, пропитанной потом и запахом дешёвого эля, они казались чуть ли не роскошными. Хозяин лавки, полный мужчина с седой бородой, сразу заметил заинтересованный взгляд покупателя. — Господин ищет что-нибудь особенное? — спросил он, пытаясь привлечь внимание. Эймонд ничего не ответил, молча подойдя ближе. Пальцы коснулись серого дорожного плаща. Грубая шерсть, тяжёлая, но достаточно практичная. Такую не жалко испачкать кровью. Он сразу отпустил ткань. Рядом висел тёмно-зелёный дублет, который напомнил ему о доме. Алисента, сколько себя Эймонд помнил, всегда носила зелёный цвет и предпочитала, чтобы её дети тоже одевались в него. Эймонду не всегда удавалось носить одежду в цветах своего дома после раскрытия вторичного пола, поэтому он предпочитал чёрные вещи, которые ничем не привлекали внимания. Не то чтобы зелёный казался ему ярким, но и неприметным он не был. В знак преданности семье Эймонд носил небольшие зелёные детали: ножен для кинжала, ленту для волос или что-нибудь ещё. Матушка никогда не возражала против этого, но ясно дала понять, что не желает видеть сочетание чёрного с красным. Впрочем, Эймонд и сам не хотел подобного из-за ассоциаций с «чёрными». Чуть дальше висела светлая и чистая льняная рубаха. Она совершенно не подходила человеку, который должен раствориться среди слуг и стражников. Наконец взгляд остановился на простом чёрном камзоле без вышивки. Материал оказался неожиданно плотным: он не выглядел дешёвым, но и внимания не привлекал. Именно таким, каким должен быть. Эймонд медленно провёл ладонью по ткани, от которой исходил лишь запах льна и свежего мыла. Он вдруг поймал себя на мысли, что впервые за несколько дней думает не только о Рейнире, не о замке и не о собственном положении, а всего лишь об одежде, о том, насколько отвратительно чувствовать на себе чужую грязь. Он никогда раньше не задумывался о подобных мелочах. Во дворце купцы каждую луну приносили новые вещи. Они всегда были идеально выглажены — это воспринималось как нечто естественное. Теперь же возможность надеть простую свежую рубаху казалась почти роскошью. — Хорошее качество, — неожиданно произнёс он. — Благодарю, — улыбнулся старик. — Желаете приобрести? Стоит недорого, правда, всего два серебряных оленя! Эймонд коротко кивнул и молча отсчитал серебро. Он переоделся прямо за ширмой, оставив старую одежду лежать на полу. Когда он посмотрел на неё в последний раз, ему показалось, что вместе с ней он сбрасывает ещё одну часть своей прошлой жизни. Больше никакого борделя, крохотной комнатушки и сырости. Всё осталось там. В прошлом. По крайней мере, он на это надеялся. Следующей остановкой стала оружейная улица. Здесь шум был другим, не таким беспорядочным. Размеренные удары молотов по наковальням смешивались с шипением раскалённого металла, а запах угля перебивал ароматы рынка. Эймонд невольно замедлил шаг. За прилавками висели мечи, копья, топоры и десятки кинжалов. Некоторые были богато украшены серебром, другие выглядели настолько вычурно, что казались скорее украшением для лордов, чем настоящим оружием. Он прошёл мимо них, даже не задержав взгляда. Благо за самым дальним прилавком лежали простые ножи. Без драгоценных камней, без гравировок и лишних деталей. Он взял один из них. К удивлению Эймонда, кинжал был почти неощутим в руках. Второй оказался тяжёлым, неудобным и плохо ложился в ладонь. Третий привлёк внимание сразу — узким лезвием и тёмной рукоятью из орехового дерева с небольшой гардой. Он несколько раз провернул кинжал в руке. Движение получилось естественным и родным. Как давно Эймонд не держал оружие в руках. Пальцы уверенно легли на рукоять, не желая отпускать её. Он медленно провёл большим пальцем вдоль холодной стали. Торговец, худощавый мужчина с быстрыми глазами, сразу заметил его взгляд и оживился. — Вижу, господин разбирается в хорошем оружии. Этот кинжал — редкость, настоящая валирийская сталь. Мои люди добыли и перековали его по старым валирийским меркам. Лучшие мастера, прекрасное литьё. Всего семь серебряных оленей. Последние слова он произнёс с такой уверенностью, будто только что предложил не оружие, а часть легенды времён Эйгона Завоевателя. Эймонд коротко усмехнулся. Смех вышел тихим, почти ленивым, но в нём не было ни капли веселья. — Что смешного? — нахмурился мужчина. — Мошенник, — спокойно произнёс он. Торговец моргнул. — Что? Эймонд чуть повернул клинок в руке, так что сталь поймала свет и на мгновение блеснула тусклым серым отблеском. — Не смей мне врать. Будь это валирийская сталь, я бы понял это сразу. Даже слепой ощутил бы разницу. Голос оставался ровным, но в нём появилась тяжесть, от которой торговец инстинктивно отступил на полшага. Эймонд на мгновение замолчал, словно вспоминая. Перед глазами всплыли старые клинки. Блэкфайр и Тёмная Сестра. Легенды дома Таргариенов, пережившие эпохи и войны, мечи, которые не просто убивали, а будто утверждали право владельца на мир вокруг него. Они были продолжением воли драконьей крови, и каждый удар ими ощущался как приговор, вынесенный самой историей. В отличие от них этот кинжал был… пустым. Хорошо сделанным, но без той глубины, которая отличает реликвию от простого инструмента. Он снова посмотрел на торговца. — Это не валирийская сталь. Это обычная сталь, неплохая, но дешёвая. И ты не стал бы продавать настоящую ценную вещь за семь серебряных оленей. Даже ты не настолько глуп. Торговец вспыхнул. — Почём тебе знать! Говорю, это валирийская сталь! Не нравится — не бери! Всё равно омеги не разбираются в оружии! Последние слова прозвучали слишком громко, привлекая взгляды с соседних рядов. В следующий миг Эймонд схватил торговца за ворот так резко, что тот едва не потерял равновесие. Лицо мужчины оказалось слишком близко. — Такие омеги, как я, куда лучше тебя разбираются в оружии. И уж точно не врут людям, глядя им в глаза. Он слегка наклонил голову, прижимая торговца ближе, так что тот почувствовал холод металла у своего горла. Кинжал двигался медленно. — Не пытайся меня обмануть. Продай мне его за три серебряных оленя, пока я милосерден. Торговец сглотнул, губы его дрогнули. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь слабый звук. Эймонд держал кинжал ровно и уверенно, так, как держат оружие те, кто слишком хорошо знает его цену. Наконец торговец коротко кивнул, пытаясь отступить. Эймонд отпустил его так же резко, как схватил, и, не отводя взгляда, бросил на прилавок три серебряные монеты. Кинжал он забрал сразу же. Просто развернулся и пошёл дальше по рынку, чувствуя, как под одеждой холод нового клинка ложится ровно и правильно — как нечто временное, но необходимое, пока настоящий мир ещё не вернулся на своё место.

***

Эймонд бежал. Под ногами гулко отзывался холодный камень Красного замка, а длинный плащ цеплялся за повороты и выступы стен, будто сам дворец пытался удержать его и не позволить сделать ещё один шаг. Он не чувствовал усталости, не ощущал тяжести собственного тела и не понимал, от чего именно убегает, однако внутри росло отчаянное желание добраться до конца этого бесконечного пути. Дом. Он вернулся домой. Эта мысль была единственной, за которую цеплялось сознание. Коридоры были знакомы ему до последней трещины в камне. Здесь он провёл свою жизнь после Танца Дракона, знал каждый поворот и каждую лестницу. Эймонд свернул направо, поднимаясь по лестнице. Свечи, закреплённые в тяжёлых железных подсвечниках, загорались одна за другой, освещая ему путь дрожащим золотым пламенем. Стоило пройти мимо, как огонь мгновенно гас, и вскоре позади него оставалась лишь вязкая темнота, пожиравшая весь коридор. Ветер гулял по галереям, принося запах холодного воска и мокрого камня. Он пробирался под одежду, касался волос, проходил по шее ледяными пальцами, заставляя ускорять шаг. Коридор всё не заканчивался. Эймонд уже почти перестал различать собственное дыхание среди бесконечного шума ветра, когда впереди наконец появился свет. Яркий, будто сама луна спустилась в замок и заняла одну из комнат. Он почти бросился туда. Подрагивающие от холода пальцы коснулись ручки тяжёлой двери. Она открылась без единого звука. Эймонд сделал шаг и сразу понял, что больше не может двигаться. Каждая мышца словно перестала принадлежать ему. Из его груди вырвался хрип, стоило лишь попытаться что-то сказать. Посреди комнаты стояла широкая кровать. Лунный свет ложился на белые простыни, превращая их в серебро. На краю сидела Алис. Её тёмные волосы свободно спадали на плечи, а лицо было таким же, каким он видел его в последний вечер. Только теперь она смотрела прямо перед собой. И тогда Эймонд заметил ещё одного человека. Самого себя. Он лежал на кровати, только что пробудившийся, сонный и непривычно расслабленный для самого Эймонда. Было странно видеть собственное лицо со стороны. Он не сводил глаз с Алис. Эймонд увидел, как тот пытается пошевелиться, сделать хоть что-нибудь, чтобы скинуть её с себя, но все попытки оказались бесполезными. Затем её рука медленно скользнула по бедру. Она уверенно вытащила кинжал. Эймонд, стоявший в дверях, хотел закричать. Хотел броситься вперёд и оттащить эту суку от самого себя. Хотел хотя бы предупредить. Когда он собрал всю свою волю, было уже поздно. В следующее мгновение лезвие без всякого сопротивления вошло прямо в грудь, вырвав у его двойника хриплый вдох. Эймонд почувствовал, как холодная сталь проходит сквозь собственную плоть. Как сердце болезненно сжимается, а дышать становится всё тяжелее. Он судорожно схватился за грудь, пальцы впились в ткань одежды. Ноги перестали держать, и он рухнул на пол. Боль снова разливалась по рёбрам, поднималась к горлу и не позволяла сделать вдох. Перед глазами всё плыло, но он продолжал смотреть, как содрогается его собственное тело. Последним, что увидел Эймонд перед тем, как закрыть глаза, было собственное безжизненное лицо и окровавленная ладонь Алис, медленно опускавшаяся на его веки.

***

Эймонд вскочил раньше, чем понял, что проснулся. Пот заливал лицо, стекал по вискам, собирался в ямке над ключицей, пропитывал смятую подушку запахом соли и страха. Эймонд сел. Резко, словно тело вспоминало, что ещё способно двигаться. Грудь горела. Он прижал ладонь к груди, где фантомное лезвие всё ещё сидело в плоти, раскалённое добела. Никакой раны и ни капли крови. Только память тела, от которой не избавиться даже молитвами перед Богами. Пальцы, скрюченные и побелевшие в костяшках, вдавились в кожу, проверяя: цела ли кость? Не разошлась ли плоть под невидимым швом? За окном, затянутым мутной слюдой, разливался серый, невыразительный свет. Уже рассвело. Значит, он провалялся в этом кошмаре дольше, чем позволяло это шумное место, наполненное голосами посетителей. Эймонд перевёл взгляд на кинжал, оставленный на грубо сколоченном столике у изголовья. Он поднялся, а простыня соскользнула на пол. Всё его сознание сжалось вокруг одной мысли — избавиться от единокровной сестры. Эта мысль даже будоражила кровь. Сестра и её падчерица, девчонка, которую прочат в жёны дочери Ланнистера, чтобы скрепить союз «чёрных» золотом Утёса. Пускай Рейна и не была его главной целью, но она являлась отпрыском Деймона, оставшимся в живых лишь благодаря трусости и бегству. Он медленно провёл пальцем вдоль лезвия, не касаясь острия, но ощущая исходящий от металла холод. Поверхность клинка оставила на подушечке пальца едва уловимый след. Теперь оставалось главное: слиться с прислугой замка. Проникнуть в него не воином, не принцем крови, а тенью. Тем, на кого не оборачиваются стражники, когда он проходит с кувшином вина. Тем, кто вытирает лужи на пиршественных столах. Тем, чьё лицо стирается из памяти раньше, чем он успевает выйти из комнаты. Он мысленно перебирал этот план уже несколько дней. Праздник в честь торжества Рейны и Ланнистера — событие шумное, многолюдное, пропитанное вином и тщеславием. Слуг сгонят со всего города: поваров, музыкантов, мальчишек, раздувающих меха на кухне. Толпа, в которой всегда на десяток лиц больше, чем значится в списках. Достаточно украсть чью-то ливрею, перехватить поднос с закусками, опустить голову — и ты уже часть интерьера. Эймонд повернулся к окну. До заката ещё оставалось время. Он не собирался тратить его на молитвы или поиски других вариантов плана. Нужно было проникнуть в конюшню, где держали обозных лошадей замка, выждать момент, перехватить одного из конюхов в переулке и забрать его ливрею. А дальше — коридоры для слуг. Чёрные ходы, известные ему с детства, которыми когда-то Эйгон сбегал в бордели и показывал путь младшему брату на случай, если Эймонд когда-нибудь решит воспользоваться той же дорогой. Он поднял кинжал и взвесил его в руке. Тяжесть была приятной, успокаивающей. Он с нетерпением ждал вечера. Холодная сталь поразит Королеву Бастардов раньше, чем кто-либо успеет опомниться.

***

В покоях, отведённых лорду Приливов в крыле для высоких гостей, горел всего один канделябр. Пламя свечей освещало в полумраке резные панели стен и тяжёлый гобелен с морским змеем, но не могло разогнать плотную, почти осязаемую тень, сгустившуюся в углах. Корлис Веларион сидел в кресле с высокой спинкой, положив обе ладони на набалдашник трости. Пальцы его, узловатые и покрытые старческими пятнами, напоминали руки прошлого короля. Он выглядел плохо. Не просто уставшим после морского перехода, не измождённым долгой дорогой, а тронутым той неумолимой печатью времени, которая медленно вытягивает из человека жизнь. Кожа на скулах истончилась и обтянула кости, придавая лицу сходство с посмертной маской. Глаза, сохранившие былую остроту, глубоко запали в глазницы, а веки покраснели и припухли, свидетельствуя о бессонных ночах. Когда он дышал, в груди едва слышно посвистывало и хрипело. Люцерис стоял у окна, скрестив руки на груди. Он смотрел не на Корлиса, а на гавань, освещённую лунным светом. Корабли у причалов покачивались на тёмной воде, и где-то там, за горизонтом, лежал Дрифтмарк. Остров, который однажды станет его. Не по праву крови, а по воле этого старика и Визериса. Это осознание росло в нём долгие четыре года, пока он служил под началом Корлиса, учился управлять кораблями, решать споры рыбаков, читать карты приливов и вычислять оптимальный курс по звёздам. Но именно сейчас, в этом душном полумраке, оно обрело новую, пугающую телесность. Корлис умрёт. Не завтра, не через седмицу, но достаточно скоро, чтобы Люцерис чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, словно морской песок. За последние годы он сильно сблизился с ним, и мысль о потере такого близкого человека была невыносимой. Корлис чах с каждым днём. — Смотришь на корабли, — произнёс Корлис. Голос его, некогда способный перекрывать рёв шторма, теперь звучал глухо и с хрипотцой, словно внутри что-то сломалось и так и не срослось. — Хорошая привычка для лорда Приливов. Люцерис обернулся и натянул улыбку. Движение вышло резковатым — сказались годы тренировок с мечом и въевшаяся в мышцы готовность к немедленному действию. Он шагнул к столу, за которым сидел Корлис, и опустился на стул напротив. Сел прямо, не откидываясь на спинку. Плечи, раздавшиеся вширь за последние годы, оставались напряжёнными. — Я слушаю, лорд Корлис. Старик чуть повёл головой. Жест, в котором читалась попытка улыбнуться, так и не добрался до губ. — Без титулов, Люк. Завтра на торжестве Рейны и Ланнистера мы изобразим весь этот маскарад: поклоны, пустые любезности и фальшивые улыбки. Сейчас здесь только ты и я. Люцерис промолчал. Он научился молчать рядом с Корлисом, когда это требовалось. В Дрифтмарке старый моряк учил его главному: прежде чем отдать приказ, выслушай море. Прежде чем ответить человеку, выслушай тишину между его словами. Впрочем, Люцерис до сих пор не всегда понимал смысл подобных наставлений. Корлис отставил кубок. Дно его стукнуло о столешницу с глухим, окончательным звуком. Он вытер подбородок тыльной стороной ладони, и этот по-стариковски небрежный жест вдруг обнажил его возраст сильнее, чем трость или воспалённые глаза. Люцерис заметил, как сухая кожа на руке собралась складками, точно пергамент, который слишком часто сворачивали и разворачивали. — Теперь о том, что нельзя откладывать, — произнёс Корлис, и голос его сменил тональность. Исчезла хрипотца. Исчезла старческая слабость. — Есть дела, которые не дождутся ни твоего утверждения в замке, ни моего морского погребения. Он поставил трость между колен и опёрся на неё обеими руками, подавшись вперёд. Пламя свечей отразилось в его зрачках двумя крошечными дрожащими точками. — Первое. Контрабанда у Змеиного Мыса. Люцерис чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. Лицо его оставалось неподвижным, но пальцы правой руки, лежавшей на столе, согнулись и принялись выстукивать беззвучный ритм по дереву. Старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда он ещё оруженосцем запоминал приказы. — Масштабы растут, — продолжал Корлис. — Мои таможенные чиновники сообщают, что за последние две луны через бухту у Змеиного Мыса прошло не меньше четырёх неучтённых грузов. Ткани из Волантиса, пряности, два ящика с артефактами неизвестного происхождения. Непонятно, куда всё это уходит. Мои люди не успели проследить. Человек, который вёл наблюдение, исчез. Просто не вернулся в порт последнюю четверть назад. Корлис сделал паузу, давая Люцерису время осмыслить услышанное. Старый моряк знал: его наследник не из тех, кто задаёт вопросы сразу. Сначала он прокрутит информацию в голове, разложит по полочкам и только потом произнесёт ровно столько слов, сколько потребуется. — Контрабандисты осмелели, — наконец произнёс Люцерис, слегка приподняв уголки губ. — Если они пошли на устранение свидетеля, значит, чувствуют безнаказанность. Или покровительство. — Именно, — Корлис кивнул. — Покровительство. Либо среди моих капитанов завелась гниль, либо кто-то из местных землевладельцев крышует этот промысел. Проверить нужно всех, но аккуратно. Если начнёшь с допросов — спугнёшь, а если промедлишь — следующий груз уйдёт уже через полнолуние. — Значит, у меня меньше трёх седмиц, — подытожил Люцерис. — Меньше, — подтвердил Корлис. — Дорога до Дрифтмарка займёт время. Как только прибудешь, немедленно отправляйся к бухте. Нужно доверенное лицо. У тебя есть такое? Люцерис задумался. Он вспомнил Дейвона — немолодого боцмана с «Морского Змея», который учил его вязать узлы ещё в первый год службы. Суровый, молчаливый, преданный лично Корлису и, как подозревал Люцерис, перенёсший эту преданность и на него. Дейвон знал побережье Дрифтмарка как свои пять пальцев: каждую бухту, каждый грот, каждую тропу контрабандистов. — Дейвон, — сказал Люцерис. — Боцман. Он справится. Корлис едва заметно приподнял бровь, и в этом скупом движении мелькнуло одобрение. — Хороший выбор. Он стар, но язык за зубами держать умеет. Он помедлил, собираясь с мыслями. Свеча в канделябре затрещала, выбросила сноп искр и зашипела, оплавляя воск. Корлис проводил её взглядом, и на миг его лицо исказила та особая гримаса, какая появляется у очень старых людей, когда они понимают, что времени осталось меньше, чем воска в подсвечнике. — Второе, — произнёс он. — Шахты. Люцерис нахмурился. Шахты Дрифтмарка были старыми, истощёнными десятилетиями добычи. Они никогда не становились предметом особых забот, лишь давали ровно столько олова и меди, чтобы поддерживать кузницы острова и выплачивать скромную долю в казну. — Обвал в Восточном штреке случился несколько дней назад, — сообщил Корлис. — Трое погибших. Шахтёры отказываются спускаться, пока не проведут полную проверку креплений. Управляющий прислал ворона и просит денег на ремонт и людей для расчистки завала. Деньги я ещё могу выделить, но... Он не договорил, закашлявшись и прижав кулак к груди. Люцерис подался вперёд, но Корлис остановил его коротким, резким жестом: «не надо». — Но вопрос не в деньгах, — продолжил он, отдышавшись. — Вопрос в том, что под Восточным штреком, согласно старым картам, проходит водоносный слой. Если обвал его повредил, воду уже не остановить. Штрек затопит, а за ним и Западный, и Северный. Вся шахта встанет на месяцы, а то и навсегда. Люди останутся без работы. Ты должен приехать туда лично. Не слушай управляющего — слушай старшего шахтёра, который знает породу. И спустись сам, если потребуется. Люцерис молча кивнул. Он представил эту шахту, пахнущую мокрым камнем и рудничным газом. Представил людей, которые смотрят на него и ждут, что молодой лорд решит их судьбу. Он никогда не спускался в шахты и никогда не держал в руках шахтёрскую кирку. Но Корлис смотрел на него так, словно это не имело никакого значения. Словно право принимать такие решения даётся не опытом, а готовностью взять на себя последствия. — Третье, — Корлис произнёс это слово почти беззвучно, одними губами, но Люцерис услышал. — Последнее. И самое срочное. Старик выпрямился настолько, насколько мог, и стало видно, что это даётся ему тяжело. Теперь голос Корлиса начал сдавать. Старик замолчал и прикрыл глаза. На лбу его выступила испарина, и Люцерис, не раздумывая, потянулся к кувшину с водой. Наполнил кубок. Поставил перед дедом. Корлис открыл глаза, посмотрел на кубок так, словно тот был величайшей драгоценностью, но не стал пить. — Третье, — произнёс он почти шёпотом, — самое сложное. Это наследие. Люцерис замер. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал с того самого дня, как ступил на палубу корабля, увозившего его в Дрифтмарк. И всё же какая-то часть его, маленькая и трусливая, надеялась, что этот момент отодвинется ещё на год, ещё на седмицу, ещё на один закат над Приливным Замком, где они с Корлисом сидят молча и смотрят на море, где ничего не нужно говорить. — После моей смерти, — сказал Корлис ровно, почти без интонаций, словно читая заученный текст, — В Дрифтмарке найдутся те, кто поставит под сомнение твоё право. Здесь Королева подтвердит его своим указом, но там, на острове, среди торговцев и моряков, ты останешься недостойным, Люк. Они сочтут Рейну и её детей более достойными моего трона. Ты останешься для них недостойным, сколько бы бумаг я ни подписал. Люцерис ощутил, как что-то внутри сжалось в горячий, плотный ком. Он отвёл взгляд и попытался проглотить его. Лицо его оставалось спокойным — только желваки на скулах ходили ходуном, а ноздри раздулись чуть шире, вбирая воздух. — Я знаю, — произнёс он. Голос его был ниже и глубже обычного. — Женись, Люк, — Корлис улыбнулся, и это движение вместило в себя целую жизнь. — Ты женишься на красивой и плодовитой омеге, заведёшь детишек, и никто не станет смещать тебя. Я хочу увидеть своих правнуков раньше, чем окажусь в море. Он поднял кубок, тот самый, что Люцерис наполнил для него, и наконец отпил глоток. Рука дрогнула, вода пролилась на подбородок, но Корлис не обратил на это внимания. Он долго, изучающе смотрел на Люцериса, и в этом взгляде было что-то похожее на гордость, смешанную с тоской. — Я помню тебя оруженосцем — тощим, дерзким, с вечно разбитыми костяшками. Я полагал, что ты станешь омегой, а теперь передо мной сидит наследник Дрифтмарка. Мой наследник. И я оставляю тебе не просто остров и корабли. Я оставляю тебе людей, которые будут проверять тебя на прочность каждый день. Люцерис молчал. Ожидание утраты было тяжёлым. Но теперь к нему примешалось что-то ещё. Ответственность. Та самая, что превращает мальчиков в мужчин, а бастардов — в лордов. Он не знал, готов ли к этому. Никто никогда не знает, пока не придёт время. Однако Корлис смотрел на него и верил. Эта вера была последним даром, который старый моряк мог ему передать. Глаза чуть намокли, и Люцерис поспешил отвести взгляд, чтобы не позволить лорду Приливов посмеяться над ним. — О Боги. Ты можешь не говорить о таком? — произнёс Люцерис. — Я женюсь точно не в этой жизни, так что не спеши умирать. — он усмехнулся, намеренно дразня старика. — Сопляк! Свеча в канделябре дёрнулась и погасла, оставив их вдвоём в сгущающейся тьме, пахнущей морем и неумолимым временем. Люцерис продолжал посмеиваться, дразнить лорда и обсуждать всё, что только приходило в голову, пока тот наконец не начал тихо похрапывать во сне.

***

Днями ранее.

Сады Красного Замка в этот день казались особенно воодушевляющими. Полуденное солнце, пробиваясь сквозь кроны старых дубов, рассыпалось по гравиевым дорожкам золотой мозаикой, а воздух, напоённый ароматом поздних роз и влажной земли, казался сладким, как ликёр, который подают только в самых богатых домах Ланниспорта. Где-то за живой изгородью из самшита чирикали птицы, и их щебет смешивался с далёким шумом прибоя, волны которого бились о скалы под стенами замка. Рейна стояла у кованой арки, увитой плющом, и ждала. Она не мерила дорожку шагами. Напротив, просто стояла, выпрямив спину, сложив руки перед собой, как учила септа в Дрифтмарке. Солнце играло в её серебристо-белых волосах, убранных в высокую причёску, и зажигало в пурпурных глазах тёплые искры. Платье из бледно-лилового шёлка мягко облегало фигуру, а лёгкий ветер с залива трогал подол, заставляя ткань колыхаться, точно воду в лагуне. За её спиной, в тени старого дуба, расположились на скамье Баэла и Джекейрис. Баэла, на четвёртой луне беременности, сидела, откинувшись на спинку, и рассеянно поглаживала округлившийся живот. Её коротко остриженные волосы, такие непохожие на изысканную причёску сестры, торчали в стороны, и солнечные блики путались в них, словно в птичьем гнезде. Джекейрис сидел рядом, чуть подавшись вперёд, и говорил ей что-то негромко, время от времени касаясь её плеча. Но Рейна их почти не слышала. Всё её существо сосредоточилось на арке, повороте дорожки и звуке шагов, которые она узнала бы из тысячи. Тайрелла появилась из-за живой изгороди в сопровождении всего одного стражника — сира Алана, рыцаря в алом плаще поверх доспехов, который держался на почтительном расстоянии. Она шла по гравиевой дорожке лёгкой, чуть усталой походкой, и солнце, пробившись сквозь листву, зажгло в её волосах то самое старое золото, которое Рейна запомнила с первой встречи. Она была одна. Без отца и матери — только сир Алан, застывший у входа в сад и деликатно отвернувшийся к морю. Рейна отметила это краем сознания и почувствовала, как внутри разливается тепло: значит, родители Тайреллы остались отдыхать после долгой дороги. Леди Алисента, о чьей доброте и лёгкости нрава Тайрелла рассказывала в письмах с неизменной нежностью, вероятно, сейчас отсыпалась в отведённых покоях после долгого пути от Утёса. Лорд Джейсон, должно быть, проверял, в порядке ли их багаж. А Серелла, младшая сестра, наверняка убежала исследовать замок, едва переступив его порог, и, скорее всего, уже увела Тибольта играть во двор. Тайрелла была невысокой, ниже Рейны почти на голову, но сложена с той естественной соразмерностью, которая заставляет оборачиваться даже в толпе. Дорожное платье из тёмно-синего бархата, слегка помятое после долгого пути, мягкими складками облегало её фигуру. — Рейна, — с нежностью произнесла Тайрелла, остановившись в нескольких шагах. — Тайрелла, — ответила она, и формальное обращение растаяло само собой, оставив только имя. Только её имя, которое Рейна повторяла шёпотом перед сном все эти месяцы. — Позволь прогуляться по саду в сопровождении Джекейриса и Баэлы. Мы подумали, что прогулка поможет тебе развеять дорожную усталость. Баэла уже поднялась со скамьи, и Джекейрис поддержал её под локоть. Она приблизилась быстрым, энергичным шагом, совершенно не вязавшимся с её положением, и широко улыбнулась Тайрелле. — Добро пожаловать, леди Тайрелла. Сестра говорила о тебе без конца, — заявила она, игнорируя укоризненный взгляд Джекейриса. — Баэла, — произнёс он с мягким укором, но в уголках его губ уже пряталась улыбка. Тайрелла переводила взгляд с одного на другую, и в её карих глазах читалось облегчение, какое испытывает человек, ожидавший холодной церемонности, а встретивший тепло. — Моя матушка говорила, что в Королевской Гавани меня встретят с почестями, — произнесла она, и в голосе её зазвенела сдерживаемая улыбка. — Но не предупреждала, что почести будут такими... родными. — Леди Алисента, — одобрительно отозвалась Баэла. — Судя по всему, она сейчас навещает Королеву. Оставь почести для тронного зала. Здесь только мы. Они медленно двинулись по гравиевой дорожке в глубину сада. Баэла шла слева от Тайреллы и, оживлённо жестикулируя, рассказывала о том, как сама впервые оказалась в замке. — Я тогда упала в фонтан, — сообщила она с той особой гордостью, с какой обычно говорят о славных подвигах. — Прямо в платье. Джекейрис пытался меня вытащить и поскользнулся на мраморе. Это было великолепно. Джекейрис, шедший рядом с женой, кашлянул в кулак, но опровергать не стал. Рейна слушала молча, отмечая про себя, как Тайрелла реагирует: как приподнимаются уголки её губ, как она наклоняет голову к рассказчице, как изредка бросает короткие, быстрые взгляды в сторону своей будущей жены. Они обогнули старый фонтан с каменными дельфинами, из чьих ртов лилась вода, и вышли к увитой розами беседке. Здесь Тайрелла наконец заговорила сама. Она рассказывала о долгой дороге от Утёса Кастерли и о том, как у Золотого Зуба их застал дождь и пришлось три дня пережидать непогоду на постоялом дворе, где подушки были набиты соломой, а хозяин держал ручного ворона, выкрикивая непристойности. О том, как её младшая сестра Серелла, едва они добрались до Королевской Гавани, немедленно потребовала показать ей порт, потому что никогда не видела такого количества кораблей. О том, как матушка — леди Алисента — всю дорогу развлекала их историями из собственной юности с Королевой. — Серелла принесла в часовню лягушку, — говорила Тайрелла, и в её голосе звенела та особая нежность, которая появляется, когда говорят о любимых близких. — Септа заставила её переписывать «Семиконечную звезду» от начала до конца. Баэла расхохоталась, запрокинув голову. — А отец, — продолжала Тайрелла, — всю дорогу рассказывал о золотых шахтах. Я теперь знаю о добыче руды больше, чем иные управляющие. Он даже однажды заснул в седле — прямо на ходу. — Мой дед рассказывал о кораблях, — подхватила Баэла. — Часами. Я выучила названия всех снастей, хотя в море была всего пару раз. Разговор плавно перетёк к обсуждению дорожных тягот: разбитых колёс, грязных постоялых дворов, скрипучих сёдел и ночёвок под открытым небом, когда до ближайшей деревни оказывалось дальше, чем обещал проводник. Тайрелла говорила немного, но каждое её слово было к месту, и Рейна ловила себя на том, что слушает не столько содержание, сколько сам голос — его тембр, ритм и теплоту. А потом случилось то, за что Рейна мысленно возблагодарила сестру до конца своих дней. Баэла вдруг остановилась и прижала ладонь к животу. Лицо её на мгновение исказила гримаса — не боли, конечно, а неожиданности. — Она толкается, — сказала она с благоговейным удивлением. — Прямо сейчас. Джекейрис, дай руку. Джекейрис немедленно оказался рядом, положил широкую ладонь на живот жены, и лицо его озарилось улыбкой ни с чем не сравнимым выражением, какое бывает только у альф, впервые ощутивших движение своего нерождённого ребёнка. Баэла поймала взгляд сестры и бросила ей короткий, многозначительный взгляд. Затем, с грацией, совершенно не свойственной её обычной стремительности, потянула мужа в сторону. — Ей, кажется, не нравится, когда я долго стою, — сообщила она громко, обращаясь ко всем и ни к кому. — Мы немного пройдёмся до той скамейки у фонтана. Продолжайте без нас. Она не дала Рейне времени ни на благодарность, ни на протест. Просто подхватила Джекейриса под руку и увлекла его обратно по дорожке, оставив Рейну и Тайреллу вдвоём под ароматным сводом розовой беседки. На мгновение воцарилась тишина. Птицы продолжали свой полуденный щебет, пока в фонтане размеренно журчала вода. Воздух между двумя девушками словно сгустился, наполнившись невысказанными словами, которые копились неделями, месяцами — с тех самых пор, как их помолвка была объявлена. Рейна оглянулась. Сир Алан стоял далеко, у входа в сад, и смотрел в противоположную сторону. Сад был пуст. Она сделала шаг. Ещё один. Остановилась так близко, что могла различить крошечную родинку на виске Тайреллы и почувствовать её запах, отдающий сладкими персиками. Затем медленно, почти благоговейно, взяла руку Тайреллы в свои. Пальцы у Тайреллы были прохладными, несмотря на тёплый полдень, и чуть подрагивали. Рейна поднесла её ладонь к губам, но вместо того, чтобы поцеловать центр, как того требовал этикет приветствия, перевернула руку и прижалась губами к тыльной стороне. Поцелуй вышел долгим и нежным. Тайрелла замерла. На её щеках проступил мягкий румянец, словно разбавленное вино. Она не отняла руку. Вместо этого её пальцы чуть сжались, отвечая на прикосновение. — Баэла, — прошептала Рейна, не поднимая головы, — знает, что делает. Я в неоплатном долгу перед ней. — Твоя сестра, кажется, понимает больше, чем показывает. — Она всегда была такой, — Рейна наконец подняла глаза. — Делает вид, что думает только о полётах и скачках, а сама замечает всё. Она не выпускала руку Тайреллы. Правила приличия, строгие и неумолимые, требовали разомкнуть пальцы, отступить на положенный шаг, продолжить разговор на безопасном расстоянии. Но Рейна осталась стоять там же, где стояла, чувствуя, как тепло ладони Тайреллы проникает сквозь её собственную кожу, поднимается по запястью и разливается по всему телу. — Я скучала, — сказала она просто. Слова, вместившие в себя месяцы ожидания и дюжины неотправленных писем. Тайрелла опустила ресницы. Длинные, золотистые, они бросали тени на её скулы. Когда она заговорила, голос её звучал глуше обычного: — Я тоже. Каждый день. Особенно когда шёл дождь и мы сидели на постоялых дворах, и делать было совершенно нечего, кроме как думать. — О чём же ты думала? Тайрелла подняла глаза. — О том, как ты танцуешь, — произнесла она. — Я видела тебя однажды на празднике в Дрифтмарке, ещё до помолвки. Ты танцевала с каким-то рыцарем. Тогда я ещё не знала, что мы будем... что всё сложится именно так. Рейна почувствовала, как щёки заливает жар. Она нехотя отпустила руку Тайреллы. Вместо этого коснулась её плеча, поправив складку бархатного рукава, которая вовсе не нуждалась в этом. — Через несколько дней, — сказала она тихо, — ты увидишь, как я танцую снова. На нашей свадьбе. И на этот раз я буду танцевать только с тобой.

***

Большой зал Королевской Гавани гудел, как улей в разгар лета. Сотни свечей в кованых люстрах заливали помещение тёплым, мерцающим светом, и тени от танцующих пар метались по стенам, украшенным гобеленами с драконами. Музыканты в галереях выводили мелодию, которая заставляла даже самых неуклюжих гостей выходить в круг. Люцерис Веларион стоял у колонны, в стороне от танцевального круга, и наблюдал. Кубок с вином в его руке почти опустел, но всё его внимание было приковано к двум фигурам в центре зала. Рейна и Тайрелла танцевали. Это не было похоже на танец — скорее, на разговор без слов. Рейна, в платье цвета белой пены у берега, расшитом серебряной нитью, двигалась текучей грацией, которую Люцерис помнил с детства. Тайрелла была одета в бело-золотое — цвета невест. Она смотрела на свою жену с таким вниманием, что Люцерис на мгновение почувствовал укол где-то под рёбрами. Зависть. А может, и нет. Музыка ускорилась. Рейна развернула Тайреллу, и та улыбнулась, когда Рейна наклонилась к её уху, что-то шепнув. Тайрелла кивнула, и они продолжили, теперь уже в другом ритме — более быстром, более смелом. Он отпил из кубка. Вино оказалось тёплым и даже слишком сладким. За длинным столом, стоявшим у возвышения, разворачивалась совсем другая сцена. Джейсон Ланнистер, раскрасневшийся и заметно пьяный, размахивал кубком, расплёскивая вино на скатерть. Его золотистые волосы растрепались, а ворот дублета съехал набок. Он сидел напротив Деймона Таргариена, и, судя по выражению лица последнего, разговор шёл уже не первую минуту. — ...И я говорю ему: «Это не просто золото, это золото Утёса!» — Джейсон хлопнул ладонью по столу. — А он мне: «Золото везде одинаковое». Представляешь? Одинаковое! — он подался вперёд, едва не уронив кубок. — Ты же понимаешь, Деймон, что золото Утёса... оно другое. Оно... оно... более золотое! Деймон, облачённый в тёмно-красный дублет, сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на лорда Ланнистера с выражением, которое Люцерис мог описать только как «убийственное терпение». Пальцы Деймона, унизанные кольцами, выбивали медленный, размеренный ритм по подлокотнику. — Более золотое, — повторил он, пытаясь смириться со своей участью. — Именно! — Джейсон, казалось, не замечал опасности. — Ты меня понимаешь! Ты мой лучший товарищ! А твоя дочь — она прекрасна. Просто прекрасна. И моя дочь тоже прекрасна. Они обе прекрасны. И теперь они... — он сделал неопределённый жест кубком, — ...вместе. Прекрасно вместе. Прекрасный союз. Прекрасный, такой прекрасный... — Джейсон, — произнёс Деймон тихо, но с той стальной ноткой, которая заставила бы любого, знающего его, немедленно замолчать. Джейсон не знал. Или знал, но вино уже лишило его способности распознавать сигналы. — ...И я всегда говорил: Дрифтмарк — это сила. Море — это сила, как и золото! И когда сила встречается с силой... — он икнул, — ...получается... что-то очень сильное. Деймон поднялся. Движение было резким, несмотря на возраст и ту ленивую расслабленность, которую он демонстрировал в последние годы. Консорт положил ладонь на плечо лорда Ланнистера — с виду по-дружески, но пальцы сжали ткань с такой силой, что костяшки побелели. — Лорд Джейсон, — произнёс он, и голос его, негромкий, заставил нескольких ближайших гостей обернуться, — Сегодня у моей дочери свадьба. Это счастливый день, и я не позволю никому омрачить его даже твоим бредом. Ты перебрал. Идём. — Перебрал? — Джейсон обиженно нахмурился. — Я совершенно... — он снова икнул, — ...трезв. Почти. — Идём, — повторил Деймон. Он поднял лорда Ланнистера со стула без особых усилий, хотя Джейсон был крупным и грузным мужчиной, — и повлёк его к боковому выходу. Проходя мимо Люцериса, Деймон на мгновение остановился и бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде читалось: «Следи в оба». Люцерис ответил едва заметным кивком. Деймон двинулся дальше, уводя Джейсона, который на ходу пытался продолжить рассказ о золоте, но язык его уже заплетался настолько, что слова сливались в неразборчивое бормотание. Дверь за ними закрылась. Он перевёл взгляд на танцевальный круг. Музыка сменилась, и теперь играли что-то более медленное, предназначенное для тех, кто хочет не столько танцевать, сколько быть рядом. Рейна и Тайрелла всё ещё были там, но теперь они просто стояли, держась за руки, и тихо переговаривались. Их лица светились. — Наступаешь на ноги или просто медитируешь? Голос раздался так близко, что Люцерис вздрогнул. Он повернул голову и встретился взглядом с Джоффри. Младший брат стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на него с смесью облегчения и раздражения. — О чём ты? — спросил он. — Спроси лучше «о ком», — Джоффри кивнул куда-то в сторону. — Видишь того лорда? Того, что похож на высохшую цаплю? Он уже четверть часа пытается подойти ко мне с предложением потанцевать. Трижды начинал движение. Трижды я делал вид, что не замечаю. Но сейчас он, кажется, наконец набрался решимости. Люцерис проследил за его взглядом. У колонны напротив действительно стоял пожилой лорд — высокий, тощий, в тёмно-бордовом дублете, с цепью из золотых звеньев на шее. Он переминался с ноги на ногу и нервно поправлял манжеты. Когда их взгляды встретились, старик дёрнулся, точно его застали за чем-то неприличным, и сделал шаг вперёд. — Он идёт сюда, — сообщил Люцерис. — Знаю. — И что ты будешь делать? Джоффри не ответил. Вместо этого он схватил Люцериса за руку, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны, и потащил его в круг танцующих. — Джофф! — Люцерис едва не выронил кубок. Пришлось поставить его на ближайший поднос, который как раз проплывал мимо в руках у слуги. — Что ты... — Танцуй, — приказал Джоффри сквозь зубы. — И молчи. Танцевальный круг расступился, принимая новую пару. Джоффри положил руку на плечо Люцериса, другой сжал его ладонь, и они закружились. Люцерис не был хорошим танцором. Он знал это. Его тело, созданное для меча и палубы, отказывалось подчиняться ритму. Он наступил Джоффри на ногу уже на втором шаге, а на четвёртом — снова. — О Семеро, — прошипел Джоффри. — Ты вообще на тренировках бывал? — Тренировки не учат танцевать, — огрызнулся Люцерис. — Может, стоило бы. Они сделали ещё круг. Люцерис снова наступил брату на ногу. Джоффри стиснул зубы, но не отстранился. Омега оглянулся через плечо — старый лорд застыл у края танцевального круга, явно обескураженный тем, что его цель ускользнула прямо из-под носа и была уведена другим альфой. — Ты понимаешь, что о нас теперь будут говорить? — спросил Люцерис, пытаясь сосредоточиться на шагах и снова сбиваясь. — Что два брата танцуют на свадьбе кузины? — Джоффри повёл бровью. — Пусть говорят. Лучше так, чем если бы я танцевал с лордом Бар-Эммоном и полчаса слушал о его налоговых реформах. Люцерис хотел было поправить младшего брата. Его предположение было не совсем верным, учитывая то, как люди воспринимают связи Таргариенов и Веларионов. — Это был лорд Бар-Эммон? — Он самый. Люцерис попытался представить эту картину и чуть не пропустил поворот. Джоффри ловко вывернул его. Сильнее, чем требовалось, но достаточно умело, чтобы скрыть очередную ошибку брата от посторонних глаз. — Спасибо, — выдохнул Джоффри, когда они оказались в дальнем конце круга, подальше от любопытных взглядов. — За что? — За то, что подыграл. И за то, что наступаешь на ноги. Это отлично отпугивает зрителей. Люцерис фыркнул, а Джоффри засмеялся. — Я не нарочно. — Знаю. Именно поэтому я не буду тебя отчитывать. Ты спас меня от налоговых реформ Бар-Эммона. Я твой должник. — Разве за танец отчитывают? — Обычно нет, но ты наступил мне на ногу шесть раз за два круга. Это невыносимо. — Семь, — поправил Люцерис. — Семь, — согласился Джоффри. — И всё равно я благодарен. Люцерис оглянулся на главный стол. Алисента и Рейнира сидели рядом — две женщины, которых жизнь и история развели так далеко, как только можно представить, но сейчас они склонились друг к другу, и на лицах обеих играли тёплые, почти заговорщицкие улыбки. Алисента что-то говорила, оживлённо жестикулируя, а Рейнира слушала, подперев подбородок рукой. Время от времени они обе поворачивались к танцевальному кругу, где всё ещё кружились Рейна и Тайрелла, и обменивались теми особыми взглядами, какие бывают только у матерей, смотрящих на своих счастливых детей. Люцерис не слышал их разговора. Да и не пытался из-за шума. Музыка замедлилась, и они остановились. Джоффри отпустил руку брата и отступил на шаг, поправляя сбившийся рукав. Старый лорд Бар-Эммон всё ещё стоял у колонны, но теперь к нему присоединился какой-то другой гость, и они, кажется, были увлечены разговором. Опасность миновала.

***

Он проник в замок, когда небо над Королевской Гаванью только начало наливаться багрянцем заката. Слуги сновали туда-сюда, таская подносы с жареным мясом, кувшины с вином и корзины с хлебом — подготовка к свадебному пиру шла полным ходом, и в этой суматохе никто не обратил внимания на еще одного человека в серой ливрее. Эймонд накинул ее поверх собственной одежды в переулке за конюшнями, и теперь она служила ему броней. Кинжал он держал в левом рукаве. Матовая сталь не блестела в свете факелов, и это было хорошо. Он проверял лезвие трижды, прежде чем войти. Провел пальцем вдоль кромки, ощущая бритвенную остроту, от которой немеет кожа еще до того, как появляется кровь. Коридоры слуг встретили его знакомыми запахами сырого камня, гари от факелов, кисловатым духом винных бочек из погребов. Он знал эти проходы с детства. Знал, где скрипят половицы, а где камень нем и глух. Знал, за какой дверью начинается главный зал. Музыка доносилась из-за дубовых створок приглушенным, ритмичным гулом. Эймонд опустил голову ниже, подхватил с ближайшего столика пустой кувшин и проскользнул в зал. Его оглушило. Сотни свечей, тепло человеческих тел, смех, звон кубков, топот танцующих ног по каменным плитам. В воздухе плавали ароматы жареного гуся, медовых пирогов и вина, будто сам воздух опьянел. Он двинулся вдоль стены, обходя танцевальный круг, где кружились пары — яркие шелка, развевающиеся юбки, блеск драгоценностей. Он приближался к главному столу. Медленно и неумолимо. «Рейнира». Рейнира сидела во главе стола, и корона Короля Джекейриса покоилась на ее серебряных волосах так, словно была их естественной частью. Годы и бремя власти провели морщины у ее глаз, но не лишили ее той гордой осанки, которую Эймонд ненавидел с детства. Ненавидел всем своим существом. Рядом с ней, чуть слева, сидела Баэла — он узнал ее по коротким, мальчишеским волосам и огромному животу, который был виден даже через стол. И… Джекейрис? Эймонд замер на мгновение. Он не узнал его сразу: тот мальчишка, которого он помнил — угловатый, дерзкий, вечно сующий нос не в свое дело, — превратился в мужчину, плечи которого раздались, челюсть отяжелела, а на лице, гордом и красивом, застыла усталость. Кровь Харвина Стронга проступила с возрастом ярче, однако, кажется, все предпочитали не замечать этого. Рейны за столом не было. Он обвел взглядом танцевальный круг. Может быть, танцует с этой своей Ланнистер. Неважно. Он перевел взгляд обратно на троих. Эймонд засомневался в своих возможностях. Может, он и был хорош, но убить троих в таком месте было не просто рискованно — слишком много для одного кинжала, для места, где расставлена гвардия. Мысль эта прошила сознание холодной и отрезвляющей волной, но он отбросил ее, как отбрасывают ненужный груз перед боем. Пусть не всех, но хотя бы Рейниру. Хотя бы Королеву Бастардов, которая заняла трон, принадлежащий по праву его брату. Его семье. Он обошел стол незаметно. Движения его были размеренными, почти ленивыми. Кинжал в рукаве скользнул в ладонь, и рукоять легла в пальцы. Рейнира, увлеченная разговором с Джекейрисом, дала возможность атаковать. Одно мгновение — и он уже стоял за ее спиной, левая рука зажала плечо, правая прижала кинжал к горлу. Лезвие легло на кожу плотно, достаточно сильно, чтобы остановить любое движение. Музыка оборвалась, и вместо нее образовался шум. Чья-то лютня звякнула и замолкла. Джекейрис дернулся первым. Вскочил, опрокинув кубок, рука метнулась к поясу, где даже не оказалось меча. Мало кто додумался пронести в пиршественный зал оружие. Эймонд увидел, как на лице племянника отразилась беспомощная ярость, и сильнее прижал лезвие к горлу Рейниры. Из-под стали выступила капля крови. — Никому не двигаться, — произнес Эймонд, обращаясь по большей части к гвардейцам, которые пытались его окружить. — Я сказал — никому! Рейнира не пыталась вырваться. Ее пальцы впились в его запястье ногтями, царапая кожу глубоко и до боли. — Защитите Баэлу, — произнесла она. Голос ее был хриплым, сдавленным, но твердым. — Защитите Наследного Принца. Отведите их… Лезвие дернулось. Тело Эймонда среагировало само, мышцы сократились от напряжения, и сталь оставила на шее Рейниры тонкий красный след. Кровь потекла по коже, впитываясь в ворот платья. В тишине раздался крик. Женский крик — высокий, срывающийся, полный такого первобытного страха, что у Эймонда что-то перевернулось внутри. Он узнал этот голос. Узнал раньше, чем осознал. Он поднял голову. В толпе гостей, среди расступающихся лордов и леди, среди алых плащей и золотых украшений, стояла она. «Мама» — пронеслось в мыслях. Время словно остановилось. Он видел ее бледное, искаженное ужасом лицо с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. Она смотрела на Рейниру, но никак не на него. Руки Алисенты, унизанные кольцами, подрагивали, и она прижимала их к груди, словно пытаясь удержать сердце, готовое вырваться наружу. «Мама». Слово едва не сорвалось с губ, но прогремело внутри, оглушительное, как удар колокола. Все, что он делал, все, ради чего он жил — все это схлопнулось в одну точку. Она жива. Его мать жива. В этом мире, где все пошло не так, где Рейнира оказалась на троне, где его самого не существовало, она жива. Он качнулся вперед. Кинжал дрогнул в руке. Ноги сами сделали шаг, и еще один — к матери. Ему нужно было оказаться рядом. Он так хотел коснуться, обнять свою мать и убедиться, что она настоящая, что это не морок, не еще один кошмар, который рассыплется, стоит ему протянуть руку. Однако кто-то заслонил ее. Чья-то спина в темном дублете, чьи-то широкие плечи закрыли Алисенту, не позволяя подойти. Мужчина встал между ним и Алисентой, закрыл ее собой. Жест был таким доверительным, что Алисента схватила запястье мужчины, словно хотела оттянуть его от опасности. Он попытался поднять взгляд, дабы увидеть лицо того, кто посмел встать у него на пути. Однако именно в этот момент Эймонд ощутил сильную тяжесть на себе. Страшная и неумолимая. Он рухнул на кафельный пол, и плитки ударили в спину с такой силой, что воздух вышибло из легких. Кинжал вылетел из пальцев и зазвенел где-то в стороне, отлетев под стол. На него навалились всем весом, прижали к полу, и он не мог дышать, не мог двинуться, не мог ничего. Мускатный, густой запах альфы заставил инстинкты вопить, предупреждая: «Опасность!» — Люцерис! — голос Джекейриса донесся откуда-то сверху. Люцерис. «Люцерис?» — пронеслось в голове. Имя ударило наотмашь. Эймонд замер под тяжестью чужого тела. В ушах зазвенело — сначала тихо, потом громче, громче, пока звон не заполнил все, не вытеснил крики гостей, топот гвардейцев. Эймонд поднял взгляд, увидев лицо. Широкие скулы, темные волосы, упавшие на лоб, карие глаза, горящие яростью, щетина на тяжелой челюсти — это лицо принадлежало мужчине. Альфе. Воину. Тому, кто прижал его к полу и смотрел так, словно готов был убить голыми руками, но не Люцерису, которого помнил омега. Эймонд моргнул, и следующее, что он увидел был мальчик. Маленький, курносый, с вечно разбитыми костяшками и вызывающим взглядом. Люцерис Веларион, тот самый Люцерис, кто забрал его глаз. Тот, кто умер в Штормовом Пределе, разорванный Вхагар вместе с его драконом. Призрак стоял перед ним, словно был готов свести Эймонда с ума. «Не может быть. Он мертв. Он мертв уже много лет. Я сам убил его…» — мысленно успокаивал Эймонд себя. Тело начало бить крупной дрожью от ужаса. Такого, какого он не испытывал никогда в жизни. Руки и ноги не слушались. Он смотрел в лицо альфы, который держал его, но видел только того мальчишку, убитого им. «Великие Боги…» Перед глазами все поплыло. Звуки исчезли — все это растаяло, как дым, сметенный ветром. Осталось только это лицо. Два лица. Мальчик и мужчина. Мертвый и живой. Прошлое и настоящее, столкнувшиеся в одной точке и разорвавшие ее в клочья. Тело Эймонда обмякло. Веки опустились сами собой. Страх накрыл его, как волна, и утянул в пустоту.