Ку-ку, мой мальчик

Kendrick Lamar — HUMBLE.

Понедельник навалился на Кёнджу тяжёлым, душным одеялом — тем особенным понедельником, который случается в середине мая, когда до сессии ещё далеко, а сил уже нет, когда солнце палит слишком яростно для весны, но недостаточно для лета, и всё вокруг застывает в какой-то вязкой, неопределённой духоте. Обычно Чонгук не обращал внимания на таких собак — мелких, суетливых, вечно снующих под ногами с видом, будто они здесь главные, а люди — так, временные неудобства. Но сегодня он зачем-то посмотрел на неё — на эту коротконогую, с блестящей чёрной шерстью и вытянутой мордой, которая деловито перебирала лапками, таща за собой на поводке пожилую женщину, явно уступающую своей питомице в скорости и целеустремлённости. И такса — он узнал её, потому что за сорок минут ожидания на ступеньках подъезда Тэхёна в прошлую субботу он изучил каждую чёрточку этого пса — такса посмотрела на него в ответ. С тем же выражением. С тем же немым, всезнающим укором, который говорил: «Ты снова здесь. Ты снова нервничаешь. Ты снова не знаешь, что будет через пять минут. А я знаю. Я пойду нюхать вон тот куст, потому что мир не вращается вокруг тебя, Чон Чонгук». И она пошла нюхать куст. А Чонгук, который никогда не верил в мистику и считал, что знаки — это для тех, кто боится ответственности за собственный выбор, вдруг подумал: «Если такса смотрит на меня так же, как в субботу — значит, день будет пиздец. Но не смертельный. Потому что такса бы отвернулась, если бы всё было совсем плохо». И эта мысль, идиотская, нелогичная, построенная на наблюдении за чужой собакой, почему-то успокоила его ровно настолько, чтобы войти во двор с видом не полной решимости, а хотя бы терпимого любопытства к тому, что принесёт этот понедельник. Университетский двор — большой прямоугольник между корпусами, засаженный платанами и усыпанный деревянными скамейками, — гудел, как улей. Студенты высыпали на обеденный перерыв: кто-то сидел на траве с контейнерами домашнего кимпаба, кто-то курил у фонтана, кто-то листал конспекты, пристроившись в тени деревьев, а кто-то просто лежал на рюкзаках, подставив лицо солнцу и изображая, что до конца семестра ещё вечность, а не три недели. В углу двора, у старого дуба — того самого, на коре которого поколения студентов вырезали сердечки, имена, матерные слова и телефоны, — расположилась компания, которую в универе знали все. Даже те, кто не знал их лично, знали о них. Потому что такая компания — шумная, пёстрая, колючая, как букет из роз и крапивы одновременно, — была всего одна на весь кампус. Тэхён сидел на спинке скамейки в своей излюбленной позе — ноги на сиденье, спина прямая, лицо подставлено солнцу, — и лениво курил айкос, выпуская облачка белого пара в неподвижный воздух. Сегодня он выглядел особенно по-своему: свободная шёлковая рубашка с аляповатым принтом, расстёгнутая чуть больше, чем допускали приличия, чёрные узкие джинсы с прорехами на бёдрах и массивные ботинки на толстой подошве. Пирсинг в носу блестел, серьга в ухе болталась, татуированная икра, видная из-под подвернутой штанины, притягивала взгляды проходящих мимо первокурсниц. Он был в своём репертуаре — яркий, громкий, вызывающий, как пощёчина общественному вкусу. Чонгук сидел рядом, на этот раз не на спинке, а нормально, по-человечески, на сиденье, сложив руки на коленях. Чёрная майка, рваные джинсы, пирсинг в брови и губе — его обычный look, который на фоне Тэхёна почему-то выглядел почти сдержанным. Почти. Он потягивал банку холодного американо из автомата и вполуха слушал, как Чимин, сидящий на соседней скамейке, в десятый раз за последние три дня обсуждает их текст для фестиваля. — ...и вот этот момент, где английский голос замолкает, а корейский повторяет его фразу — это просто убийственно, — Чимин активно жестикулировал, чуть не расплёскивая свой ягодный смузи на Хосока, который сидел рядом, практически на коленях, потому что на скамейке было тесно, а Хосок всегда сидел слишком близко к Чимину. — Я вчера перечитывал и чуть не заплакал. Серьёзно. У меня скулы свело от красоты. Если зал не будет рыдать, я лично обойду каждого и проверю пульс — может, они все умерли и не заметили. — Ты каждый раз говоришь «чуть не заплакал», но ни разу не заплакал, — заметил Хосок, отбирая у Чимина смузи и делая глоток из его трубочки. — Я начинаю подозревать, что твои слёзы — это миф. Как единорог. — Единороги существуют! И мои слёзы тоже! Просто я их берегу для особых случаев! Намджун сидел на траве, привалившись спиной к стволу дуба, и читал книгу — какую-то толстую, в мягкой обложке, с загнутыми уголками, — но при этом умудрялся участвовать в разговоре, изредка вставляя реплики, не поднимая глаз от страницы. — С клинической точки зрения, — сказал он, перелистывая страницу, — слёзы — это не показатель глубины переживания. Некоторые люди испытывают сильнейшие эмоции, но не плачут. Это называется «алекситимия с нормативной задержкой аффекта». Хотя, Чимин, в твоём случае это, скорее, просто позёрство. — Ким Намджун! — Чимин швырнул в него скомканной салфеткой. Намджун поймал её, не глядя, и аккуратно положил на траву рядом с собой. — Я не позёр! Я эмоционально богатый человек! — Ты эмоционально богатый позёр, — подал голос Тэхён, не открывая глаз. — Это другое. — Вот! — Хосок ткнул пальцем в Тэхёна. — Даже Тэ согласен! — Я ни с кем не согласен, я просто констатирую факты. Чонгук молчал, потягивая американо и наблюдая за перепалкой с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Он любил эти моменты — когда все вместе, когда можно просто сидеть и слушать, как они пиздят друг друга, когда солнце греет плечи, а ветер шевелит волосы. После нескольких дней репетиций с Тэхёном — а они репетировали уже трижды, и каждый раз это было похоже на хождение по канату без страховки, потому что текст требовал полной отдачи, полной уязвимости, — такие вот спокойные минуты были на вес золота. Он не заметил того парня сразу. Никто не заметил. Потому что университетский двор был полон людей, и один человек, пересекающий его быстрым шагом, не привлекал внимания, пока не подошёл вплотную. А когда подошёл — стало поздно. Он возник перед скамейкой Тэхёна — коренастый, с бычьей шеей, в растянутой футболке с логотипом какого-то спортивного клуба, с коротким ёжиком волос и неприятным, мутным взглядом человека, который ищет повод для драки и не успокоится, пока не найдёт. Такие лица Чонгук видел в онлайн-играх — это были лица токсиков, которым не нужна победа, им нужно унижение противника. Только здесь не было экрана, за которым можно спрятаться, и не было кнопки «mute». — Эй, — сказал он, останавливаясь прямо перед Тэхёном и глядя на него сверху вниз. Голос у него был гнусавый, резкий, как скрежет металла. — Ты. Встань. Тэхён открыл глаза. Медленно, лениво, как кот, которого потревожили во время солнечной ванны. Он оглядел незнакомца с ног до головы — оценивающе, спокойно, без тени страха, — и чуть приподнял бровь. — Добрый день, — сказал он нейтральным тоном. — Мы знакомы? Я, честно говоря, не помню, чтобы мы пересекались. У меня плохая память на лица, которые не заказывали у меня видео. — Не пизди, — отрезал парень. — Ты Ким Тэхён. Я тебя знаю. Тебя весь универ знает. Ходишь тут, выряженный, как... — он запнулся, подбирая слово, и выплюнул его с отвращением: — Как пидорас, который похож на пассива. Тьфу, смотреть противно. Во дворе вдруг стало тихо. Не абсолютно тихо — где-то ещё гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то слушал музыку в наушниках, — но вокруг их скамейки образовался вакуум, воронка, в которую затягивало весь воздух. Чимин замер с открытым ртом. Хосок перестал дышать. Намджун медленно, очень медленно закрыл книгу, и кончики его ушей начали сворачиваться в трубочку — но не от смущения или информационной перегрузки, а от чего-то другого. От гнева. Чонгук поставил банку с американо на скамейку и начал подниматься, не сводя глаз с незнакомца. Его движения были медленными, плавными, кошачьими — теми самыми, которые значили, что сейчас произойдёт что-то очень нехорошее. Тэхён не шелохнулся. Он всё ещё сидел на спинке скамейки, возвышаясь над парнем, и на его лице появилась улыбка — та самая, опасная, которая не предвещала ничего хорошего, которая была страшнее крика. Он медленно сунул руку в карман, убрал айкос и сказал: — Слушай, бро. Я не знаю, кто ты и что тебе от меня нужно, но давай сделаем вот что. Ты сейчас развернёшься, пойдёшь своей дорогой, и мы оба забудем, что этот разговор вообще был. Потому что ты, кажется, немного перепутал берега. Я тебе не пассив, не актив и вообще не твоего поля ягода. Я просто чувак, который хочет спокойно пообедать. Иди с миром, — он сделал паузу и добавил: — Мазафакер. Последнее слово он произнёс почти ласково, но именно оно стало спусковым крючком. Парень побагровел. Его лицо исказилось — не от гнева даже, а от чего-то более глубокого, более тёмного, от той особой ненависти, которая живёт в людях, не способных вынести чужую непохожесть. — Ах ты... Он не договорил. Вместо слов он размахнулся и вмазал Тэхёну в челюсть — короткий, грязный, абсолютно неожиданный удар, от которого голова Тэхёна дёрнулась назад, а сам он, потеряв равновесие, рухнул со спинки скамейки на землю, задев плечом ствол дуба. Айкос выпал из кармана и покатился по траве. Кровь из разбитой губы брызнула на шёлковую рубашку. На одну, самую длиннейшую, как вечность, секунду все замерли. А потом двор взорвался. Чонгук двигался без единой мысли в голове — тело сработало быстрее, чем мозг. Годы таэквондо, сотни часов в зале, тысячи повторений — всё это выплеснулось в одно движение. Он вскочил, преодолел расстояние до нападавшего в два слитных шага и ударил — не кулаком, а основанием ладони, как учили, коротко и жёстко, в челюсть, снизу вверх. Голова парня мотнулась назад. Он не упал — он был крепким, этот бычара, — но явно поплыл, потерял ориентацию на долю секунды. — Ах ты гнида! — Чимин, который секунду назад выглядел как фарфоровая статуэтка, превратился в разъярённого хорька. Он кинулся на парня сбоку, целясь куда-то в район рёбер, но промахнулся и вцепился ему в футболку, пытаясь повалить. Парень, ещё не до конца оправившийся от удара Чонгука, рванулся в сторону и задел локтем Хосока, который как раз подскочил на помощь Чимину. Локоть прилетел Хосоку прямо под глаз — глухой, противный звук удара плоти о плоть, — и Хосок, вскрикнув, отшатнулся, зажимая лицо рукой. — Бля, мой глаз! Чимин, он мне в глаз попал! Мой красивый глаз! — Я тебе потом накрашу его тоналкой! — рявкнул Чимин, не оборачиваясь, и попытался ударить парня коленом в живот, но промахнулся и вместо этого заехал коленом в бедро — тоже больно, но не критично. Намджун, который никогда в жизни не дрался — ни разу, даже в школе, даже в детском саду, — стоял секунду, сжимая и разжимая кулаки с побелевшими костяшками. На его лице читалась борьба: интеллигент, пацифист, человек, который верит в диалог, — против друга, который лежал на земле с разбитой губой. Кончики его ушей были такого цвета, будто их окунули в свёклу. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, а потом — когда парень снова замахнулся, теперь уже на Чонгука, — Намджун с криком «Это уголовно наказуемое деяние, статья двести пятьдесят семь, умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести, максимальное наказание — до трёх лет лишения свободы, мудак вы неграмотный!» налёлся на него всем весом, пытаясь скрутить руку за спину. Получилось неуклюже, по-книжному, но сам факт — Ким Намджун, который ещё минуту назад читал «Философию языка» в тени дуба, сейчас пытался провести полицейский захват на обидчике, — был настолько сюрреалистичен, что Тэхён, лёжа на земле и сплёвывая кровь, почему-то усмехнулся. Парень рванулся — и Намджуна отбросило в сторону, он упал на траву, потеряв очки, которые отлетели куда-то в кусты. Но за эту секунду Чонгук успел снова подойти — и на этот раз ударил в корпус, под дых, профессионально, так, как бьют на тренировках, когда не хотят убить, но хотят, чтобы противник задумался о своих жизненных выборах. Парень согнулся пополам, хватая ртом воздух, и тут уже Чимин, не теряя времени, запрыгнул ему на спину, как обезьяна на тигра, и начал колотить куда придётся — по голове, по плечам, по спине, — выкрикивая при этом что-то нечленораздельное, в чём угадывались только мат, угрозы и обещания страшной кары. Вся драка длилась от силы минуту. Может, полторы. Но когда со всех сторон уже бежали люди — охранник от главных ворот, какой-то преподаватель в развевающейся мантии, студенты с телефонами, — она замерла, как стоп-кадр в монтажной программе. Парень лежал на земле, скрючившись и тяжело дыша, из его разбитого носа текла кровь на растянутую футболку. Чимин стоял над ним, тяжело дыша, с разбитыми костяшками и порванным рукавом футболки с логотипом студенческого совета. Хосок сидел на траве, прижимая к глазу ладонь и шипя сквозь зубы. Намджун, стоя на четвереньках, шарил в кустах в поисках очков и что-то бормотал про «статистическую вероятность перелома скуловой кости». Чонгук стоял, сжимая и разжимая кулаки, с которых капала кровь — то ли своя, то ли чужая, он не разбирал. Его майка была порвана на плече, из ссадины на ключице сочилась кровь, но он этого не замечал. А Тэхён... Тэхён пытался встать. Он опёрся на локоть, потом на колено, потом, шатаясь, поднялся на ноги, придерживаясь за ствол дуба. Его губа была разбита, из носа текла тонкая струйка крови, пачкая и без того испорченную рубашку. На шее, там, куда пришёлся удар, уже наливался синяк — тёмный, багровый, обещающий назавтра стать чёрным. Он провёл языком по зубам — проверил, все ли на месте, — сплюнул кровь на траву и, пошатываясь, выпрямился. — Бля, — сказал он хрипло, и его голос прозвучал неожиданно сломленно, без обычной бравады. — Кажется... кажется, что-то я вообще не дзюдоист. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, потому что губа уже опухла и не слушалась. Кровь из носа капала на рубашку, которую он безуспешно пытался вытереть тыльной стороной ладони, но только размазывал грязь и кровь по лицу. Руки дрожали — то ли от адреналина, то ли от боли, то ли от того и другого сразу. Где-то вдалеке завыла сирена, и кто-то закричал: «Охрана! Охрана идёт!» Но Тэхён этого уже почти не слышал. Он стоял, прислонившись к дубу, и смотрел на своих друзей — побитых, растрёпанных, окровавленных, — и чувствовал, как внутри что-то странно переворачивается. Не боль. Не гнев. Что-то другое. Что-то похожее на благодарность, смешанную с горечью. — Вы... — начал он и осёкся. Потом всё-таки продолжил: — Вы все ебанутые. Вы в курсе? Вас четверо, он один, а выглядите как после войны. Чимин, у тебя рукав порван, тебе за это перед студсоветом отчитываться. Хосок, у тебя фингал, какой теперь танцевальный конкурс? Намджун, где твои очки, ты без них даже книгу не прочитаешь... — В кустах, — мрачно ответил Намджун, который наконец нашёл очки — они чудом уцелели, только одна дужка погнулась, — и теперь водружал их на нос, щурясь. — И я, между прочим, предупреждал про статью. — А Гук... — Тэхён перевёл взгляд на Чонгука и замолчал. Чонгук стоял в двух шагах от него, тяжело дыша, с разбитыми костяшками, с кровью, капающей на асфальт, с порванной майкой и бешеным, ещё не остывшим взглядом. Он смотрел на Тэхёна так, будто хотел что-то сказать, но не мог — слова застряли где-то в горле, в том же месте, где только что душила ярость. — А Гук — мой личный герой, — закончил Тэхён. — Мой личный мазафакер-спаситель. Если бы не ты, этот мудак сломал бы мне челюсть. А у меня выступление через полторы недели. Мне челюсть нужна. — У тебя кровь, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал глухо, напряжённо, как струна, которую перетянули и которая вот-вот лопнет. — У тебя кровь течёт, Тэ. Из носа. И из губы. Дай я посмотрю. — Ничего серьёзного, — Тэхён отмахнулся, но его рука всё ещё дрожала. — Пара синяков. Завтра буду как новый. Смонтирую себе лицо заново. Он попытался улыбнуться снова, но получилось ещё хуже. Улыбка вышла сломанной, кривой, от неё веяло не весельем, а попыткой им прикрыться. Чонгук смотрел на него, и внутри у него всё сжималось. Тэхён — его Тэхён, яркий, громкий, несгибаемый, — стоял перед ним с разбитым лицом и дрожащими руками и всё равно пытался шутить. И это было невыносимо. — Заткнись, — сказал Чонгук. Не грубо. Скорее беспомощно. — Просто заткнись, придурошный. Дай я помогу тебе дойти до медпункта. Подошёл охранник, за ним — ещё один, потом кто-то из администрации, потом какой-то преподаватель, который начал что-то кричать про «немедленно вызвать полицию» и «кто это сделал». Парень, лежавший на траве, стонал и пытался подняться. Чимин всё ещё стоял над ним с видом победителя, но победитель был потрёпанный, с порванным рукавом и сбитыми костяшками. Хосок наконец отнял ладонь от лица — под глазом наливался классический, всех оттенков фиолетового, фингал. Намджун уже поправлял очки и что-то записывал в заметки в телефоне — то ли хронологию событий, то ли список статей Уголовного кодекса, то ли имена свидетелей, кто его знает. А посреди этого бардака, в центре университетского двора, под старым дубом с вырезанными на коре сердечками, стояли двое. Тэхён, с кровью на губе и улыбкой, которая не получалась. И Чонгук, который держал его за плечо — крепко, надёжно, не давая упасть. И в этом жесте не было ни пафоса, ни героизма. Была только простая, ясная, как удар в челюсть, правда: что бы ни случилось, они дерутся вместе. И падают тоже вместе. Где-то над ними, в кроне дуба, чирикнула птица — и улетела прочь.

🍦

Radiohead — No Surprises

Медпункт Кёнджуского университета располагался в цокольном этаже административного корпуса — старом, пахнущем хлоркой и медикаментами помещении с низкими потолками, вечно жужжащими лампами дневного света и рядом железных коек, заправленных накрахмаленным бельём. Здесь всегда было прохладно, даже в самую жаркую погоду, как будто само здание помнило, для чего оно предназначено: для боли, для ушибов, для неловких студенческих травм вроде растянутой на физкультуре лодыжки или порезанного о микроскоп пальца. Но сегодня медпункт принимал не обычных пациентов. Сегодня сюда ввалилась целая процессия — побитая, окровавленная, но всё ещё громкая, — и дежурная медсестра, немолодая женщина с усталым лицом и фамилией Квон на бейджике, только всплеснула руками. — Опять, — сказала она тоном человека, который видел всё это уже сотню раз и ещё сотню увидит до конца учебного года. — Опять драка? В этом семестре уже третья, и каждый раз — вы. Пак Чимин, я вас узнала. Вы в прошлый раз приходили с вывихнутым пальцем после танцевального конкурса. А теперь что? Вас избили? — Мы защищались! — Чимин выступил вперёд, демонстрируя порванный рукав и разбитые костяшки. — На нашего друга напали. На Тэхёна. Какой-то мудак подошёл и просто вмазал ему в челюсть. Без причины. Ну, почти без причины. Из-за того, что Тэхён красиво одевается. Вы представляете? Уголовно наказуемое деяние, между прочим, статья двести... — Спасибо, я уже наслышана от молодого человека в очках, — медсестра кивнула в сторону Намджуна, который сидел на койке и пытался выпрямить погнутую дужку очков с видом человека, решающего сложнейшую инженерную задачу. — Он мне прочитал краткую лекцию о юридических последствиях, пока вы все заходили. Очень познавательно. — Я просто хотел, чтобы вы знали контекст, — пробормотал Намджун, не поднимая глаз. — Для истории болезни. Вдруг понадобится для протокола. — Протокол будет, — вздохнула медсестра. — Заведующий уже звонил. Но сначала — осмотр. Кто у вас самый пострадавший? Все одновременно посмотрели на Тэхёна. Тэхён сидел на койке у окна — бледный, с запрокинутой головой и прижатым к носу носовым платком, который уже успел пропитаться кровью. Его шёлковая рубашка, ещё час назад бывшая предметом его гордости и поводом для чужой агрессии, теперь выглядела так, будто на ней проводили эксперимент по смешиванию красок: пятна крови, разводы грязи, трава, прилипшая к локтю. Губа распухла, на скуле наливался синяк, и он, кажется, только сейчас начал осознавать, насколько сильно ему досталось. Но даже в таком состоянии он не мог не комментировать. — Сестра Квон, — прохрипел он, не меняя позы, — скажите честно: я всё ещё красивый? Или теперь я красивый, но с характером? — Вы красивый, но с сотрясением, подозрением на перелом носа и разбитой губой, — медсестра подошла к нему, бесцеремонно убрала платок и начала осматривать лицо. — Нос, скорее всего, не сломан — перегородка цела, кровь уже останавливается, — но синяк будет знатный. На губу, вероятно, придётся наложить пару швов. Вы как, готовы к небольшому шраму? — Шрам — это сексуально, — слабо усмехнулся Тэхён и тут же поморщился от боли — губа не давала нормально улыбаться. — Бля, как же больно. Почему я не пошёл на дзюдо, как нормальные корейские мальчики? Почему я пошёл в монтажёры? Они не дерутся. Монтажёры сидят дома и двигают ползунки. — Потому что ты — это ты, — сказал Чонгук, не поднимая глаз. Он сидел на соседней койке и ждал своей очереди. Его майка была окончательно порвана — теперь она больше напоминала тряпку, которую использовали для мытья полов, — а на плече багровела длинная ссадина, из которой всё ещё сочилась кровь. Костяшки пальцев были сбиты и распухли, и он машинально сжимал и разжимал кулак, проверяя, насколько сильно повреждены суставы. Боль была тупая, ноющая, но он почти не обращал на неё внимания. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же кадр — как тот мудак размахивается, как его кулак врезается в челюсть Тэхёна, как голова дёргается назад, как Тэхён падает. И каждый раз, когда этот кадр прокручивался, внутри Чонгука что-то темнело — не ярость, нет, ярость уже ушла в драку, в те несколько ударов, которые он нанёс. Теперь оставалось что-то другое. Что-то, чему он не находил названия. Что-то, что заставляло его смотреть на Тэхёна, сидящего напротив с разбитой губой и запёкшейся кровью на подбородке, и чувствовать, как внутри всё сжимается до размера игольного ушка. Хосок сидел на койке у двери и держал у глаза пакет со льдом, который ему выдала медсестра. Фингал под глазом расцвёл уже полным спектром — от фиолетового к жёлтому по краям, — и Хосок, судя по выражению лица, никак не мог решить, обижаться ему на судьбу или гордиться боевым ранением. — Ну как я теперь? — спросил он, адресуя вопрос в основном Чимину. — Сильно заметно? — Заметно, — честно ответил Чимин, который сидел рядом и накладывал пластырь на собственные сбитые костяшки. — Но тебе идёт. Ты теперь как пират. Или как боксёр. Или как пират-боксёр. Очень сексуально, если честно. — Пираты не были боксёрами, — автоматически заметил Намджун, продолжая ковыряться в своих очках. — Это два разных исторических явления. Пиратство существовало задолго до появления бокса как организованного вида спорта. Хотя, если подумать, некоторые пираты, вероятно, обладали навыками кулачного боя... — Намджун, — перебил его Хосок, — у тебя очки погнуты, у меня под глазом гематома, у Чимина руки сбиты, у Тэхёна губа разбита, а у Гука кровь с плеча капает. Может, ты отложишь лекцию до лучших времён? — Я просто пытаюсь отвлечься! — Намджун наконец сдался и отложил сломанные очки. — Я никогда не дрался. Вообще. У меня сейчас адреналин такой, что я мог бы, наверное, пробежать марафон. А потом умереть. Но сначала пробежать. — Ты был хорош, — неожиданно сказал Чонгук, поднимая глаза. — Серьёзно. Ты налетел на него и цитировал Уголовный кодекс. Это было... эпично. Он явно не ожидал. — Я сам не ожидал, — признался Намджун и вдруг усмехнулся. — Я, кажется, даже сказал «мудак». Я никогда никого не называл мудаком. Это освобождает. — Добро пожаловать в клуб, — хором сказали Чимин и Хосок, и это прозвучало так слаженно, будто они репетировали. Медсестра Квон закончила с Тэхёном — наложила тонкую полоску пластыря на разбитую губу, обработала ссадины на скуле, вручила ему новый пакет со льдом и велела держать у носа, хотя кровь уже почти остановилась, — и перешла к Чонгуку. Она осмотрела его плечо, покачала головой, достала перекись и вату и начала обрабатывать ссадину. Чонгук сидел молча, даже не морщился, хотя перекись щипала нещадно. Его взгляд был прикован к Тэхёну — к тому, как тот держит лёд у лица, как осторожно трогает пластырь на губе кончиком языка, как морщится от боли, но всё равно пытается улыбаться. — Хватит на меня пялиться, — сказал Тэхён, заметив его взгляд. — Я не картина. Я побитый, как лошара. Не самая приятная картина, честно говоря. — Я не пялюсь, — соврал Чонгук и отвёл глаза. — Пялишься. У тебя этот взгляд, знаешь... — Тэхён сделал паузу, подбирая слово. — Как у игрока, который видит баг в системе и пытается понять, как его исправить. Но я не баг, мазафакер. Я просто получил по ебалу. Это нормально. Это жизнь. — Это не нормально! — вдруг резко сказал Чимин, и все обернулись к нему. Он стоял посреди медпункта со сбитыми костяшками и порванной футболкой, и его глаза блестели — не от слёз, нет, а от того самого гнева, который ещё не успел остыть. — Это, бля, абсолютно не нормально! Какой-то мудак подходит к тебе просто потому что ты красиво одеваешься, и бьёт тебя в лицо! И никто — никто вокруг — даже не попытался вмешаться, пока мы не начали драку! Все просто стояли и смотрели! Как в ебучем театре! — Чимин, — тихо сказал Хосок, беря его за руку, — успокойся. Мы разобрались. Мы его уделали. — Мы его уделали, но Тэхён всё равно сидит с разбитой губой! И у тебя фингал! И у меня руки! И это только потому, что какой-то урод не смог вынести, что кто-то выглядит не так, как ему хочется! В комнате повисла тишина. Чимин тяжело дышал, сжимая кулаки, и было видно, что он на грани — то ли расплачется, то ли побежит искать того парня, чтобы добить. Хосок тихо гладил его по спине, а Намджун смотрел на них с выражением, в котором смешивались сочувствие и что-то ещё — может быть, молчаливое согласие. — Чимин, — сказал Тэхён, и его голос прозвучал непривычно мягко, без обычного ехидства. — Иди сюда. Чимин подошёл, всё ещё сжимая кулаки, и Тэхён, превозмогая боль в плече, обнял его одной рукой — крепко, по-братски, прижимая к себе так, будто это Чимин был пострадавшим, а не он. — Ты хороший друг, — сказал Тэхён. — Серьёзно. Ты, бля, запрыгнул на того дебила, как дикая кошка. Я видел, у меня кровь из носа текла, но я видел. Это было охуенно. Ты охуенный. — Я не охуенный, — буркнул Чимин в плечо Тэхёна, и его голос дрогнул. — Я просто не мог стоять и смотреть. Ты — мой друг. Вы все — мои друзья. И если кто-то ещё раз тронет любого из вас, я... я ему не просто на спину запрыгну. Я ему волосы выдеру. Все. По одному. — Это очень страшная угроза, — серьёзно сказал Хосок. — Учитывая, сколько сил ты тратишь на свои маски для волос. Все засмеялись — устало, надтреснуто, но искренне. Даже Намджун, который всё ещё был без очков и щурился, как крот. Даже Чонгук, который продолжал сидеть на койке, пока медсестра заклеивала ему плечо пластырем. Напряжение, висевшее в воздухе, потихоньку начало разряжаться, уступая место чему-то другому — общей усталости, общей боли, общему облегчению от того, что всё закончилось. Что они здесь, вместе, живые, пусть и побитые. — Ладно, — медсестра Квон выпрямилась и оглядела своё воинство. — Я обработала всех, кого смогла. Швы на губу накладывать не буду — заживёт само, если не будете тревожить. Вам, — она указала на Тэхёна, — покой и холод. Вам, — на Чонгука, — не нагружать руку пару дней. Вам, — на Хосока, — лёд и мазь от синяков. Вам, — на Чимина, — перестать сжимать кулаки, иначе костяшки не заживут. А вам, — она повернулась к Намджуну, — новые очки. Или хотя бы выпрямить эти. С такими кривыми вы ничего не прочитаете. — Я и так ничего не читаю, — сказал Намджун. — Я их ненавижу. — Тогда зачем носите? — Для солидности. Медсестра фыркнула, но ничего не сказала и вышла — ей нужно было заполнять бумаги и звонить заведующему. В комнате остались только они — пятеро студентов, побитых, уставших, но всё ещё держащихся вместе. Тэхён отложил пакет со льдом — нос уже не болел, точнее, болел, но не так сильно, — и спустил ноги с койки. Он посмотрел на свои руки — на сбитые костяшки, которые он даже не заметил, когда получил, на испорченную рубашку, которую придётся выкинуть, на пятна крови на джинсах. Потом поднял глаза на Чонгука. Тот всё ещё сидел напротив — плечо заклеено пластырем, костяшки сбиты, майка порвана, взгляд тёмный и глубокий. И смотрел он на Тэхёна всё с тем же выражением, которое тот никак не мог расшифровать. — Эй, — тихо сказал Тэхён. — Что за лицо, мазафакер? Ты выглядишь так, будто это тебя ударили, а не меня. — Может, и меня, — так же тихо ответил Чонгук. Между ними повисло короткое, но очень насыщенное молчание. Чимин, Хосок и Намджун, сидевшие у другой стены, делали вид, что заняты своими травмами — Хосок вдруг очень заинтересовался своим пакетом со льдом, Чимин начал поправлять пластырь на пальцах с такой сосредоточенностью, будто это была хирургическая операция, а Намджун вообще отвернулся к окну, хотя в окне было видно только стену соседнего здания. — Спасибо, — сказал Тэхён одними губами, почти беззвучно. — За то, что вписался. — Ты бы сделал то же самое. — Я знаю. Но всё равно спасибо. Чонгук кивнул и опустил глаза на свои разбитые руки. Боль в костяшках наконец начала доходить до сознания — тупая, пульсирующая, — и он вдруг подумал, что это хорошая боль. Правильная. Та боль, которую чувствуешь, когда знаешь, ради чего её терпел. — Ладно, народ, — Тэхён хлопнул в ладоши и поморщился от боли в плече. — У меня есть предложение. Учитывая, что мы все выглядим как жертвы зомби-апокалипсиса, предлагаю переместиться ко мне и заказать жрачку. У меня в холодильнике есть пиво, в морозилке — лёд, а в подписках — все сервисы доставки. Кто за? — Я за, — тут же сказал Хосок. — Но только если пицца. Я заслужил пиццу. У меня фингал. — У меня порвана рубашка, — простонал Тэхён. — У меня порвана майка, — добавил Чонгук. — У меня сбиты костяшки, — поморщился Чимин. — У меня погнуты очки, — обижено промычал Намджун. — Значит, единогласно, — подвёл итог Тэхён, поднимаясь с койки и чуть пошатываясь. — Пицца, пиво и коллективный просмотр какого-нибудь тупого фильма. Я смонтирую нам идеальный вечер. — Ты в прошлый раз пытался смонтировать идеальный вечер, и мы уснули в три ночи, а наутро опоздали на зачёт, — напомнил Чонгук, поднимаясь следом. — Это был не провал, это была затянувшаяся кульминация. Они вышли из медпункта — все впятером, — и медсестра Квон, глядя им вслед, покачала головой и что-то записала в журнале. На улице уже вечерело, и университетский двор, ещё час назад бывший ареной драки, теперь снова был тихим и мирным. Студенты расходились по домам, фонари начинали зажигаться, и только под старым дубом ещё оставались следы — примятая трава, забытый кем-то телефон, одинокий стик от айкоса, так и не найденный, и тёмное пятно на асфальте, которое к утру смоет дождь.

🍦

The 1975 — Fallingforyou

Вечер опустился на Кёнджу мягко, почти незаметно — так, как опускается театральный занавес после особенно бурного акта: сначала гаснет свет, потом стихает шум, потом остаётся только тишина и ожидание того, что будет дальше. В квартире Тэхёна горели гирлянды — те самые, которые он повесил месяц назад, вернувшись от Чимина и решив, что «ламповый свет реально делает всё красивее, это не магия, это физика, просто тёплая цветовая температура», — и их мягкое жёлтое свечение заливало комнату уютом, которого эта квартира, с её вечным творческим бардаком и прокуренными шторами, казалось бы, не заслуживала. Но сегодня она его заслужила. Сегодня это место было не просто логовом невыспавшегося монтажёра — оно было убежищем. Норой, в которую забрались пятеро побитых зверей, чтобы зализать раны. Пиццу привезли сорок минут назад — четыре большие коробки, потому что Тэхён заказал с запасом, сказав: «Хуй знает, когда мы теперь захотим выходить на улицу, надо запастись провиантом, как белки на зиму». Две коробки уже опустели, третья была на половине, четвёртую ещё даже не открывали. Пустые банки из-под пива выстроились на журнальном столике неровной шеренгой — кто-то (кажется, Намджун) пытался составить из них пирамиду, но она развалилась, и теперь банки валялись по всему столу, как жертвы неудачного архитектурного эксперимента. Пакеты со льдом, выданные медсестрой Квон, были разобраны и пристроены каждый к своему синяку: Тэхён держал один у скулы, Хосок — у глаза, а Чонгук просто положил свой на стол, сказав, что «кость не болит, а мясо заживёт». Сам Тэхён сидел на своём матрасе, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене. Он уже снял свою погибшую шёлковую рубашку и переоделся в старую, растянутую футболку с надписью «I paused my render for this», которую явно не стирали недели две. Синяк на скуле расцвёл во всей красе — тёмно-фиолетовый, с багровыми краями, переходящий в желтизну у виска, — и Тэхён время от времени трогал его пальцами, морщился, а потом снова забывал и трогал опять. Пластырь на губе уже начал отклеиваться с одного края, но ему было лень его поправлять. Чимин лежал на животе поперёк матраса, уткнувшись лицом в подушку, и время от времени издавал нечленораздельные звуки, означавшие, что он ещё жив, но очень устал. Его порванная футболка с логотипом студсовета валялась на полу — он снял её сразу, как только вошёл, объявив: «Я не могу находиться в этой тряпке ни секунды, она напоминает мне о том, что я теперь должен объясняться перед советом, а у меня нет слов, есть только боль и голод». Хосок сидел рядом с ним, скрестив ноги, и методично поедал третий кусок пиццы, держа свой пакет со льдом не у глаза, а на макушке — потому что «голова тоже болит, это всё от стресса, а холод помогает думать». Его фингал уже приобрёл тот особенный оттенок, который Чимин назвал «королевский пурпур», и Хосок, кажется, начал им гордиться. Намджун устроился в углу, на единственном подобии стула — старом вращающемся кресле, которое Тэхён когда-то притащил с улицы во время прошлогоднего переезда, — и, водрузив на нос кое-как выпрямленные очки (одна дужка теперь была замотана синей изолентой, которую Тэхён держал для починки проводов), читал что-то в телефоне, время от времени зачитывая фрагменты вслух, потому что Намджун не мог читать молча, когда в комнате были люди, — это было сильнее его. — «Статья двести пятьдесят семь, часть первая: умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести, не опасного для жизни, но вызвавшего длительное расстройство здоровья...» — бубнил он. — Длительное расстройство — это, получается, от трёх недель. У Тэхёна губа заживёт быстрее, так что это, скорее, лёгкий вред, статья двести пятьдесят шестая, административная ответственность, штраф... — Намджун, бро, — Тэхён отнял лёд от лица и посмотрел на него с выражением бесконечной усталости, — я тебя умоляю. Ты уже третий раз за вечер перечитываешь Уголовный кодекс. Ты хочешь, чтобы я посадил того мудака в тюрьму? Или чтобы мы все пошли сдаваться? — Я хочу быть готовым, — Намджун поправил очки. — Если нас вызовут к декану — а нас вызовут, я гарантирую, — мы должны чётко аргументировать, что это была самооборона. Я составляю краткий тезисный план нашей позиции. Пункт первый: неспровоцированное нападение. Пункт второй: гомофобная лексика как отягчающее обстоятельство. Пункт третий... — Намджун, — перебил его Хосок с набитым ртом, — ты составлял этот план уже два часа. Дай себе отдохнуть. Съешь пиццу. У тебя очки погнуты, ты сам еле видишь, а ты сидишь и пишешь юридическую доктрину. — Я не могу есть, когда в мире существует несправедливость, — заявил Намджун, но всё-таки потянулся к коробке с пиццей. — Хотя пепперони... пепперони — это убедительный аргумент. Чонгук сидел у окна, на подоконнике, который был достаточно широким, чтобы на нём мог поместиться человек, если этот человек был достаточно зол или достаточно задумчив, чтобы не обращать внимания на неудобство. Он не ел пиццу — просто держал в руке банку с пивом, уже третью за вечер, и смотрел на улицу, где фонари горели жёлтым светом, и прохожие спешили по своим делам, и никто из них не знал, что несколько часов назад на университетском дворе случилась драка, что Тэхёна ударили в лицо просто за то, что он был собой, и что Чонгук до сих пор прокручивал этот момент в голове, как заевшую запись, как битый пиксель на идеальном рендере, как кадр, который нужно перемонтировать, но нельзя, потому что исходник уже записан и обратного хода нет. Его плечо под пластырем всё ещё саднило, костяшки ныли, но он почти не замечал физической боли — её перекрывало что-то другое. Что-то, что он никак не мог сформулировать словами, даже мысленно. Когда он увидел, как тот мудак бьёт Тэхёна — как голова дёргается назад, как кровь брызгает на рубашку, как Тэхён падает на землю, — внутри у него что-то сломалось. И одновременно что-то встало на место. Как будто до этого момента он не до конца понимал, насколько Тэхён ему важен. Не как друг. Не как бро. А как... кто? Он не знал. Или знал, но боялся назвать. — Эй, мазафакер, — голос Тэхёна вырвал его из размышлений. — Ты там живой? Ты уже час сидишь на подоконнике, как горгулья. Спускайся к нам. Пицца стынет. — Я не голоден, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — А пиво пьёшь. — Пиво — это не еда. Пиво — это терапия. — Охохо, — Тэхён засмеялся, но смех получился невесёлым, каким-то надтреснутым, как старая пластинка, — Чон Чонгук, король suppression, говорит про терапию. Это прогресс. Обычно ты просто молчишь и смотришь в стену. — Я не молчу. — Ты молчишь очень громко, Гук. Это твой талант. Ты можешь сидеть в комнате, ни слова не говорить, и все всё равно знают, что ты думаешь. У тебя лицо такое... транслирующее. — Что оно транслирует сейчас? — Сейчас оно транслирует: «Я хочу кого-то убить, но не знаю кого, и меня это бесит». Чонгук наконец отвернулся от окна и посмотрел на Тэхёна. Тот сидел на матрасе — бледный, с пластырем на губе, с синяком на скуле, с красными от недосыпа и стресса глазами, — но всё равно улыбался. Как будто ничего не случилось. Как будто он не лежал на земле с разбитым лицом. Как будто это просто ещё одна история, которую можно будет потом рассказать под пиво. — Ты опять улыбаешься, — подметил Чонгук. — Тебя ударили в лицо, а ты улыбаешься. — А что мне ещё делать? Плакать? — Тэхён пожал плечами. — Слёзы не помогут. Слёзы вообще редко помогают. А улыбка — она, знаешь... она бесит. Врагов бесит. Друзей успокаивает. Двойное применение. — Меня она не успокаивает. — Я знаю. Поэтому я улыбаюсь не для тебя. Я улыбаюсь для них, — он кивнул в сторону Чимина, Хосока и Намджуна. — Им нужно, чтобы я был в порядке. Чтобы я шутил. Чтобы всё было как обычно. А ты... тебе не нужно. Ты и так знаешь, что я не в порядке. Чонгук ничего не ответил. Просто смотрел на Тэхёна, и в его взгляде было столько всего — столько гнева, страха, нежности и беспомощности, — что Тэхён, выдержав этот взгляд несколько секунд, отвёл глаза первым. — Ладно, — сказал он, хлопнув ладонями по коленям. — Хватит лирики. У меня есть предложение. Давайте смотреть кино. — Какое кино? — оживился Хосок, отрываясь от пиццы. — Только не артхаус, Тэ. В прошлый раз ты включил какой-то фильм про человека, который два часа сидит в комнате и смотрит в стену, и ты сказал, что это «гениальная метафора экзистенциального кризиса», а я уснул через пятнадцать минут. — Это был не артхаус, это был корейский инди-шедевр! — Это было снотворное! — Ладно, ладно, — Тэхён поднял руки в защитном жесте. — Никакого инди. Никаких метафор. Что-то простое. Что-то, что можно смотреть с отключённым мозгом. Экшн? Комедия? Что-то про полицейских, которые штрафуют людей за слишком счастливое лицо? Ой, подождите, это документалка про мою жизнь. — Давай боевик, — предложил Чимин, не поднимая головы от подушки. — Где много драк. Чтобы мы смотрели и такие: «Пфф, мы дрались лучше». — Вы дрались не лучше, — заметил Намджун, откладывая телефон. — У Хосока фингал, у меня погнуты очки, у тебя сбиты костяшки. Статистически, наша драка была хаотичной и неэффективной. Но моральная победа — за нами. — Моральная победа — это всё, что имеет значение, — провозгласил Чимин, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. — Мы защитили своего. Мы показали, что нас нельзя трогать. Мы — стая. Мы — прайд. Мы —... — Мы — кучка побитых студентов с пиццей и пивом, — закончил Тэхён. — И я нами горжусь. Он включил какой-то фильм — кажется, голливудский боевик про полицейского под прикрытием, с бесконечными перестрелками, автомобильными погонями и диалогами, которые можно было не слушать, потому что сюжет был ясен с первой минуты. Экран ноутбука поставили на журнальный столик, звук сделали потише — чтобы не разбудить соседа, который и так, скорее всего, привык к шуму из квартиры Тэхёна, — и все расселись вокруг: Тэхён на матрасе, Чимин у его ног, Хосок рядом с Чимином, положив голову ему на плечо, Намджун в кресле, которое он наконец перестал крутить и зафиксировал в одном положении. Чонгук остался на подоконнике, но развернулся так, чтобы видеть экран. В комнате стало тихо — насколько это вообще было возможно для компании из пяти побитых студентов. Боевик гремел перестрелками, кто-то на экране кричал: «FBI! Drop your weapon!», но все смотрели вполглаза. Усталость брала своё. Чимин заснул первым — просто закрыл глаза, и через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Хосок, почувствовав это, не стал его будить, только поправил плед, который Тэхён не глядя бросил в их сторону. Через некоторое время заснул и сам Хосок — его голова сползла с плеча Чимина на подушку, и теперь они лежали рядом, как два щенка в одной коробке. Намджун держался дольше всех, но и он, дочитав какую-то особенно длинную статью про ответственность за хулиганство, снял очки, откинулся в кресле и закрыл глаза, пробормотав: «Если что — я не сплю, я анализирую». И тогда в комнате остались только двое. Тэхён, сидящий на матрасе с пустой банкой пива в руке и усталым, но всё ещё бодрствующим взглядом. И Чонгук, который наконец спустился с подоконника и сел рядом — не на сам матрас, а на пол, спиной к кровати, так что его голова оказалась чуть ниже уровня плеча Тэхёна. Некоторое время они просто смотрели фильм — или делали вид, что смотрят. На экране что-то взрывалось. Главный герой, весь в крови и бетонной пыли, шёл к камере в замедленной съёмке. — Знаешь, — тихо сказал Тэхён, не отрывая глаз от экрана, — когда я упал... там, под дубом... я на секунду подумал: «Бля, а вдруг это всё? Вдруг я сейчас отключусь, а дальше — темнота?» Я никогда раньше не думал о таком. Я вообще не думаю о плохом. Я монтирую реальность под себя. Но в ту секунду... — Не говори так, — перебил Чонгук, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Почему? — Потому что. Тэхён замолчал. Потом медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, опустил руку вниз и положил ладонь на плечо Чонгуку — туда, где не было пластыря, где было просто тепло. Чонгук не сбросил. Не пошевелился. — Я испугался, — сказал Гук после долгой паузы. — Когда он тебя ударил. Я просто... я даже не думал, что делать. Тело само. Я просто увидел тебя на земле, и всё. И внутри что-то щёлкнуло. Как будто до этого я не знал, что... — Что? Чонгук замолчал. Слова, которые он хотел сказать, были слишком большими для этой комнаты, для этого вечера, для этой тишины. Они не помещались в предложения, не укладывались в привычные «бро» и «мазафакер». Они были из другой категории — той, куда Чонгук боялся заходить. — Что ты мне дорог, — сказал он наконец. — Очень. Больше, чем кто-либо. Больше, чем я думал. Тэхён ничего не ответил. Но его пальцы чуть сильнее сжали плечо Чонгука — на секунду, на одно движение, — а потом расслабились. И этого было достаточно. Фильм продолжал греметь на экране. За окном шумел ветер. В комнате, полной спящих друзей и тёплого света гирлянд, два человека сидели рядом и молчали. И это молчание было самым честным разговором за весь день.