Ку-ку, мой мальчик

The Weeknd — Blinding Lights

Комната Чонгука была единственным местом во всей этой огромной, безупречно отремонтированной квартире, которое дышало. Не в метафорическом смысле — в самом прямом, физическом: здесь всегда что-то гудело, шуршало, жужжало вентиляторами, и воздух, нагретый процессором и видеокартой, был плотным и живым, а не стерильно-кондиционированным, как в гостиной, где пахло мамиными диффузорами с бергамотом и отцовским односолодовым виски. Эта комната принадлежала ему — не как сыну Чон Чонсика, владельца строительной компании с годовым оборотом, которая только что выиграла тендер на реставрацию исторического квартала в центре Кёнджу, — а как Чонгуку. Просто Чонгуку. Стримеру, геймеру, переводчику, парню с серебряным шариком в губе и стальной штангой в брови, который по ночам орёт в микрофон на тиммейтов и чувствует себя при этом более живым, чем когда-либо за семейным ужином.       Когда год назад родители затеяли тот самый ремонт — с итальянским гарнитуром, мраморными столешницами, подогреваемой полкой для обуви и прочими атрибутами успешной жизни, — отец хотел и здесь навести «порядок». Вызвал дизайнера, показал каталоги, предложил «приличную комнату в серых тонах, как в хорошем отеле, где всё функционально и ничего не отвлекает». Чонгук тогда стоял в дверях, скрестив руки на груди, и слушал этот монолог про функциональность с таким выражением лица, с каким обычно смотрел на тиммейтов, которые в одиночку шли в лобовую атаку на пятерых врагов и искренне верили, что это сработает. Он выслушал до конца, а потом сказал коротко, но так, что отец — впервые за долгое время — не нашёлся с ответом: «Это моя комната. Я сделаю её сам. На свои деньги».       Это был, пожалуй, единственный раз, когда отец отступил. Не потому что согласился — потому что услышал в голосе сына что-то, чего раньше не слышал. Что-то, что напоминало ему самого себя двадцать лет назад, когда он, молодой и злой, только начинал свой бизнес и никому не позволял указывать, как ему жить. Он не сказал «хорошо». Он просто развернулся и вышел, и больше они к этому разговору не возвращались, а Чонгук за месяц превратил свою комнату в то, чем она была сейчас — в бункер, в логово, в персональный киберпанк.       Стены он выкрасил сам — в тёмно-синий, почти чёрный, цвет ночного неба над Кёнджу, которое он видел из своего окна, когда возвращался домой после поздних стримов и не мог уснуть. Над рабочим столом, вдоль всего периметра, он закрепил неоновую ленту, которая светилась не холодным фиолетовым, как у всех нормальных стримеров, а глубоким, тревожным алым — цветом экстренного оповещения, цветом тревоги, цветом, который, как ему казалось, лучше всего передавал то, что творилось у него внутри, когда он играл. Этот красный свет заливал комнату по ночам, и в нём всё выглядело иначе: лицо в мониторе становилось жёстче, тени на стенах — глубже, а мир за окном — далёким и неважным, как декорация в игре, до которой нет дела, пока ты не вышел из данжа.       У одной стены стоял L-образный стол, за которым Чонгук проводил больше времени, чем в кровати. Он выбирал его сам — не в дорогом мебельном, где мама заказывала итальянские консоли, а в интернет-магазине для геймеров, долго сравнивал размеры, читал отзывы, проверял, выдержит ли столешница вес трёх мониторов и системного блока. Выдержала. На столе громоздились два монитора — основной, игровой, с частотой 240 герц, и дополнительный, поменьше, на котором во время стримов был открыт чат, статистика трансляции и окно с пожертвованиями, — а между ними, на специальном кронштейне, висела камера. Та самая, в которую он смотрел каждый раз, когда выходил в эфир и говорил: «Всем привет, это Guk_97, погнали». Клавиатура с разноцветной подсветкой — он настроил её так, чтобы при нажатии клавиш под пальцами пробегала волна от алого к синему, — была затёрта до блеска на WASD. Рядом лежала мышь с дополнительными кнопками, на которые он забиндил способности и предметы, и стоял микрофон на пантографе — профессиональный, студийный, с поп-фильтром, который он купил на первый серьёзный гонорар от платформы. Звуковая карта, микшерный пульт, наушники на подставке — всё это было его инструментом, его оружием, его способом говорить с миром, который за пределами этой комнаты не хотел его слышать.       Системный блок стоял на отдельной подставке справа от стола — здоровенный, с прозрачной боковой крышкой, сквозь которую были видны вентиляторы с RGB-подсветкой, аккуратно уложенные провода и видеокарта, стоившая как половина месячной аренды квартиры Тэхёна. Чонгук собрал его сам полтора года назад, заказывая комплектующие с разных сайтов, сверяя совместимость, читая форумы и обзоры. Он помнил ту ночь, когда всё наконец запустилось с первого раза — вентиляторы загудели, подсветка зажглась, на мониторе появился BIOS, — и он сидел перед экраном, глядя на это чудо техники, и чувствовал гордость. Настоящую, чистую гордость, не связанную ни с оценками в универе, ни с отцовским одобрением, ни с чьим-либо мнением вообще. Он сделал это сам. И это работало.       На стенах висели звукоизоляционные панели — чёрные, пирамидальные, купленные не столько ради реальной шумоизоляции (отцу они не мешали, маме тоже, их спальня была в другом конце квартиры), сколько ради атмосферы. В них комната выглядела как студия. Как место, где происходит что-то важное. На полке над кроватью, вперемешку с фигурками персонажей из игр, которые присылали подписчики на дни рождения стримов, стояли книги по теории перевода — «Сопоставительная лингвистика», «Теория и практика устного перевода», «Непереводимое в переводе», — и пара тетрадей с конспектами, к которым он не притрагивался уже несколько недель, потому что репетиции с Тэхёном и подготовка к фестивалю съедали всё время. В углу, на специальной вешалке, висели наушники — несколько пар, разных моделей, для разных целей: одни для стримов, с идеальным микрофоном и шумоподавлением, другие для музыки, с глубокими басами, третьи — старые, потрёпанные, которые он носил ещё в школе и которые теперь лежали просто как память.       Сейчас, в половине первого ночи, комната была погружена в полумрак, и единственными источниками света были мониторы — на них шла игра, — и алая неоновая лента, заливавшая стены тревожным багровым светом. В этом свете лицо Чонгука, отражавшееся в чёрном зеркале выключенного третьего монитора, выглядело старше своих двадцати лет: острые скулы, сосредоточенный взгляд, челюсть, чуть сжатая в напряжении. Он сидел в своём игровом кресле — единственном предмете мебели в этой комнате, который был куплен не на его деньги, а подарен родителями на прошлый день рождения, но он уже не помнил об этом, потому что кресло стало продолжением его тела, — откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, и вёл стрим.       — Вы не понимаете, — говорил он в микрофон, и его голос, усиленный поп-фильтром и обработанный звуковой картой, разносился по комнате и по тысячам наушников, подключённых к его каналу прямо сейчас. — Вы реально не понимаете. Это не просто босс. Это, бля, издевательство над игровой механикой. У него есть атака — я не знаю, как она называется, пусть будет «Луч ебучего превосходства», — он выбрасывает вперёд руку с джойстиком, и его лицо искажается гримасой праведного гнева, — и она накрывает всю арену. Всю, бля. Ты можешь стоять в углу, в другом углу, в центре, на голове, под землёй — тебя всё равно заденет. Это не механика. Это пиздец. Это такой пиздец, что я даже не знаю, как перевести это на английский, чтобы разрабы поняли.       Чат взрывается сообщениями. Они летят так быстро, что прочитать их невозможно — только отдельные фразы мелькают: «ахахахах луч ебучего превосходства», «Гук сегодня в ударе», «переведи как fucking superiority beam», «RIP Гук 2024–2025», «ez». Чонгук бросает взгляд на второй монитор, замечает комментарий модератора — «Ты сегодня особенно зол. Всё норм?» — и на секунду отвлекается от игры, чтобы ответить. Не в микрофон — он печатает в личку модератору: «Всё норм. Просто босс горит». Модератор присылает в ответ огонёк. Чонгук усмехается и возвращается к игре, даже не подозревая, что прямо сейчас, в нескольких километрах от него, в съёмной студии с гирляндами и кактусом-смертником, кое-кто смотрит этот самый стрим и улыбается, лёжа на матрасе с ноутбуком на животе.       Он перезапускает игру. Dota 2 — не «Киберпанк», не одиночная RPG с сюжетом и кат-сценами, а живая, дышащая, кипящая MOBA, где каждая катка не похожа на предыдущую, где пять на пять, где твои тиммейты — это либо твои лучшие друзья, либо твои злейшие враги, и никогда не знаешь заранее, кто из них кто. Чонгук играл в доту уже несколько лет, с перерывами на другие игры, но всегда возвращался — потому что здесь был настоящий челлендж, настоящая злость, настоящий азарт. Здесь нельзя было просто выучить паттерн босса и пройти его с десятой попытки. Здесь каждую секунду приходилось думать, предугадывать, реагировать. И здесь, в отличие от реальной жизни, всё было честно: если ты проиграл — значит, ты был хуже. Если выиграл — значит, ты был лучше. Никаких отцов, которые говорят «ты никто». Никаких мудаков, которые кричат «пидорас» во дворе университета. Только ты, твоя команда, враги и счёт на табло.       — Так, народ, — говорит он, нажимая кнопку поиска игры и потягиваясь в кресле так, что хрустят позвонки, — давайте попробуем ещё раз. Если я не выиграю эту катку, я... я не знаю. Я съем стик от айкоса. Нет, не съем, он невкусный, я пробовал. Я просто буду очень зол. И вы будете смотреть на мой злой фейс. Вам это нравится, я знаю. Вы садисты.       Чат снова взрывается — теперь уже эмодзи с плачущим смехом и сообщениями в духе «мы любим твой злой фейс» и «съешь стик, Гук, мы хотим посмотреть». Он качает головой, но улыбается — той самой улыбкой, которую он никогда не показывает на камеру слишком долго, потому что она слишком личная, — и тут краем глаза замечает, как экран телефона, лежащего справа от клавиатуры, загорается уведомлением.       Это не личное сообщение. Это их общий чат. «Трэш-контент».       Чат назывался «Трэш-контент» с незапамятных времён — с тех пор, как они, ещё первокурсниками, собрались впервые у Чимина, и Хосок, проиграв в настолку, выдал: «Это не игра, это какой-то трэш-контент, я требую пересмотра правил». С тех пор название прижилось, хотя содержимое чата давно уже переросло просто «трэш». Здесь скидывали мемы в три часа ночи, спорили о том, кто круче — BTS или Blackpink (спор закончился ничьей и взаимными угрозами), обсуждали преподов, планировали встречи, кидали голосовые на пять минут, которые никто не слушал, и изредка — очень изредка — писали что-то настоящее. Что-то, что нельзя было сказать вслух.       Чонгук тянется к телефону, не отрывая взгляда от игры — его герой как раз бежит к линии, — и открывает чат. Чимин: НАРОООООД Чимин: У МЕНЯ НОВОСТЬ Хосок: ? Чимин: У СОКДЖИНА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Хосок: ДА ЛАДНО Чимин: ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ Чимин: ОН ЗОВЁТ НАС В КЛУБ Хосок: В КЛУБ???? Хосок: В ТОТ САМЫЙ??? Чимин: В НОРМАЛЬНЫЙ КЛУБ НЕ ТОТ ГДЕ ЛИПКИЙ ПОЛ Хосок: АААААА Хосок: ТАНЦЫ ТАНЦЫ ТАНЦЫ Чимин: ДЖИН СКАЗАЛ ЧТО ЗАБРОНИРОВАЛ VIP-СТОЛИК Чимин: И ЧТО ЕСЛИ МЫ НЕ ПРИДЁМ ОН НАС УВОЛИТ Намджун: Он не может нас уволить, мы не его сотрудники Намджун: Но с точки зрения социальных обязательств, присутствие на дне рождения друга действительно является важным жестом, укрепляющим межличностные связи Намджун: Я приду Чимин: НАМДЖУН Чимин: ТЫ СЕЙЧАС СКАЗАЛ «Я ПРИДУ» НА ТРЁХ ЯЗЫКАХ Чимин: СНАЧАЛА НА ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ПОТОМ НА НАУЧНОМ ПОТОМ НА НАМДЖУНСКОМ Чимин: Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ Намджун: Я сказал это на одном языке. Просто разными регистрами. Чимин: ВОТ ОПЯТЬ       Чонгук хмыкает, не отрываясь от игры. Его герой уже на линии, идёт обмен ударами с вражеским керри, нужно сосредоточиться, но он всё равно косится на экран телефона, где продолжают появляться сообщения. Чимин по-прежнему пишет капсом — сегодня, видимо, у него особенно энергичное настроение, и капс для Чимина это не просто регистр, это состояние души, способ передать миру, что он сейчас чувствует: громко, ярко, взахлёб. Хосок: А ЧТО ДАРИТЬ БУДЕМ??? Хосок: МОЖЕТ ТОРТ?? Чимин: хосок, торт это не подарок, торт это еда Хосок: торт это и подарок и еда Хосок: два в одном Чимин: ладно, торт это подарок-еда, но нужен ещё нормальный подарок Чимин: что-то что останется Хосок: фотка с нами всеми в рамке??? Чимин: это мило Чимин: но слишком мило Чимин: джин не милый, джин — эффектный Чимин: ему нужно что-то эффектное Хосок: стразы Чимин: стразы??? Хосок: на одежду Хосок: или на телефон Хосок: или на лицо Чимин: хосок я тебя люблю но ты иногда гений а иногда нет Хосок: я всегда гений, просто не всегда это очевидно       Чонгук не выдерживает и смеётся — коротко, хрипловато, в микрофон. Чат немедленно реагирует: «Гук смеётся, all is right with the world», «кто ему написал?», «смотрите на его лицо, он улыбается как дурак». Он не отвечает, но уголки губ всё равно ползут вверх, потому что он только что заметил ещё одно сообщение в чате — на этот раз личное. От Тэхёна. В их личном чате, который до сих пор назывался просто «Тэ» и «Гук», потому что они оба были слишком ленивы, чтобы придумать что-то более оригинальное, и слишком сентиментальны, чтобы это признать. Тэ: Ты видел чат? Тэ: У Джина др. Я иду. Ты?       Чонгук смотрит на эти три коротких сообщения и чувствует, как внутри что-то теплеет. Он не отвечает сразу — он занят, он на стриме, его герой сейчас в эпицентре замеса, — но он знает, что ответит. Обязательно. Как только закончит катку.       — Так, народ, — говорит он в микрофон, возвращаясь к игре и откладывая телефон экраном вниз, — простите, отвлёкся. Тут мой друг... короче, у друг моего друга день рождения через два дня, и наш чат сейчас взорвался. Вы бы видели этот хаос. Чимин пишет капсом, Хосок предлагает подарить стразы, Намджун говорит про социальные обязательства. Это просто... это просто «Трэш-контент». Чат так и называется, кстати. Я вам не говорил? Теперь говорил.       Он снова бросает взгляд на телефон, но не берёт его в руки — нельзя, игра слишком напряжённая. Вражеский саппорт только что использовал ульт, его герой на грани смерти, нужно отступать, нужно выжить, нужно... Да бля, он умер. Снова.       — Пиздец! — орёт он в микрофон, и его голос разносится по тысячам комнат, квартир, наушников. — Вы это видели? Он использовал ульт через крипов! Через крипов! Это баг или я чего-то не понимаю?! Нет, я серьёзно, это какой-то... это хуйня, народ. Полная хуйня. Я не знаю, как это комментировать. У меня просто нет слов.       Он откидывается на спинку кресла, закатывает глаза к потолку и проводит ладонью по лицу — жест, который его подписчики знают наизусть, потому что он повторяется из стрима в стрим, когда всё идёт не по плану. «Момент закатывания глаз» — так они это называют и присылают ему скриншоты. Чат бурлит: «F», «тильт», «Гук, ты справишься», «это не баг, это фича», «uninstall dota». Он читает последнее сообщение и фыркает.       — Нет, я не буду удалять доту. Дота — это жизнь. Дота — это страдание. Дота — это то, что делает нас людьми. Если ты не страдал в доте, ты не жил. Это мой девиз. Запишите себе куда-нибудь.       Он берёт телефон — теперь уже спокойно, потому что его герой мёртв и ждёт возрождения, — и открывает личный чат с Тэхёном. Пальцы зависают над экраном на секунду, не больше, а потом он быстро набирает: «Видел. Я тоже иду. После стрима позвоню, ок?» И, не дожидаясь ответа, откладывает телефон и возвращается к игре.       Он не знает, что прямо сейчас Тэхён, лёжа на своём матрасе в съёмной студии на другом конце города, смотрит на это сообщение и улыбается так, что трещина на потолке, кажется, становится чуть менее заметной. Он не знает, что Тэхён только что переслал ему в личку скриншот из чата «Трэш-контент» с подписью «Чимин сегодня в ударе» и теперь ждёт ответа. Он не знает многого — но он знает, что через несколько минут стрим закончится, и он наберёт номер Тэхёна, и услышит этот голос — чуть хрипловатый, насмешливый, родной. И ради этого стоит пережить ещё одну проигранную катку.       — Ладно, народ, — говорит он в микрофон, и его голос становится чуть мягче, чуть спокойнее, — давайте попробуем ещё раз. Последняя катка на сегодня. Если я проиграю — я не пойду спать. Если выиграю — тоже не пойду, потому что буду праздновать. В общем, я в любом случае не пойду спать, так что давайте просто играть.       И чат взрывается эмодзи, а он снова нажимает кнопку поиска игры, и алая неоновая лента отбрасывает на его лицо багровый цвет, и где-то вдалеке, за окном, Кёнджу засыпает, не подозревая, что через два дня его ждёт день рождения Сокджина, клуб, танцы, и ещё кое-что, чего пока не знает никто.

🍦

Clairo — Bags

      В квартире Тэхёна было тихо. Не той абсолютной, вакуумной тишиной, которая давит на уши и заставляет слышать стук собственного сердца, — а тишиной рабочей, обжитой, наполненной приглушённым гулом системного блока, шорохом вентиляторов в ноутбуке и далёким, как шум прибоя, дыханием города за окном. Гирлянды на стене горели своим вечным тёплым светом, отбрасывая на потолок размытые жёлтые пятна, и в этом свете трещина, которую Тэхён так хорошо знал, казалась почти незаметной — просто тонкая линия, пересекающая белую штукатурку, как маршрут на карте, ведущий из ниоткуда в никуда. Кактус на полке стоял неподвижно, как маленький зелёный часовой, и, кажется, выглядел чуть менее обречённым, чем обычно, — возможно, потому что Тэхён наконец вспомнил полить его в прошлый вторник, а возможно, потому что кактусам вообще плевать на всё, они просто живут, колются и ждут своего часа.       Сам Тэхён лежал на матрасе, подложив под голову одну из своих бесчисленных подушек — ту самую, с наволочкой в полоску, которую он стащил ещё из родительского дома, когда съезжал, — и держал на животе ноутбук. Старый, с наклейками на крышке, с чуть погнутой петлёй левого экрана, он грел живот сквозь тонкую ткань футболки, и Тэхён время от времени ёрзал, поправляя его, чтобы не обжечь кожу. На экране был открыт браузер, в браузере — твич, а на твиче — стрим Чонгука. И Тэхён смотрел.       Он смотрел не потому, что ему было скучно — скучно ему не бывало почти никогда, потому что в его голове постоянно крутились обрывки монтажных склеек, фразы из недописанных диалогов и идеи для новых проектов, — и не потому, что он был фанатом доты. В доте он не понимал почти ничего. Все эти мидеры, керри, саппорты, ластхиты и ганги сливались для него в один бесконечный поток пикселей и криков, в котором он разбирал только одно: голос Чонгука. Низкий, с хрипотцой, когда Гук уставал, звонкий и резкий, когда он злился, и совсем тихий, почти интимный, когда он смеялся над сообщением в чате. Тэхён слушал этот голос — и по нему, как по аудиодорожке, мог определить настроение Гука точнее, чем по выражению его лица на стриме.       Сейчас Гук был в ударе. Он только что умер от ульты вражеского саппорта — Тэхён, разумеется, не знал, кто такой этот саппорт и что такое ульта, но по возмущённому воплю «Пиздец! Он использовал ульт через крипов!» догадался, что произошло что-то несправедливое, — и теперь, пока его герой возрождался, откинулся в кресле и закатил глаза к потолку. Тэхён видел это движение — этот знакомый до боли жест, когда Гук проводил ладонью по лицу, а потом замирал на секунду, глядя в потолок, будто ждал, что ответ на все его вопросы придёт сверху, — и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное.       Он думал о том, что Гук сейчас — в своей стихии. Не в универе, где нужно сидеть ровно и делать вид, что тебе интересна теория перевода. Не дома, где отец смотрит на тебя так, будто ты бракованный экземпляр. Не на мосту под дождём, где ты плачешь, потому что тебя только что растоптали. А здесь — в своей комнате, залитой алым неоновым светом, перед мониторами, с микрофоном у губ. Уверенный. Громкий. Настоящий. Никаких масок. Никаких ожиданий. Никакого «будь нормальным». Просто Чон Чонгук, стример, геймер, парень с серебряным шариком в губе, который орёт на тиммейтов и улыбается так, что у Тэхёна перехватывает дыхание.       А потом он увидел, как Гук отвлёкся от игры и потянулся к телефону. На лице его — том самом, которое Тэхён видел сейчас крупным планом на экране ноутбука, — промелькнула тень: он читал что-то, и брови его чуть сдвинулись к переносице. Тэхён инстинктивно напрягся, как напрягался всегда, когда с Гуком происходило что-то, чего он не знал. Но уже через секунду Гук усмехнулся — уголок губ дрогнул вверх, — и начал быстро набирать ответ. А потом он сказал в микрофон: «Так, народ, простите, отвлёкся. Тут мой друг... короче, у друга моего друга день рождения через два дня, и наш чат сейчас взорвался». И по тому, как он это сказал — с лёгкой, почти незаметной запинкой на слове «мой друг», — Тэхён понял: Гук только что читал их общий чат. И, может быть, его личное сообщение тоже.       Телефон Тэхёна пиликнул почти сразу. Он скосил глаза вниз, на экран, который лежал рядом с ним на матрасе:       Гук: Видел. Я тоже иду. После стрима позвоню, ок?       Тэхён выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. «После стрима позвоню». Три простых слова, а он перечитывал их снова и снова, как пересматривают удачный дубль, как переслушивают идеально сведённый трек. «Позвоню». Ему. Не Чимину, не Хосоку, не в общий чат. Ему.       Он быстро набрал ответ: «Ок. Жду. Не проиграй там.» — и отложил телефон, но продолжал коситься на него краем глаза, ожидая, что Гук ответит что-то ещё. Но Гук, судя по всему, уже вернулся к игре — на экране ноутбука было видно, как его герой снова бежит к линии, а голос Гука снова становится громким и напряжённым.       Тэхён улыбнулся — криво, однобоко, потому что губа всё ещё болела и пластырь стягивал кожу, — и переключил внимание на ноутбук. Но не на стрим. Он открыл их общий чат — «Трэш-контент» — и начал листать вверх, перечитывая то, что он пропустил, пока залипал на Гука.       Чат бурлил. После обмена репликами про торт, стразы и социальные обязательства дискуссия о подарке разгорелась с новой силой. Чимин, у которого, судя по скорости отправки сообщений, было открыто сразу три чата одновременно, успевал спорить с Хосоком, подкалывать Намджуна и параллельно писать что-то в личку Сокджину, чтобы уточнить детали вечеринки. Хосок настаивал на танцевальном номере в качестве подарка — «мы все вместе выйдем на танцпол и станцуем для него, это будет легендарно, Джин будет плакать». Чимин отвечал, что это не подарок, а «публичное унижение, Джин не будет плакать, Джин будет смеяться, а потом запьёт это шампанским и никогда не забудет, но в плохом смысле». Намджун предложил подарить книгу — «что-то по философии менеджмента, учитывая, что Джин управляет рестораном, это практично и интеллектуально». Чимин ответил на это коротким «Namjoon, no», и Намджун, нисколько не обидевшись, уточнил: «Понял. Не книгу. Может, тогда подарочный сертификат в книжный?»       Юнги, который всё это время молчал, вдруг написал: «Подарите ему соджу. Хорошего. Не того, что мы обычно пьём у Чимина, а реально хорошего. Джин оценит.» И это было настолько в духе Юнги — коротко, практично, без лишних слов, — что Тэхён не выдержал и поставил реакцию с огоньком.       А потом стрим закончился. Тэхён услышал, как Гук говорит: «Всем спасибо, завтра буду в то же время, если не умру во сне, спокойной ночи, народ», — и увидел, как экран трансляции погас, сменившись стандартной заставкой с надписью «Stream has ended. Thanks for watching!» Он закрыл вкладку и остался лежать в тишине, которая вдруг показалась ему слишком громкой. Без голоса Гука в комнате стало пусто. Как будто кто-то выключил фоновую музыку, и теперь был слышен только шум вентиляторов, только дыхание, только стук сердца.       Он посмотрел на время в углу экрана. 00:47. Гук, наверное, сейчас выключает мониторы, убирает наушники, потягивается в кресле, разминая затёкшую спину. Может быть, идёт на кухню за водой. Может быть, проверяет телефон — видит ли он моё сообщение? Прочитал ли? Думает ли обо мне так же, как я о нём?       Телефон завибрировал. Тэхён вздрогнул — хотя ждал этого, хотя знал, что Гук перезвонит, — и схватил трубку быстрее, чем хотел бы признаться. На экране высветилось: «Гук». Он провёл пальцем по экрану, принимая вызов, и сказал:       — Эй. Ты чего не спишь, мазафакер?       Его голос прозвучал странно — как будто не его. Как будто он слушал запись, которую плохо свели: тембр не совпадал с интонацией, интонация — с настроением. Он хотел, чтобы это прозвучало легко и насмешливо, как обычно, но получилось иначе — теплее, мягче, уязвимее. И он знал, что Гук это заметил. Гук всегда замечал такие вещи — он был переводчиком, в конце концов, он слышал не только слова, но и то, что за ними.       — А ты чего не спишь? — голос Гука звучал устало, но тепло, и Тэхён слышал в трубке какие-то шорохи: кажется, Гук переодевался, или убирал вещи, или просто ходил по комнате. — Я думал, ты монтируешь очередную свадьбу. Или собачий питомник. Или свадьбу в собачьем питомнике.       — Нет. Я смотрел твой стрим.       — О, — пауза. Короткая — может быть, в полсекунды, — но Тэхён услышал в ней всё, что Гук не сказал. Он услышал удивление, удовольствие и что-то ещё — что-то, от чего у него внутри разлилось тепло. — И как?       — Ты так и не убил босса.       — Это потому что он жёсткий, а не потому что я плохой игрок. И вообще, это был не босс, это был вражеский саппорт, который использовал ульт через крипов, что, по-моему, баг, и я...       — Гук, — перебил его Тэхён, и в его голосе проскользнула улыбка, — я не понимаю ни слова из того, что ты сейчас сказал. Я просто смотрел, как ты орёшь. И это было весело.       Гук замолчал. Потом фыркнул — коротко, смущённо, — и Тэхён представил, как он сейчас сидит на краю кровати, в своей комнате, залитой алым неоном, и трёт переносицу тем самым жестом, который Тэхён видел тысячу раз на стриме и который каждый раз заставлял его сердце сжиматься. «Момент закатывания глаз». Только сейчас Гук не закатывал глаза. Сейчас он, наверное, улыбался.       — Ладно, — сказал Гук, и его голос стал мягче. — Ты же видел чат? У Сокджина день рождения. Через два дня. В клубе.       — Видел. — Тэ смотрит на потолок и медленно моргает, хотя спать ему не хочется. — Чимин уже всем разослал приглашения с требованием явиться под страхом исключения из друзей. Я иду.       — Хорошо. Я тоже.       — А что дарить будешь? — спросил Тэхён, хотя уже знал ответ. Знал — и всё равно хотел услышать, как Гук это скажет.       — Думал насчёт денег. Но, знаешь, — Гук запнулся, подбирая слова, — деньги — это не воспоминание, Тэ. Это просто бумага. Или цифры на счёте. Через год Джин не вспомнит, кто подарил ему деньги. Он может их пропить, а не купить себе что-то. А вот если мы подарим что-то вместе — что-то, что мы придумаем вдвоём, — это останется. Понимаешь?       Тэхён замолчал. Он лежал на спине, глядя в потолок, на трещину, которая пересекала его, как линия жизни на ладони, и думал. «Что-то вместе». «От нас обоих». «Останется». Слова Гука были простыми, но в них было что-то, от чего у Тэхёна внутри всё переворачивалось. Не в первый раз за этот вечер. Не в первый раз за эту неделю. Он думал о том, что Гук — который только что орал в микрофон и закатывал глаза к потолку, который матерился на вражеского саппорта и обещал съесть стик от айкоса, — сейчас сидит где-то в своей комнате и говорит о воспоминаниях. О том, что важно. О том, что останется.       — Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем он рассчитывал. — Давай придумаем что-то вместе. Но только если это не торт и не стразы.       — Почему?       — Потому что торт — это еда, а стразы — это Хосок. А мы с тобой — это не Хосок. Мы придумаем что-то получше.       Гук засмеялся — теперь уже громче, свободнее, — и Тэхён закрыл глаза, слушая этот смех и чувствуя, как внутри отпускает. То напряжение, которое копилось весь вечер, пока он смотрел стрим, пока ждал звонка, пока боялся, что Гук передумает, — оно уходило, растворялось, как дым от айкоса. Оставалось только тепло. Только голос в трубке. Только «вместе».       — Ладно, — сказал Гук, отсмеявшись. — Тогда завтра подумаем. А сейчас я пойду спать, иначе завтра буду никакой. И тебе советую. Не сиди до пяти утра, мазафакер.       — Я постараюсь.       — Приятных снов, Тэ.       — Споки, Гук. Пусть тебе приснится, как ты наконец убиваешь того саппорта.       — Это не саппорт, это...       — Гук.       — Что?       — Иди спать.       Гук фыркнул — Тэхён услышал это даже сквозь помехи, — и повесил трубку. Тэхён остался лежать на матрасе, с телефоном в руке, глядя в потолок. Прошла минута, потом другая. Гирлянды всё так же горели. Кактус всё так же стоял на полке. А он всё так же думал о Гуке — и впервые за долгое время не пытался делать вид, что это не так.       Он думал о том, что через два дня они пойдут в клуб — все вместе, шумной толпой, — и это будет первый выход в свет после драки. Первый раз, когда его увидят с синяком на скуле и пластырем на губе. Первый раз, когда Гук увидит его не в аудитории, не на мосту, не в прокуренной квартире, а в нормальной, живой обстановке — с музыкой, с людьми, с танцами. И Тэхён не знал, как он будет существовать в этом пространстве, не выдавая себя. Не показывая, что он чувствует, когда Гук стоит рядом. Не прожигая его взглядом через весь зал, когда кто-то — какой-нибудь незнакомый парень или девушка — подойдёт к нему слишком близко.       Он думал об этом, и ему было страшно. И радостно. И стыдно за эту радость.       А потом он встал, прошлёпал босиком в ванную и включил воду. Душ был старый, с плохим напором, но Тэхён любил его — здесь, под горячей водой, в маленькой кабинке с запотевшим стеклом, он мог стоять часами и думать. Никто не мешал. Никто не писал в чат. Никто не требовал поправить переходы.       Он стоял, подставив лицо струям воды, и думал о Гуке. О том, как тот сегодня смеялся в трубку. О том, как он сказал «мы придумаем что-то вместе» — и это «мы» прозвучало так естественно, будто иначе и быть не могло. О том, как он, Тэхён, — Ким Тэхён, видеомонтажёр, раздолбай, человек с татуированной икрой и вечным айкосом в кармане, — лежит по ночам без сна и думает о другом человеке. Не о проекте. Не о дедлайне. Не о том, как свести звук. О человеке.       И ещё он думал о том, что Гук сейчас, наверное, уже спит. Лёг на бок, уткнулся лицом в подушку, закрыл глаза. Алая неоновая лента всё ещё горит над столом, отбрасывая багровые блики на стены. Компьютер тихо гудит вентиляторами. Телефон лежит рядом с подушкой — экраном вниз, но на экране, если перевернуть, всё ещё светится их чат. И Гук спит. Сопит в две дырки. И, может быть — может быть, — ему снится тот самый мост. Фонари. Вода. Двое.       Тэхён выключил воду, вытерся полотенцем и вернулся в комнату. Гирлянды всё ещё горели. Он не стал их выключать — он никогда не выключал их на ночь, потому что в темноте ему было слишком одиноко. Лёг на матрас, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. И перед тем как провалиться в сон, он подумал: интересно, а Гук, когда спит, видит сны? И если да — снится ли ему когда-нибудь парк? Скамейка? Мороженое? Или это только ему, Тэхёну, снятся такие вещи?       Он не знал ответа. Но надеялся, что да.

🍦

      Эти два дня протекли незаметно — как протекают все дни, наполненные делами, репетициями, стримами и монтажом, когда ты не успеваешь заметить, как утро сменяется вечером, а вечер — ночью, и только количество пустых кружек из-под чая на рабочем столе напоминает о том, сколько времени прошло. Чонгук провёл их в привычном ритме: универ, зал, репетиция с Тэхёном (на этот раз уже в полный голос, потому что губа почти зажила, и слова наконец-то звучали так, как должны были звучать — чётко, глубоко, без боли), потом стрим, потом ещё один стрим, потом короткий сон и снова по кругу. Тэхён, в свою очередь, добил наконец проклятый проект с собачьим питомником (заказчик остался доволен, хотя Тэхён до сих пор не был уверен, что мопсы на видео не смотрели на него с осуждением), взял новый заказ — на этот раз рекламу местного кафе, где нужно было смонтировать пятнадцать минут интервью с бариста в три минуты динамичного ролика, — и дважды чуть не опоздал на репетицию, потому что залипал в таймлайн и забывал о времени.       Но самым важным событием этих двух дней стал не монтаж и не репетиция. Самым важным событием стал подарок.       Они встретились на следующий день после того самого ночного разговора — когда Гук закончил стрим, а Тэхён смотрел его, лёжа на матрасе, и потом они говорили по телефону о дне рождения Сокджина, о деньгах, о воспоминаниях и о том, что «вместе» — это лучшее слово, которое они слышали за последнее время. Встретились в центре, у фонтана на главной площади, в обеденный перерыв между парами. Гук пришёл прямо из универа — чёрная футболка, такого же цвета джинсы, пирсинг в брови блестел на солнце, — и выглядел так, будто только что вышел из спортзала, хотя на самом деле он вышел с лекции по теории перевода, на которой профессор Ли целый час объяснял разницу между прямым и косвенным переводом, а Гук целый час рисовал в тетради драконов. Тэхён пришёл в своём обычном стиле — свободная рубашка с аляповатым принтом, на этот раз с пальмами и фламинго, кожаная куртка на плечах, несмотря на жару, и чёрные джинсы с цепями, — и сразу заявил, что на полноценный шопинг у них есть максимум час, потому что через час у него созвон с заказчиком, который «хочет обсудить цветокоррекцию, хотя там нечего обсуждать, там всё идеально, он просто мудак».       — Все заказчики — мудаки, это аксиома, — сказал Гук.       — Это не аксиома, это теорема, и я её доказал методом математической индукции на примере господина Пака и ещё четырнадцати человек.       Они обошли несколько магазинов в центре — сувенирную лавку с традиционными корейскими веерами и керамикой (Чонгук сказал «это красиво, но Джин повесит это на стену и забудет»), книжный (Тэхён предложил «что-нибудь по философии менеджмента», и Гук ответил «Намджун, это ты?», и они оба заржали), магазин вин (Юнги уже предложил соджу, повторяться не хотелось), — и в итоге застряли у витрины небольшого ювелирного магазинчика, который прятался в переулке между кофейней и круглосуточным магазином. Магазин был из тех, про которые знают только местные: старая вывеска, звякающий колокольчик на двери, витрины с тёмного дерева и продавец — пожилой мужчина в очках, который, казалось, помнил всех своих покупателей по именам.       Идея пришла в голову Чонгуку — он вдруг остановился у витрины и указал на пару серебряных запонок в форме крошечных полумесяцев. «Смотри. Джин говорил, что его повысили до управляющего и теперь он должен выглядеть как взрослый. Рубашки, пиджаки, все дела. А запонок у него нет. Я спрашивал». Тэхён прищурился, разглядывая запонки сквозь стекло. Они были красивые — строгие, но не скучные, с едва заметной гравировкой в виде лунного кратера. «Полумесяцы, — сказал он задумчиво. — Как у Чимина на браслете. Джин оценит. Он любит, когда в подарке есть скрытый смысл». — «И они не слишком дорогие, но и не дешёвка, — добавил Гук, уже прикидывая в уме, сколько они будут стоить на двоих. — Мы скинемся пополам — будет нормально». Тэхён кивнул. Продавец, услышав их разговор, достал запонки из витрины, и они ещё несколько минут разглядывали их вблизи, спорили о том, какой бархатный футляр лучше — чёрный или тёмно-синий (победил тёмно-синий), — и в итоге вышли из магазина с маленьким пакетом, в котором лежал футляр с двумя серебряными полумесяцами и поздравительная открытка, подписанная: «Сокджину, с днём рождения. От Тэхёна и Чонгука. Пусть твоя жизнь будет такой же яркой, как ты сам. И да, это не деньги».       Тэхён написал текст открытки — он вообще любил писать такие вещи, короткие и точные, как хороший монтажный переход, — а Гук выбрал шрифт и настоял на том, чтобы они подписали открытку от руки, а не напечатали на принтере, потому что «рука — это личное, это останется». Тэхён тогда посмотрел на него, на то, как Гук аккуратно выводит иероглифы на плотной бумаге, и подумал — не в первый раз за эту неделю, — что в этом парне сочетается столько всего: грубые сбитые костяшки, которыми он только что держал джойстик и крушил врагов в доте, и осторожность, с которой он выводил буквы, боясь сделать помарку. И от этого контраста у Тэхёна внутри что-то сжималось. Как от хорошей музыки. Как от идеально выставленного кадра.       Теперь, вечером пятницы, Тэхён стоял перед зеркалом в своей квартире и думал, что подарок — это, конечно, хорошо, но ещё нужно соответствовать. Дресс-код вечеринки Сокджин обозначил как «casual chic, никаких спортивных костюмов, я вас умоляю», и Тэхён, который к спортивным костюмам относился с глубочайшим презрением, решил, что это его звёздный час. Он перерыл половину шкафа — ту самую кучу одежды, которая лежала не на своём месте, но при этом создавала идеально выверенную композицию, — и в итоге остановился на образе, который сам про себя называл «артист на гастролях в чужом городе».       Основой были чёрные узкие джинсы — не те, что с цепями, а другие, более строгие, с идеальной посадкой, — и шёлковая рубашка глубокого изумрудного цвета, которая при разном освещении меняла оттенок: при дневном свете она была почти чёрной, а при искусственном отливала зелёным, как бутылочное стекло. Рубашка была расстёгнута ровно на две пуговицы сверху — не больше, чтобы не выглядеть так, будто он собрался на пляж, но и не меньше, чтобы не выглядеть так, будто он собрался на похороны. Поверх рубашки — та самая кожаная куртка, старая, видавшая виды, но Тэхён считал, что именно она придаёт образу правильный баланс: дорогая рубашка отвечает за «chic», а потёртая куртка — за «casual» и за то, чтобы все понимали: этот парень не слишком старался, он просто такой. На ногах — массивные чёрные ботинки на толстой подошве, которые добавляли ему несколько сантиметров роста и делали походку чуть более тяжёлой, уверенной.       Пирсинг в носу он оставил как есть — серебряная точка на крыле носа, — а вот серьгу в ухе сменил: вместо обычного кольца вставил маленькую подвеску в форме звезды, которую купил когда-то на блошином рынке в Пусане и берёг для особых случаев. Синяк на скуле почти сошёл — осталось только желтоватое пятно, которое он замазал тональным кремом, позаимствованным у Чимина ещё в медпункте. Губа зажила, пластырь больше не требовался, но на месте разбитой кожи остался тонкий, ещё розовый шрам, который Тэхён решил не скрывать — «шрам — это сексуально», повторял он себе, глядя в зеркало.       Он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё больше, чем обычно, достал из кармана куртки айкос, покрутил его между пальцами и убрал обратно. Потом подумал — и достал снова. Сделал затяжку, выпустил облачко пара, наблюдая, как оно растворяется в свете гирлянд. Посмотрел на себя в зеркало в последний раз — и усмехнулся.       — Ну, Ким Тэхён, — сказал он своему отражению. — Ты, конечно, раздолбай. Но хотя бы стильный.       Отражение ничего не ответило, но выглядело довольно.       В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Гука: «Я выхожу. Встретимся у входа в клуб через 20 минут. Не опаздывай, мазафакер.»       Тэхён улыбнулся, набрал в ответ «Я никогда не опаздываю, это мир торопится» и вышел за дверь. Вечер обещал быть долгим. И — он это чувствовал — важным.

🍦

Dua Lipa — Don't Start Now

      Клуб «Нирвана» располагался в самом сердце Кёнджу — не в историческом центре с его каменными стенами и черепичными крышами, а в той части города, которая просыпалась только к ночи, когда зажигались неоновые вывески и из приоткрытых дверей начинали сочиться басы. Это был не самый пафосный клуб в городе, но и не подвальная дыра с липким полом, куда они однажды забрели после особенно бурного предпати у Чимина и откуда Хосок вынес стойкое отвращение ко всем танцполам без нормальной вентиляции. «Нирвана» была где-то посередине: два этажа, основной танцпол на первом, VIP-зона с отдельными столиками на втором, приличный звук, приличный бар, приличная охрана на входе и публика, которая приходила сюда не напиться до потери пульса, а провести вечер под хорошую музыку в хорошей компании. Сокджин выбрал это место не случайно: он вообще ничего не делал случайно, даже когда казалось, что он просто плывёт по течению, — на самом деле он всегда знал, куда плывёт и где причалит.       К тому моменту, когда Тэхён подошёл ко входу, солнце уже окончательно скрылось за горами, и вечер вступил в свои права — майский, тёплый, с лёгким ветром, который приносил с реки запах воды и мокрой травы. Над входом в клуб горела неоновая вывеска — ярко-синяя, с названием на корейском и английском, — и отбрасывала на тротуар холодное свечение, в котором лица прохожих выглядели чужими и немного потусторонними. У входа уже собралась небольшая очередь, человек десять-пятнадцать, но Тэхён сразу заметил знакомую фигуру, стоящую чуть поодаль, у стены с граффити.       Чонгук стоял, прислонившись плечом к кирпичной кладке, и смотрел в телефон. В свете неоновой вывески его лицо казалось вырезанным из мрамора: острые скулы, тени под глазами, серебряный шарик в нижней губе, стальная штанга в брови. Он был одет не так, как обычно. Вместо привычной чёрной майки и рваных джинсов — тёмно-синяя рубашка с длинным рукавом, закатанным до локтя, и чёрные брюки, не тесные, но хорошо сидящие, явно выбранные не впопыхах, а с вниманием к деталям. Рубашка была расстёгнута на одну пуговицу, открывая ключицы и тонкую серебряную цепочку, которую Тэхён никогда раньше не видел. Волосы Гук уложил иначе — не так, как на стримах или в универе: чёлка, обычно падающая на глаза, была зачёсана назад и зафиксирована чем-то, что блестело в неоновом свете, открывая лоб и пирсингованную бровь. Выглядел он... Тэхён на секунду замедлил шаг, потому что слово, которое пришло ему в голову, было слишком громким даже для его мыслей. Красивый. Он выглядел красиво. Не как стример в три часа ночи, не как друг, который только что вышел из спортзала, не как парень с моста под дождём. А как человек, который знает, что на него смотрят, и не боится этого.       — Эй, мазафакер, — сказал Тэхён, подходя и останавливаясь в шаге от Гука. Его голос прозвучал ровно, почти небрежно, хотя внутри у него всё сжалось в тугой узел. — Ты чего такой... при параде? У нас тут день рождения или показ мод?       Гук поднял глаза от телефона, и на его лице — на секунду, не больше, — промелькнуло что-то похожее на удивление. Он оглядел Тэхёна с ног до головы — изумрудная рубашка, кожаная куртка, серьга-звезда в ухе, синяк на скуле, почти скрытый тональником, — и хмыкнул.       — Это ты мне говоришь? Ты выглядишь так, будто собрался на красную дорожку, а не в клуб.       — Красная дорожка — это для любителей. Я предпочитаю зелёную. Или изумрудную. Смотря что надеть, — Тэхён поправил воротник рубашки и улыбнулся — криво, однобоко, но уже почти без боли. Губа зажила достаточно, чтобы улыбка получалась почти нормальной, хотя шрам ещё давал о себе знать при резких движениях.       Гук покачал головой и убрал телефон в карман брюк.       — Подарок у тебя?       — Да, — Тэхён похлопал по внутреннему карману куртки, где лежал тёмно-синий бархатный футляр. — Запонки. Как договаривались. Я ещё открытку переписал три раза, потому что в первый раз посадил кляксу, во второй раз написал «Сокджин» через «т», а в третий раз уже нормально.       — Ты написал «Сокджин» через «т»? Серьёзно?       — Это была опечатка, а не неграмотность. Разные вещи.       — Ага, конечно.       Они двинулись ко входу. Очередь уже почти рассосалась, и охранник — крупный мужчина в чёрной футболке с логотипом клуба — мельком проверил их документы и кивнул, пропуская внутрь. Из-за дверей нарастал глухой ритм басов — музыка, которая на улице была слышна только как низкая вибрация, внутри превращалась в полноценный звуковой удар, от которого пол дрожал под ногами.       Внутри было темно, шумно и красиво. Основной зал тонул в синем и фиолетовом свете, лазерные лучи прорезали дым от дым-машины, и танцпол, уже заполненный людьми, двигался как единый организм — сотни тел, качающихся в такт басам. Барная стойка тянулась вдоль всей левой стены, подсвеченная изнутри холодным белым, и бармены в чёрных футболках ловко смешивали коктейли, жонглируя бутылками и шейкерами. Вдоль правой стены поднималась лестница на второй этаж, где, по словам Сокджина, их ждал забронированный VIP-столик с видом на танцпол.       — Ого, — сказал Тэхён, оглядываясь и пытаясь перекричать музыку. — Джин расщедрился. Я думал, будет что-то попроще.       — Ты его недооцениваешь, — ответил Гук, тоже повышая голос. — Джин никогда не делает ничего наполовину. Особенно когда дело касается его дня рождения. Он считает, что день рождения — это личный Новый год, и праздновать его нужно соответственно.       Они поднялись по лестнице. VIP-зона представляла собой несколько отдельных столиков, отделённых друг от друга стеклянными перегородками с матовым напылением. Их столик был самым большим — угловой, с кожаными диванами, низким столом, на котором уже стояли несколько бутылок и закуски, и балкончиком, с которого открывался вид на танцпол внизу. И за этим столиком уже собралась вся компания.       Чимин стоял, облокотившись на перила балкончика, и что-то оживлённо обсуждал с Хосоком. Сегодня он был одет в серебристую рубашку, которая переливалась в свете клубных огней, и узкие чёрные брюки. Его волосы, обычно пастельно-розовые, были уложены в лёгкие волны и блестели так, будто он вылил на них целую банку лака, хотя на самом деле это был просто воск. Хосок, стоящий рядом, выбрал для вечера ярко-красный пиджак поверх чёрной футболки — образ, который мог бы выглядеть нелепо на ком угодно, но на Хосоке смотрелся так, будто он только что сошёл с обложки танцевального журнала.       Намджун сидел на диване, откинувшись на спинку и вытянув длинные ноги под столом, и что-то читал в телефоне — судя по отсутствующему выражению лица, либо новости, либо научную статью, либо и то и другое одновременно. Он был одет в простую белую рубашку с закатанными рукавами и свободные серые брюки — минималистично, но элегантно, как и всё, что делал Намджун. Очки он сегодня сменил на другую пару — в тонкой золотой оправе, которые он надевал только по особым случаям и которые, по его словам, «добавляли пять процентов убедительности любым аргументам».       Юнги сидел в углу дивана, как всегда в чёрном — чёрная рубашка, чёрные брюки, чёрные ботинки, — и, казалось, спал с открытыми глазами, хотя на самом деле он просто слушал музыку и ждал, когда все угомонятся, чтобы можно было нормально поговорить. Его рука лежала на спинке дивана, пальцы едва заметно отбивали ритм, и по этому ритму можно было понять, что он не спит, а просто экономит энергию.       А в центре всего этого, как и подобает имениннику, сиял Сокджин. Ким Сокджин — старшекурсник, управляющий рестораном, обладатель широких плеч и ещё более широкой улыбки, — был одет в идеально сидящую бордовую рубашку с запонками (старыми, не теми, что сейчас лежали в кармане у Тэхёна) и чёрные брюки. Его волосы, обычно свободно падающие на лоб, сегодня были уложены в аккуратную причёску, открывающую лоб, и он выглядел как наследный принц, который сбежал из дворца, чтобы потусоваться с простыми смертными.       — Вот они! — воскликнул Чимин, заметив Тэхёна и Гука, поднимающихся по лестнице, и его голос перекрыл даже басы. — Явились! Не запылились! Мы уж думали, вы по дороге опять подрались!       — Мы не дерёмся по пятницам, — ответил Тэхён, подходя к столику и обнимая Чимина одной рукой. — Пятница — это день мира и любви. Драки — по понедельникам, ты же знаешь.       — А понедельник уже был! — Хосок указал на свой глаз, где фингал, полученный в той самой драке, уже почти сошёл, оставив только лёгкий желтоватый след, который он пытался замазать консилером, но, кажется, забыл. — У меня всё ещё видно!       — Видно, — согласился Гук, подходя и пожимая руку Сокджину. — Но тебе идёт. Как боевой шрам. Джин, с днём рождения. Ты отлично выглядишь.       — Я знаю, — ответил Сокджин с той особой интонацией, которая могла бы показаться высокомерной, если бы не его тёплая улыбка. — Я вообще всегда отлично выгляжу. Но сегодня — особенно. Спасибо, что пришли. Садитесь, не стойте. У нас тут уже всё готово.       Тэхён и Чонгук уселись на диван — рядом друг с другом, но не слишком близко, оставляя между собой расстояние в несколько сантиметров, которое, тем не менее, оба заметили. Тэхён достал из внутреннего кармана куртки бархатный футляр и протянул его Сокджину.       — Это от нас с Гуком, — сказал он. — Мы долго думали, что подарить человеку, у которого всё есть. Решили, что не хватает только красоты. Вот, теперь у тебя есть ещё немного красоты.       Сокджин открыл футляр, и его лицо на секунду стало совершенно серьёзным — так серьёзно он выглядел только тогда, когда пробовал новое блюдо на кухне своего ресторана и решал, достойно ли оно меню. Он достал одну запонку, повертел её в пальцах, разглядывая гравировку — крошечный лунный кратер, — и улыбнулся.       — Полумесяцы, — сказал он. — Как у Чимина на браслете. Вы сговорились?       — Нет, — ответил Гук. — Просто у всех хороших людей должен быть полумесяц. Это знак качества.       — Это лучший подарок за сегодня, — объявил Сокджин и тут же поправился, заметив возмущённый взгляд Чимина: — После подарка Чимина и Хосока, разумеется. Которые подарили мне... что вы мне подарили?       — Сертификат в спа, — сказал Чимин, гордо выпятив грудь. — На целый день. С массажем, обёртыванием и ещё какой-то хренью, которую я не запомнил. Мы решили, что ты много работаешь и тебе нужно расслабляться. А спа — это как клуб, только вместо музыки — тишина, а вместо выпивки — огуречная вода. Но тоже неплохо.       — И я подарил ему стразы, — добавил Хосок, сияя. — На лоб. Шучу. Я подарил ему танцевальный номер, который мы с Чимином исполним сегодня, когда все напьются.       — Это подарок мне или тебе? — уточнил Сокджин.       — Всем. Это подарок всем. Искусство принадлежит народу.       Юнги, не вставая с дивана, пододвинул к Сокджину небольшую коробку, перевязанную простой чёрной лентой.       — Это от меня. Не смотри так, это не соджу. Хотя соджу там тоже есть, но это не главное. Я свёл тебе плейлист. На виниле. Там все твои любимые треки, которые ты напеваешь на кухне, когда думаешь, что никто не слышит. Я слышал. Теперь у тебя есть это на физическом носителе.       Сокджин уставился на коробку так, будто в ней лежал не винил, а как минимум ключи от новой машины.       — Мин Юнги, — сказал он медленно, — ты свёл плейлист? На виниле? Для меня? Ты, который на все прошлые дни рождения дарил деньги в конверте?       — Я эволюционировал, — коротко ответил Юнги. — Не привыкай.       Намджун, дождавшись своей очереди, вручил Сокджину аккуратно завёрнутый прямоугольник — книгу, судя по размеру и весу, — и коротко сказал:       — Это первое издание «Искусства войны» Сунь-Цзы на корейском и английском. Двуязычное. Я нашёл его в букинистическом в Сеуле. Там на полях заметки предыдущего владельца — какого-то профессора стратегии, — и это интереснее самой книги. Ты говорил, что хочешь лучше разбираться в управлении. Вот, разбирайся.       Сокджин открыл книгу, полистал страницы, на которых действительно виднелись карандашные пометки, и покачал головой с выражением человека, которого переполняют эмоции, но он не хочет это показывать.       — Вы все, — сказал он, откладывая книгу и обводя взглядом компанию, — ненормальные. Вы потратили время, деньги и силы, чтобы придумать мне подарки, которые я действительно запомню. Я, бля, сейчас заплачу. Но я не буду плакать, потому что я крутой. Так что давайте просто выпьем.       — Вот это я понимаю, — оживился Чимин, который уже открывал первую бутылку. — Тост за именинника! И чтобы все мы через год были такими же крутыми, как он!       — Через год я буду ещё круче, — заметил Сокджин. — Так что вам придётся подтягиваться.       — Мы постараемся, — заверил его Хосок и первым поднял стопку.       Они выпили. Это было что-то среднее между дешёвым соджу из круглосуточного и дорогим виски из бара — хороший, крепкий алкоголь, который Сокджин заказал заранее, договорившись с управляющим клуба о специальной скидке. Потом выпили ещё раз — за друзей, за тех, кто не смог прийти, за тех, кто пришёл, но опоздал. Музыка внизу сменилась на что-то более ритмичное, и Хосок, не выдержав, утащил Чимина танцевать, а за ними, к всеобщему удивлению, поднялся и Намджун, который заявил, что «телесная экспрессия под музыку является важной частью социального взаимодействия», и пошёл к лестнице с таким видом, будто отправлялся на научную конференцию.       Юнги остался за столиком, но уже не спал — он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на танцпол с выражением человека, который видит всё это не в первый раз, но всё равно находит забавным. Сокджин, раскрасневшийся и довольный, рассказывал ему что-то о новом меню, активно жестикулируя и едва не опрокидывая бокал.       А Тэ и Гук сидели на диване, плечом к плечу, и молчали. Не потому что нечего было сказать. А потому что всё, что нужно было сказать, могло подождать. Или могло быть сказано позже. Или не нуждалось в словах вообще.

🍦

Gorillaz — She's My Collar (feat. Kali Uchis)

      К тому моменту, когда алкоголь сделал своё дело — не до беспамятства, но до той самой стадии, когда мир становится чуть более размытым по краям, а собственные движения кажутся удивительно плавными, — вечер перевалил за свою кульминацию. Они выпили уже достаточно, чтобы Хосок дважды пытался станцевать на балкончике и один раз чуть не уронил бокал на танцпол внизу, чтобы Намджун начал использовать слово «диалектически» в разговорах о музыке, чтобы Юнги перестал притворяться спящим и даже улыбнулся — не один раз, а целых два, что для него было равноценно бурному выражению эмоций, — и чтобы Сокджин, раскрасневшийся и счастливый, сидел в центре дивана, как король на троне, принимая поздравления и наслаждаясь каждой минутой своего личного Нового года.       Тэхён выпил меньше, чем обычно — не потому что не хотел, а потому что алкоголь плохо сочетался с остатками обезболивающего, которое он всё ещё принимал после драки, — но даже тех нескольких стопок, что он пропустил, хватило, чтобы его обычная броня стала чуть тоньше, а улыбка — чуть искреннее. Он сидел на диване, откинувшись на спинку и вытянув ноги под столом, и наблюдал за тем, как Чимин что-то эмоционально рассказывает Сокджину, размахивая руками и едва не задевая Хосока по лбу. Гук сидел рядом — их плечи почти соприкасались, и Тэхён чувствовал тепло его тела сквозь ткань рубашки, но не двигался, боясь спугнуть этот момент, это случайное, почти невесомое прикосновение, которое ничего не значило — или значило всё, в зависимости от того, как на это смотреть.       А потом Чимин вдруг остановился на полуслове, поставил бокал на стол с такой силой, что содержимое едва не выплеснулось, и поднялся на ноги. Его серебристая рубашка переливалась в свете клубных огней, волосы растрепались от танцев, а глаза блестели тем особенным блеском, который появлялся у него всегда, когда он собирался сделать что-то, о чём потом будут рассказывать неделями.       — Так, народ, — объявил он, и его голос, усиленный алкоголем и энтузиазмом, перекрыл даже музыку, — внимание! Минуту внимания! У нас есть ещё один подарок для именинника. Вернее, не подарок. Сюрприз. Вернее, не сюрприз, а... короче, вы сейчас сами всё увидите.       Сокджин, который как раз собирался сделать глоток, замер с бокалом у губ и подозрительно прищурился.       — Что за хуйню вы придумали? — спросил он тоном человека, который уже достаточно хорошо знал своих друзей, чтобы ожидать от них чего угодно — от безобидного флешмоба до чего-то, что закончится вызовом охраны.       — Это не хуйня! — возмутился Хосок, подскакивая с места и присоединяясь к Чимину. — Это искусство! Это красота! Это... это нельзя описать словами, это надо видеть!       — Когда Хосок говорит «это нельзя описать словами», мне сразу становится страшно, — заметил Юнги, не меняя позы в углу дивана. — Обычно это означает, что кто-то сейчас разденется.       — Юнги! — Чимин развернулся к нему. — Ты должен был молчать! Это был секретный секрет!       — Я ничего не говорил. Я только предположил.       — Твои предположения слишком точные!       Сокджин переводил взгляд с Чимина на Хосока, с Хосока на Юнги, и на его лице медленно проступало выражение, которое бывает у человека, осознавшего, что его день рождения вот-вот примет неожиданный оборот.       — Ребята, — сказал он медленно, — что вы заказали?       Вместо ответа Чимин театрально взмахнул рукой, указывая куда-то в сторону лестницы, и в тот же момент музыка в клубе изменилась. Басы стали глубже, ритм — медленнее, тягучее, и к основному треку добавилась какая-то обволакивающая, почти гипнотическая мелодия. Свет на танцполе приглушился, а на втором этаже, прямо перед их столиком, зажёгся дополнительный прожектор — яркий, золотой, выхватывающий из полумрака небольшое пространство, которое до этого момента никто не замечал.       А потом на этот свет вышла она.       Девушка была высокой — почти с Тэхёна, — и двигалась с той особой, текучей грацией, которая заставляет время замедляться. На ней было надето что-то, что трудно было назвать одеждой в привычном смысле слова, но и назвать это просто бельём было бы преуменьшением: чёрное кружево, переливающееся в золотом свете, высокие каблуки, которые делали её ноги бесконечными, и лёгкая, почти невесомая накидка из полупрозрачной ткани, которая струилась за ней, как шлейф. Её волосы — длинные, тёмные, — были распущены и падали на плечи волнами, и в них тоже что-то блестело: то ли блёстки, то ли стразы, то ли сама магия.       Стриптизерша. Они заказали стриптизершу.       Первым, кто нарушил тишину, был Сокджин. Он открыл рот, закрыл его, потом снова открыл и выдал:       — Вы... это что... вы серьёзно?       — С днём рождения, бро! — Чимин хлопнул его по плечу так, что Джин едва не клюнул носом в стол. — Мы скинулись! Это коллективный подарок! Ты заслужил!       — Я заслужил стриптиз? — Сокджин, кажется, ещё не до конца осознал, что его день рождения свернул куда-то не туда — или, наоборот, именно туда, куда нужно, просто он ещё не понял. — Когда я говорил, что хочу запоминающийся вечер, я имел в виду... не знаю... торт! Или салют! Не стриптиз!       — Торт — это еда! — хором ответили Чимин и Хосок, явно репетировавшие этот ответ заранее.       — И салют мы тебе тоже устроим, — добавил Чимин. — Но позже. А пока — наслаждайся.       Девушка тем временем начала танцевать. Её движения были медленными, выверенными, и в них не было ни капли пошлости — только профессионализм, гибкость и какая-то завораживающая, почти гипнотическая грация. Она двигалась по кругу, скользя по границе света, и ткань её накидки взлетала и опадала, как крылья.       Тэхён смотрел на неё в полном, абсолютном ахуе. Его рот приоткрылся, брови поползли вверх, и он замер с бокалом в руке, напрочь забыв о том, что собирался сделать глоток. Это было... это было сильно. Не потому что он был особенно впечатлителен — он видел стриптиз и раньше, на мальчишниках, на вечеринках, в кино, — но сейчас, в этом клубе, в этой компании, под этим золотым светом, это выглядело как сцена из фильма, который он, возможно, когда-нибудь смонтирует. Он смотрел, как девушка обводит зал взглядом, как она находит глазами Сокджина и начинает двигаться к нему, и думал: «Пиздец. Просто пиздец. Я рад, что я не Джин. Хотя... может, и жаль, что не Джин».       Чонгук сидел рядом, и его реакция была совсем другой. Он тоже смотрел — но как-то вполглаза, искоса, с выражением лица человека, который наблюдает за происходящим не столько с интересом, сколько с философским недоумением. Его внутренний монолог, если бы его можно было записать, звучал примерно так: «Вот это да. Вот это, бля, пиздец полный. Они реально заказали стриптизершу. Чимин и Хосок — ладно, от них можно ожидать. Но Намджун? Юнги? Как они на это согласились? Хотя Юнги, наверное, просто сказал «делайте что хотите», и они восприняли это как одобрение. А Намджун, наверное, прочитал лекцию о социальной приемлемости стриптиза и в итоге сам запутался. А Тэхён? Он вообще в порядке? У него лицо, как у человека, который впервые увидел спецэффекты в кино». Гук покосился на Тэхёна, заметил его приоткрытый рот и широко открытые глаза и едва не фыркнул.       Чимин и Хосок, как и следовало ожидать, не проявляли к происходящему никакого романтического или сексуального интереса — по очевидным причинам. Они сидели, обнявшись, на диване, и смотрели на танец с выражением людей, которые пришли на балет: Чимин — с искренним восхищением профессионализмом танцовщицы («посмотри, какая пластика, какая растяжка, она, наверное, занималась балетом, я тоже так хочу!»), Хосок — с одобрительными кивками и комментариями в духе «да, это круто, это реально круто, у неё отличный ритм».       Юнги наблюдал за происходящим из своего угла с непроницаемым выражением лица. Он не был шокирован — Юнги вообще редко бывал шокирован чем-либо, — но в его глазах мелькало что-то похожее на тихое, глубокое удовлетворение человека, который поставил на тёмную лошадку и выиграл. Он перевёл взгляд на Сокджина, потом на Чимина, потом на Хосока — и уголки его губ дрогнули вверх, почти незаметно. Он ничего не сказал — он никогда не говорил, когда можно было просто смотреть.       Намджун был в шоке. Настоящем, неприкрытом, почти детском шоке, который заставил его забыть все свои теории о социальной приемлемости и культурном контексте. Он сидел, вжавшись в спинку дивана, и его лицо меняло цвет от бледно-розового до глубокого алого с такой скоростью, что можно было подумать, будто у него началась аллергическая реакция. Его руки лежали на коленях, сцепленные в замок, а глаза... глаза он то открывал, то закрывал, как девственник, случайно попавший на порно-съёмку и не знающий, куда деваться. Очки в золотой оправе сползли на кончик носа, но он даже не поправлял их.       — Я не знал, — пробормотал он, обращаясь то ли к Юнги, то ли к самому себе. — Я думал, это будет просто... я не знал, что это будет настолько... Чимин сказал «танцевальный перформанс»! Я думал, это что-то современное! С элементами контемпорари! А это... это совсем другое! Это совсем-совсем другое!       — Добро пожаловать в реальный мир, Намджун, — отозвался Юнги, даже не повернув головы. — Здесь иногда показывают сиськи. Привыкай.       — Я не могу привыкнуть! Это противоречит моим...       — Намджун, — перебил его Чимин, не отрывая взгляда от танцовщицы, — заткнись и наслаждайся искусством. Это искусство. У него есть сертификат. Наверное.       Тем временем девушка, описав круг по импровизированной сцене, начала двигаться к их столику. Её бёдра покачивались в такт музыке, руки скользили по телу, и с каждым шагом она становилась всё ближе — пока не остановилась прямо перед Сокджином. Тот замер, всё ещё не веря в происходящее. Его бордовая рубашка, ещё недавно сидевшая идеально, теперь казалась слишком тесной, слишком жаркой. Он вцепился в подлокотник дивана с такой силой, что костяшки побелели.       — Это мне? — спросил он слабым голосом.       — Тебе, — хором ответили Чимин и Хосок.       Девушка улыбнулась — профессиональной, но тёплой улыбкой, — и начала танцевать для него. Она наклонилась вперёд, опираясь руками о подлокотники его кресла, и её волосы упали ему на колени. Её тело двигалось в нескольких сантиметрах от него — достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло её кожи и запах духов, но достаточно далеко, чтобы это оставалось искусством, а не вторжением в личное пространство. Она дразнила его танцем — то приближаясь, то отстраняясь, то проводя рукой по его плечу, то отступая на шаг и глядя на него сверху вниз с лёгкой, едва заметной усмешкой.       Сокджин был в радостном шоке. Его лицо — обычно такое уверенное, такое холёное, такое «я-управляющий-рестораном-и-разбиваю-сердца» — сейчас выражало чистую, незамутнённую смесь восторга, смущения и детского удивления. Он то краснел, то бледнел, то улыбался, то отводил взгляд, то снова смотрел — и каждый раз его брови приподнимались всё выше, как будто он не мог поверить, что это происходит с ним.       — Ребята, — прошептал он, не отрывая взгляда от девушки, — я не знаю, благодарить вас или убить. Это... это самое странное, что со мной случалось.       — И самое крутое! — добавил Хосок.       — И самое запоминающееся! — подхватил Чимин.       — И самое дорогое, между прочим, — заметил Юнги, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая обычно означала, что он прикидывает, сколько каждый из них должен.       Тэхён наконец отмер. Он моргнул, закрыл рот, сделал глоток из бокала, который всё ещё держал в руке, и повернулся к Гуку.       — Это, — сказал он тихо, чтобы слышал только Гук, — это пиздец. Я думал, что повидал всякое. Я монтировал свадьбу, где невеста упала в фонтан, а жених полез её спасать и упал следом. Я монтировал рекламу собачьего питомника, где мопсы смотрели мне в душу. Я дрался с мудаком во дворе университета. Но это... это новый уровень.       — А я думаю, — так же тихо ответил Гук, не поворачивая головы, — что Чимин и Хосок спланировали это заранее. И что Намджун сейчас умрёт от стыда. Посмотри на него. У него уши в трубочку сворачиваются в реальном времени.       Тэхён перевёл взгляд на Намджуна и действительно увидел, как кончики его ушей приобрели такой интенсивный оттенок красного, что, казалось, они вот-вот начнут светиться. Он сидел, зажмурившись, и что-то беззвучно шептал — то ли молитву, то ли статью Уголовного кодекса, то ли определение стриптиза из словаря.       — Это нужно снять, — сказал Тэхён. — Для истории.       — Уже, — отозвался Гук, показывая телефон, который он незаметно достал и которым уже несколько секунд снимал происходящее. — Я планирую использовать это как шантаж. Или как компромат. Или просто как напоминание, что жизнь иногда бывает странной.       Музыка достигла крещендо, и девушка, завершая танец, провела рукой по лицу Сокджина — легко, почти невесомо, — и отступила на шаг. Потом подмигнула ему, развернулась и так же грациозно, как появилась, исчезла в полумраке, оставив после себя только шлейф духов и абсолютную, звенящую тишину за их столиком.       Тишина длилась ровно три секунды. А потом Чимин взорвался аплодисментами.       — Браво! — кричал он, хлопая так, что ладони, наверное, покраснели. — Это было легендарно! Джин, ты видел?! Она тебе подмигнула! Ты ей понравился!       — Это её работа, — слабо возразил Сокджин, всё ещё сидя в кресле с видом человека, пережившего ураган. — Ей платят за то, чтобы она подмигивала.       — Неважно! Подмигивание есть подмигивание! Это знак!       — Знак чего?       — Того, что ты крутой!       Хосок присоединился к овациям, Намджун наконец открыл глаза, Юнги удовлетворённо кивнул, а Гук опустил телефон и посмотрел на Тэхёна. Их взгляды встретились, и в этот короткий миг — под грохот музыки, под смех друзей, под золотым светом прожектора — между ними пробежало что-то, чего не было раньше. Что-то, что не имело отношения ни к стриптизу, ни ко дню рождения, ни ко всей этой ночи. Что-то, что было только их.       Тэхён улыбнулся — криво, однобоко, но искренне.       — С днём рождения, Джин, — сказал он, поднимая бокал. — Мы, бля, умеем праздновать.       — Я запомню это на всю жизнь, — ответил Сокджин, и по его голосу было слышно, что он говорит абсолютно серьёзно. — И когда-нибудь я вам отомщу. Но сначала — выпьем. Ещё. Много.