Ку-ку, мой мальчик

Frank Ocean — Self Control

После того как стриптизерша исчезла в полумраке, оставив после себя шлейф дорогих духов и абсолютную, звенящую тишину, которая продержалась ровно три секунды, а потом взорвалась аплодисментами Чимина и хохотом Хосока, вечер покатился дальше — более расслабленный, более пьяный, более хаотичный. Музыка внизу сменилась на что-то менее агрессивное: диджей, видимо, решил, что к полуночи публика уже достаточно разогрета и теперь можно перейти к ритмичному, но не бьющему по ушам хаусу. Лазерные лучи всё ещё прорезали дым над танцполом, но уже не так яростно, как час назад, и на танцполе оставались только самые стойкие — те, кто пришёл сюда не выпить и не пообщаться, а именно танцевать до упаду. За их столиком на втором этаже царила та особенная, пьяная, уютная атмосфера, которая бывает только после того, как все коллективно пережили что-то странное и теперь чувствуют себя соучастниками одного безумного, неловкого, но очень смешного момента.       Чимин всё ещё не мог успокоиться. Он сидел на диване, поджав под себя одну ногу, и активно жестикулировал, расплёскивая содержимое своего бокала на стол, на Хосока и на собственные серебристые брюки, которые, к счастью, были из ткани, не впитывающей жидкость.       — Нет, вы не понимаете, — говорил он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно, — это было не просто «мы заказали стриптиз». Это была операция. Военная операция. Мы с Хосоком планировали её две недели! Две! Мы обзвонили три агентства! В первом сказали, что у них только «Стандарт» и «Премиум», а мы хотели что-то особенное. Во втором сказали, что у них есть «Эксклюзив», но «Эксклюзив» — это просто «Премиум» с блёстками. А в третьем...       — В третьем была «Богиня», — подхватил Хосок, сияя так, будто это он лично придумал эту категорию. — И мы такие: «Берём. Сколько бы это ни стоило. Джин заслужил богиню».       — Я заслужил богиню, — слабо повторил Сокджин, всё ещё сидя в своём кресле с видом человека, который только что пережил ураган и теперь пытается собрать себя по кусочкам. Его бордовая рубашка была слегка помята, волосы, ещё полчаса назад уложенные в идеальную причёску, теперь растрепались, а на лице застыло выражение, которое можно было описать только как «радостный шок вперемешку с посттравматическим синдромом». — Я не знал, что я заслужил богиню. Я думал, я заслужил... ну, торт. Или салют. Или подарочный сертификат в спа.       — Сертификат в спа ты тоже получил, — напомнил Чимин. — Это был наш официальный подарок. А это — неофициальный. И вообще, Джин, ты должен радоваться. Не каждый день к тебе приходит полуобнажённая девушка и танцует для тебя. Ну, по крайней мере, не каждый день это происходит на глазах у всех твоих друзей.       — В том-то и дело, — простонал Сокджин. — На глазах у всех моих друзей! Я теперь не смогу смотреть вам в глаза!       — А ты и не смотри, — посоветовал Юнги из своего угла. — Это упрощает жизнь.       Мин, в отличие от остальных, почти не изменил позы за весь вечер. Он всё так же сидел, откинувшись на спинку дивана, всё так же держал бокал в расслабленной руке, и на его лице было всё то же выражение человека, который наблюдает за происходящим с лёгким, почти незаметным интересом, как зритель в театре, который уже видел эту пьесу, но всё ещё находит её забавной. После стриптиза он позволил себе ровно одну реплику — «Я не знаю, зачем вы это сделали, но я рад, что я не Джин», — и с тех пор молчал, потягивая виски и изредка поглядывая на танцпол.       Джун тем временем наконец отмер. Это было заметно по тому, как изменился цвет его лица: из глубокого алого он постепенно возвращался к своему обычному оттенку, хотя уши — те самые уши, которые сворачивались в трубочку при каждом сильном мате или неловкой ситуации, — всё ещё предательски розовели. Он поправил очки в золотой оправе, которые сползли на кончик носа во время «инцидента» (так он теперь мысленно называл стриптиз), и откашлялся, явно собираясь что-то сказать.       — С точки зрения хореографии, — начал он, и Чимин немедленно закатил глаза, предчувствуя лекцию, — это был довольно сложный номер. Сочетание элементов классического танца — обратите внимание на работу рук, на плавность переходов между позами, — и более современных, даже, я бы сказал, акробатических элементов. Это требует серьёзной физической подготовки и...       — Джун, — перебил его Чимин, — ты сейчас пытаешься оправдать то, что ты смотрел на сиськи?       Намджун поперхнулся воздухом.       — Я смотрел на технику!       — Конечно, на технику, — поддержал Хосок, который уже успел пересесть поближе к Чимину и теперь полулежал на нём, свесив ноги через подлокотник. — Мы все смотрели на технику. Техника была отличная. Особенно... — он сделал паузу, подбирая слово, — особенно техника движений бёдрами. Очень выразительная техника.       — Я не смотрел на бёдра! — возмутился Намджун. — Я анализировал кинетическую цепочку!       — Кинетическая цепочка, — повторил Юнги с таким выражением лица, будто пробовал это слово на вкус. — Запомню. Буду использовать в своей следующей лекции о продюсировании. «Уважаемые студенты, сегодня мы поговорим о кинетической цепочке в стриптизе».       — Вы все невозможны, — заключил Намджун и потянулся за своим бокалом с таким видом, будто только алкоголь мог спасти его от этого разговора.       Тэхён слушал эту перепалку краем уха, но не участвовал в ней. Он сидел на диване, всё ещё держа бокал в руке, и смотрел на тающий лёд в янтарной жидкости. Ему было... странно. Не плохо — алкоголь ещё не выветрился, а вечер был хорошим, и Джин был счастлив, и все вокруг смеялись, — но где-то внутри, под слоем выпивки и привычной брони, начало просыпаться что-то другое. Что-то, что он старательно глушил последние несколько дней — с того самого момента, как они с Чонгуком договорились идти на день рождения вместе. Что-то, что не имело названия, но имело вкус. Горький. Как холодный чай, забытый на столе.       Он не хотел думать об этом. Он хотел просто сидеть, пить, смеяться над Чимином и наслаждаться вечером. Но это «что-то» не спрашивало разрешения. Оно просто приходило — каждый раз, когда он ловил себя на том, что смотрит на Гука слишком долго, или когда Гук говорил «мы» в разговоре с ним, или когда их плечи соприкасались на диване, как сейчас. И это было...       — О, смотрите, кто пришёл!       Голос Чимина вырвал его из размышлений. Тэхён поднял глаза и увидел человека, поднимающегося по лестнице к их столику. Это был парень — невысокий, худощавый, в аккуратных очках, с диктофоном в руке и лёгкой, почти извиняющейся улыбкой на лице. На нём была простая белая рубашка и тёмные джинсы — не клубный прикид, скорее офисный, — и он двигался с той осторожностью, с какой двигаются люди, попавшие в незнакомую компанию и не желающие никого смущать. Его звали Сонхо. Ли Сонхо, студент третьего курса журфака, тот самый парень, который собирался писать статью про фестиваль и брал интервью у участников. Тот самый парень, который — как Тэхён узнал несколько дней назад из разговора в университетском коридоре — особенно интересовался выступлением Чонгука.       — О, Сонхо! — Чимин замахал рукой, приглашая его подойти. — Ты всё-таки добрался! Мы уж думали, ты не дойдёшь! Садись, у нас тут... у нас тут было искусство! Ты пропустил искусство!       — Я видел часть, — Сонхо подошёл к столику и вежливо поклонился — сначала Сокджину, потом остальным. — Я пришёл где-то на середине и стоял внизу. Это было... очень впечатляюще.       — Ты видел! — Хосок радостно хлопнул в ладоши. — Значит, ты теперь тоже часть этого! Соучастник! Если нас будут судить, ты пойдёшь как свидетель!       — Я, э-э-э... — Сонхо явно не знал, как реагировать на это заявление. — Я просто хотел поздравить именинника, — он снова повернулся к Сокджину и протянул ему небольшой пакет. — С днём рождения, Джин-сонбэ. Это скромный подарок от меня. Я знаю, мы не очень близко знакомы, но Чимин пригласил меня, и я решил, что будет невежливо прийти с пустыми руками.       — Спасибо, — Сокджин принял пакет, заглянул внутрь и извлёк оттуда бутылку — судя по этикетке, хорошего японского виски. — О, это отличный виски. Ты разбираешься?       — Не очень, — признался Сонхо. — Мне посоветовали в магазине.       — Совет был хороший. Садись, — Сокджин указал на свободное место на диване.       Свободное место было только одно — с краю, рядом с Чонгуком. Хосок, заметив это, быстро пододвинулся, освобождая побольше пространства, и похлопал по дивану. Сонхо, немного поколебавшись, сел. Его плечо оказалось в нескольких сантиметрах от плеча Гука.       Тэхён смотрел на это — на то, как Сонхо садится, как он поворачивается к Гуку с лёгкой, почти застенчивой улыбкой, — и чувствовал, как внутри что-то медленно, неумолимо сжимается. Это не было больно. Пока не было. Это было скорее похоже на предчувствие боли — как когда видишь, что кто-то замахивается, и знаешь, что удар придётся в тебя, но ещё есть доля секунды до того, как это случится.       — Кстати, — сказал Сонхо, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее, как будто он обращался уже не ко всей компании, а только к Гуку, — я как раз хотел с тобой поговорить. Насчёт интервью. Я тут подумал... может, встретимся завтра? Или послезавтра? Мне нужно побольше материала для статьи. Про твои стримы, про то, как ты совмещаешь учёбу и гейминг, про аудиторию... Это правда интересно. Я, честно говоря, даже посмотрел пару твоих трансляций. Ты очень... очень живой в кадре. Это редкость.       Он говорил, и его рука — лёгкая, почти невесомая — коснулась предплечья Чонгука. Просто жест. Просто иллюстрация к словам. Ничего особенного. Но Тэхён увидел это. Он увидел, как пальцы Сонхо — тонкие, с аккуратным маникюром, — коснулись закатанного рукава тёмно-синей рубашки. Как они задержались там на секунду дольше, чем нужно. Как Гук не отдёрнул руку — потому что Чонгук был вежливым, он всегда был вежливым, он не стал бы отдёргивать руку при всех, — и как Сонхо улыбнулся, заметив это.       Внутри Тэхёна что-то оборвалось. Не громко, не с треском. Тихо. Как струна, которую отпустили слишком резко.       Он не знал, что это было. Ревность? Злость? Обида? Все три сразу, смешанные в один густой, тёмный коктейль? Он смотрел на них — на Гука и Сонхо, сидящих рядом, — и думал о том, что это неправильно. Он не должен так реагировать. Гук не его собственность. Они не пара. Они даже не обсуждали это — то, что между ними происходит, то, что висит в воздухе уже несколько недель, то, что прорывается в случайных прикосновениях и ночных звонках. Может быть, Гук вообще не думает об этом. Может быть, для него всё это — просто дружба. Может быть, Сонхо — именно то, что ему нужно: нормальный парень, без татуировок на икре, без вечного айкоса, без привычки шутить в самые неподходящие моменты. Может быть, с Сонхо Гуку будет проще.       Эта мысль — «с ним будет проще» — должна была принести облегчение. Если Гуку будет лучше с кем-то другим, значит, Тэхён должен отпустить его. Должен. Но вместо облегчения он чувствовал только горечь. И злость. На себя — за то, что он такой. На Сонхо — за то, что он здесь. На Гука — за то, что он не замечает. Или делает вид, что не замечает.       Чонгук тем временем слушал Сонхо и кивал. Он был вежлив, но ничего больше — никакого особого тепла, никакого интереса, только стандартная, почти формальная доброжелательность, которую он всегда использовал с малознакомыми людьми.       — Завтра не могу, — сказал он. — У нас репетиция с Тэхёном. Послезавтра, может быть. Я напишу тебе.       — Хорошо, — улыбнулся Сонхо. — Я буду ждать.       «Я буду ждать». Три простых слова. Но в том, как он их сказал — с лёгкой, многозначительной паузой перед «ждать», — было что-то, что Тэхён уловил мгновенно. Что-то, что не имело отношения к интервью.       Он поднялся. Поставил бокал на стол — чуть более резко, чем собирался, так что лёд звякнул о стекло, — и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Я на балкон. Подышать.       И вышел, не дожидаясь ответа.       Чонгук проводил его взглядом. Он видел — или ему показалось? — как лицо Тэхёна изменилось за последние несколько минут. Как его обычная улыбка, кривая и насмешливая, исчезла, сменившись чем-то другим. Чем-то, что Гук не мог расшифровать. Он смотрел на удаляющуюся фигуру — изумрудная рубашка, кожаная куртка, серьга-звезда в ухе, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Что-то, что он не хотел анализировать.       — Он в порядке? — спросил Сонхо, проследив за его взглядом.       — Да, — ответил Гук, но в его голосе не было уверенности. — Просто... ему нужно подышать.       Он хотел встать и пойти за ним. Хотел спросить: «Что случилось?» Но не мог. Сонхо всё ещё сидел рядом, и все остальные — Чимин, Хосок, Намджун, Юнги, Сокджин — были здесь, и он не мог просто так взять и уйти. Это было бы странно. Это вызвало бы вопросы. Поэтому он остался сидеть на месте, глядя на балконную дверь, за которой исчез Тэхён, и думая о том, что за последние несколько минут что-то изменилось. Что-то, чего он пока не понимал.       Чимин, который заметил и резкое движение Тэхёна, и взгляд Гука, и напряжённую тишину, повисшую за столиком, решил вмешаться — так, как он всегда вмешивался, когда атмосфера становилась слишком тяжёлой.       — Так! — объявил он, поднимая бокал. — Кто хочет ещё выпить? Джин, ты как, живой?       — Живой, — отозвался Сокджин. — Но завтра — нет. Завтра я буду мёртвый. И вы все будете виноваты.       — Мы готовы взять на себя эту ответственность, — заверил его Хосок. — А теперь — тост! За именинника! И за то, чтобы каждый из нас когда-нибудь получил свою богиню. Или своего бога. Кому что нужно.       Все выпили. Гук выпил тоже — одним глотком, не чувствуя вкуса. А потом, воспользовавшись тем, что Чимин начал что-то рассказывать, а Сонхо отвлёкся на разговор с Намджуном, он поднялся и пошёл к балкону.       Балкон на втором этаже клуба «Нирвана» был местом, куда выходили те, кому нужно было перевести дух — в прямом и переносном смысле. Узкая терраса, огороженная матовыми стеклянными панелями, висела над улицей, как корзина аэростата, и с неё открывался вид на ту часть Кёнджу, которая не попадала в туристические путеводители. Никаких древних стен и черепичных крыш — только многоэтажки с редкими жёлтыми окнами, круглосуточный магазин на углу, светофор, мигающий жёлтым над пустым перекрёстком, и рекламный щит какого-то банка, обещающий «ваш надёжный завтрашний день» с портретом улыбающейся семьи. Дождь прошёл несколько часов назад, но асфальт ещё блестел, и в его отражении дробились неоновые вывески — красные, синие, зелёные, — создавая внизу, под ногами, второй, искажённый Кёнджу, нарисованный водой и светом.       Тэхён облокотился на перила, чувствуя, как холодное стекло остужает разгорячённые ладони. Внутри, за его спиной, музыка сменилась на что-то медленное и тягучее, и сквозь стекло она доносилась приглушённо, как будто из-под воды, — только басы ещё отдавались в груди, но уже не били по ушам. Ему нужно было это — тишина, холодный воздух, пространство, где нет людей. Вернее, нет одного конкретного человека. И ещё одного — того, кто сидит сейчас на его месте. Нет, не на его. Глупость. У Гука нет «его места». Гук — свободный человек, он может сидеть с кем хочет, общаться с кем хочет, и если ему нравится этот Сонхо с его аккуратными очками и вежливой улыбкой — это его право. Его, Гука, право. Не Тэхёна.       Ким сунул руку в карман, нащупал айкос, покрутил в пальцах и убрал обратно. Не хотелось. Вообще ничего не хотелось — и это было самым паршивым. Обычно, когда накатывало такое вот настроение, он шёл на кухню, заваривал чай, садился за монтаж и перемалывал чужую жизнь в красивые склейки, пока от его собственной не оставалось только желание спать. Но сейчас даже монтаж не казался спасением. Сейчас ему казалось, что он — плохо отснятый дубль, который нужно удалить и переснять заново, но переснимать некогда, дедлайн завтра, и заказчик уже пишет в мессенджер: «Ну как там?»       Дверь позади открылась и закрылась — негромко, почти деликатно. Тэхён не обернулся. Он знал эту манеру закрывать за собой дверь: не хлопать, но и не красться, просто закрыть так, чтобы человек внутри знал — кто-то пришёл, но не хочет пугать. Так делал только один человек.       Чон подошёл и встал рядом, облокотившись на перила так же, как Тэхён, — локти на стекле, взгляд вниз, на мокрый асфальт и дрожащие отражения. Между их плечами осталось расстояние — сантиметров двадцать, не больше, — и Тэхён физически чувствовал эти сантиметры, как будто они были не пустым пространством, а натянутой струной.       С минуту они молчали. Внизу, у входа в клуб, компания каких-то парней громко прощалась, хлопая друг друга по плечам и обещая «обязательно повторить». Их голоса доносились снизу — гулкие, пьяные, весёлые. Тэхён смотрел на них без интереса. Гук тоже.       — Ты курил сегодня? — спросил Гук, не поворачивая головы.       — Нет. А что?       — Просто спросил. Обычно когда ты такой, ты куришь одну за другой.       — «Такой» — это какой?       — Злой какой-то. Или расстроенный. Или всё сразу.       Тэхён фыркнул — получилось не весело, а как-то сухо, — и покачал головой.       — Я не злой.       — А расстроенный?       Ким не ответил. Он смотрел вниз, на светофор, который как раз сменился с жёлтого на красный, хотя машин всё равно не было, и думал о том, что Гук задаёт неправильные вопросы. Или правильные, но не те, на которые он готов отвечать. Если бы Чонгук спросил: «Ты расстроен, потому что я разговаривал с Сонхо?» — он бы, наверное, ответил «да». Или «нет, с чего ты взял». Что-то одно из двух, в зависимости от того, какая часть его души победит в данный конкретный момент — та, которая хочет быть честной, или та, которая хочет сохранить лицо.       Но Гук не спрашивал про Сонхо. Он вообще не упоминал его имени — и от этого было только хуже. Потому что если бы он упомянул, Тэхён мог бы отшутиться: «Ревную? К нему? Смешно, он же в очках». Или: «Просто не люблю, когда незнакомые люди трогают моих друзей за руки». Или что-то в этом духе — колкое, но несерьёзное, такое, что можно сказать и тут же забыть. Но Гук молчал о этом парне, и Тэхён тоже молчал, и это молчание становилось всё тяжелее, как намокшая одежда.       — Я, наверное, домой пойду, — сказал Тэхён.       Гук медленно повернул голову.       — Сейчас? Мы же только начали. Джин ещё даже торт не задул.       — Торт пусть задувает без меня. Я устал. И голова болит. Завтра проект сдавать — тот самый, я тебе рассказывал. Там звук такой, будто записывали не в кафе, а на стройке. Я, бля, не знаю, как это сводить.       Он говорил и понимал, что это звучит неубедительно. Не потому, что он врал — проект действительно был, и звук действительно был ужасный, — а потому, что настоящая причина была не в проекте. И Гук это понимал. По тому, как он смотрел — не перебивая, не кивая, просто глядя в лицо, — было ясно: он не верит ни единому слову про стройку и бариста.       — Ты врёшь, — сказал Гук.       — Я не вру. У меня реально дедлайн в понедельник.       — Я не про дедлайн. Ты врёшь, что всё в порядке. Ты ушёл сюда, ты стоишь тут один уже хрен знает сколько, у тебя лицо такое, будто тебе только что сообщили, что твой любимый Инстаграм перестал поддерживаться. Что случилось?       Ким почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Раздражение? Нет, не раздражение. Скорее — та самая усталость, которая накапливалась неделями и теперь искала выход. Ему надоело. Надоело притворяться, что он не ревнует. Надоело шутить, когда хочется заорать. Надоело смотреть, как кто-то другой — вежливый, симпатичный, без татуировок и айкоса — подходит к Гуку и касается его руки, и Гук не отдёргивает эту руку, потому что он вежливый, потому что он не хочет никого обидеть, потому что он не знает — или не хочет знать, — что Тэхён в этот момент умирает. Медленно. Тихо. Без спецэффектов.       — Ничего не случилось, — сказал он. — Просто устал. Всё. Я пойду.       Он оттолкнулся от перил и выпрямился, собираясь уходить. Но не сделал и шага, потому что Гук вдруг сказал:       — Это из-за Сонхо.       Это был не вопрос. Утверждение. Тихое, ровное, без вызова. Просто констатация факта — такого же очевидного, как светофор за окном или мокрый асфальт внизу.       Тэхён замер.       — Он тут ни при чём, — сказал он, и собственный голос показался ему деревянным.       — Ты был нормальный до того, как он пришёл. А потом ты вдруг замолчал, ушёл на балкон и теперь хочешь уехать домой в разгар тусовки. Это не совпадение, Тэ. Я не идиот.       Тэхён стоял, глядя в стеклянную панель перед собой, и видел в ней два отражения: своё — бледное, с тёмными кругами под глазами, которые тональник Чимина уже не мог скрыть, — и Чонгук, стоящего за его плечом. Два человека в стекле. Два дубля на таймлайне. Один уходит. Второй остаётся.       — Я не хочу это обсуждать, — заявил он.       — А я хочу. Ты мой лучший друг, Тэхён. Если тебя что-то бесит — скажи мне. Если я что-то сделал не так — скажи. Но не уходи просто так.       Лучший друг. Вот оно. Слово, которое всё расставляло по местам. Лучший друг — это тот, кто выслушает, кто поддержит, кто приедет на мост с чаем и зонтом. Но это не тот, кого ревнуют к парням с журфака. Не тот, кому говорят «я не хочу без тебя». Не тот, ради кого пишут текст про мост, а потом стоят на этом мосту под дождём и делают вид, что всё это — просто дружба.       Тэхён резко развернулся. Их лица оказались слишком близко — ближе, чем он рассчитывал, — и он увидел глаза Гука. Тёмные, серьёзные, без обычной насмешливости. Глаза человека, который действительно хочет понять.       — Ты ничего не сделал, — сказал Тэхён. — Дело не в тебе. Дело во мне. Я просто... — он осёкся, подбирая слова, и вдруг понял, что не может подобрать. Не существует слов, которые можно сказать лучшему другу, не разрушив всё. — Я устал, Гук. Я реально устал. Давай завтра поговорим.       — Завтра ты снова будешь скамить и делать вид, что ничего не было. Я тебя знаю.       — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — голос Тэхёна дрогнул, и он сам это услышал. — Что я ревную? Окей. Да, я ревную. Мне не нравится, как он на тебя смотрит. Мне не нравится, что он трогает твою руку. Мне не нравится, что ты улыбаешься ему — пусть даже из вежливости, пусть даже без всего, — потому что я... — он замолчал на полуслове, потому что ещё одно слово — и мост рухнет. — Потому что я ебанько. Допился. И завтра буду жалеть, что сказал это.       Он развернулся и пошёл к двери быстрым шагом — почти побежал, — не оглядываясь. Гук что-то сказал ему вслед, но Тэхён не разобрал слов — музыка снова стала громче, кто-то открыл дверь в VIP-зону, и басы ворвались на балкон, заглушая всё. Он прошёл через зал, не глядя по сторонам, сбежал по лестнице, миновал охранника, который проводил его равнодушным взглядом, и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Такси — жёлтое, с шашечками, — стояло у тротуара, будто ждало именно его. Тэхён сел в машину, назвал адрес и откинулся на сиденье, чувствуя, как внутри — медленно, неумолимо — оседает пыль после взрыва. Он сказал это. Не всё. Но достаточно. Достаточно, чтобы завтра было стыдно. Достаточно, чтобы Гук теперь знал.       А на балконе, под мигающим светофором, Гук стоял и смотрел на жёлтое такси, уезжающее в ночь. Его пальцы сжимали перила с такой силой, что костяшки побелели. В голове крутились слова Тэхёна — «я ревную, мне не нравится, как он на тебя смотрит», — и он пытался осознать их, но осознание приходило медленно, как задержка сигнала на стриме. Тэхён ревновал. Тэхён — его лучший друг, его мазафакер, его парень с айкосом и дурацкими шутками — ревновал его к Сонхо. И это меняло всё. Или не меняло ничего — Гук пока не понимал. Он стоял на балконе, слушал, как внутри Чимин затягивает «Happy Birthday», и чувствовал, что этот вечер только что перестал быть просто днём рождения.

🍦

XXXTENTACION — Jocelyn Flores

Чон вернулся к столику через минуту после того, как жёлтое такси скрылось за поворотом. Он поднимался по лестнице медленно, переставляя ноги так, будто каждая ступенька была отдельным решением, которое нужно принять, и каждое решение давалось ему с трудом — как в доте, когда ты уже проиграл две линии из трёх и знаешь, что катка слита, но всё равно продолжаешь жать на кнопки, потому что сдаться нельзя, сдаться — это не про тебя. Музыка в клубе сменилась — теперь играло что-то медленное, с тягучим басом и женским вокалом на английском, и в этом новом ритме было что-то неуместно-романтичное, что-то, что совсем не подходило к тому, что Гук чувствовал сейчас. Он чувствовал пустоту. Не ту красивую, поэтичную пустоту, о которой пишут в песнях и которую играют актёры в дорамах, глядя в окно на дождь. А простую, конкретную, физически ощутимую пустоту в груди — как будто кто-то взял и вырезал кусок рёбер вместе с сердцем, а на его место положил камень. Холодный. Тяжёлый. Мешающий дышать.       Он не мог перестать думать о том, как Тэхён стоял на балконе. Как он облокотился на стеклянные перила — Чонгук видел его со спины, видел, как напряжены его плечи под кожаной курткой и изумрудной тканью рубашки, как позвоночник проступает сквозь кожанку, как волосы на затылке завиваются в мокрые от вечерней влажности кольца. Он видел, как Тэхён сжимал айкос в пальцах — тот самый айкос, который Гук пробовал трижды и каждый раз говорил «trash», хотя на самом деле ему нравился этот вкус, потому что это был вкус Тэхёна, — и как он крутил его, не затягиваясь, просто перебирал пальцами, как чётки, как будто это могло его успокоить. Гук видел всё это — и ничего не сделал. Дал ему уйти. Дал ему сказать «я ревную» и «я идиот» и исчезнуть в жёлтом такси. И теперь эта сцена прокручивалась у него в голове снова и снова, как заевшая пластинка, как повтор на стриме, который ты не можешь выключить.       За столиком уже царила та особенная, пьяная суета, которая бывает, когда торт съеден, свечи задуты, а гости начинают понемногу расползаться. Чимин, раскрасневшийся и взлохмаченный, как раз закончил резать остатки шоколадного торта и теперь вытирал крем с пальцев бумажной салфеткой, которая рвалась на куски и прилипала к коже. Его серебристая рубашка блестела в свете клубных огней, волосы растрепались и падали на глаза, и он то и дело откидывал их назад резким движением головы — привычка, которую Хосок находил невероятно милой, хотя никогда не говорил об этом вслух. Хосок сидел рядом с ним, подперев щёку рукой, и смотрел на Чимина с тем особенным, сонным обожанием, которое появлялось у него всегда после третьей стопки, — взгляд мягкий, расфокусированный, но при этом абсолютно преданный, как у собаки, которая знает, что хозяин рядом, и больше ей ничего не нужно.       Намджун что-то вполголоса обсуждал с Джином. Он уже почти протрезвел — у него была удивительная способность трезветь быстрее всех, возможно, потому что его организм воспринимал алкоголь как очередной объект для анализа и быстро нейтрализовывал, — и теперь, поправив очки в золотой оправе, пытался применить теорию управления к ресторанному бизнесу. Сокджин слушал его с выражением лица человека, который только что пережил стриптиз, задул свечи и теперь хочет просто сидеть и наслаждаться тем, что он на год старше, но Намджун всё говорил и говорил про Сунь-Цзы и про то, что «управление персоналом — это в первую очередь управление ожиданиями», и Сокджин кивал, вставляя короткие реплики в духе «да, но когда у тебя на кухне пожар, никакой Сунь-Цзы не поможет».       Юнги сидел в углу дивана, в своей обычной позе — откинувшись на спинку, одна рука на подлокотнике, другая на колене, — и, казалось, дремал. Но любой, кто знал его дольше недели, понимал, что это иллюзия. Юнги никогда не спал на людях. Он просто закрывал глаза и слушал — слушал музыку, слушал разговоры, слушал тишину между словами. И сейчас он слушал Гука. Слышал, как тот поднимается по лестнице — медленно, тяжело, не так, как обычно. Слышал, как он подходит к столу и останавливается, не садясь. И открыл глаза ровно в тот момент, когда Чимин отложил салфетку и сказал:       — Блять, я не понял. А где ты Тэхёна поебал?       Это прозвучало именно так, как прозвучал бы любой вопрос Чимина, когда он взволнован и не пытается это скрыть: громко, с матом, с искренним, почти детским недоумением в голосе. Он смотрел на Гука снизу вверх — Чимин всё ещё сидел на диване, а Гук стоял, — и в его глазах читалась та особая, чиминовская смесь тревоги и раздражения, которая всегда появлялась, когда кто-то из его друзей вёл себя странно, а он не знал почему. Хосок встрепенулся и перестал жевать торт — кусок так и остался у него во рту, и он машинально прикрыл его ладонью, понимая, что сейчас, наверное, не время для десерта. Намджун осёкся на полуслове — фраза про Сунь-Цзы застряла у него в горле, — и поправил очки, хотя они не сползали. Сокджин перевёл взгляд с телефона на Гука и нахмурился. Даже Юнги, который редко проявлял эмоции, чуть подался вперёд, и его правая бровь — та самая, которая всегда приподнималась, когда он ждал чего-то интересного, — поползла вверх.       Гук стоял у стола и молчал. Ему нужно было что-то сказать — все смотрели на него, все ждали ответа, — но слова не приходили. Вернее, приходили, но не те. «Он уехал» — это правда, но не вся. «Мы поговорили, и я дал ему уйти» — это тоже правда, но слишком стыдная. «Я идиот» — это, наверное, самая полная версия, но её он оставил при себе.       — Он уехал домой, — сказал Чонгук наконец.       — В смысле «уехал»? — Чимин поднялся с дивана. — Куда уехал? Зачем?! Джин ещё даже не сказал свою речь!       — Я не планировал речь, — вставил Сокджин.       — Неважно! Он уехал — это факт! Факт, который мне не нравится! — Чимин сделал шаг к Гуку. — Тэхён не уезжает вот так. Он всегда сидит до последнего, пока его не выгонят или пока не кончится алко. Что случилось?       Гук посмотрел на него — и на секунду у него возникло дикое желание рассказать всё. Прямо здесь, при всех, вывалить на стол всю эту историю: про балкон, про «я ревную», про то, как он стоял и смотрел, как такси уезжает в ночь, и ничего не сделал. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас. Потому что Сонхо всё ещё сидел с краю дивана и вежливо делал вид, что не подслушивает. Потому что Гук сам ещё не до конца понимал, что произошло. Потому что слова Тэхёна всё ещё крутились у него в голове, и каждое новое прокручивание открывало новый смысл — как будто это был не разговор, а текст, который нужно перевести, и Гук, бля, был переводчиком, но даже он не мог подобрать эквивалент.       — Сказал, что голова болит, — ответил он.       Чимин уставился на него. Потом перевёл взгляд на лестницу, будто ожидая, что Тэхён сейчас появится и скажет: «Шучу, кого я пропустил?». Но Тэхён не появился. Лестница была пуста. Только музыка гремела внизу, и кто-то на танцполе засмеялся — громко, заливисто, абсолютно не в тон моменту.       — Голова болит, — повторил Чимин таким тоном, будто пробовал это словосочетание на вкус и оно ему категорически не нравилось. — У Тэхёна, который ебашит склейки до пяти утра и не жалуется. У него голова болит — и он уезжает, не попрощавшись, в день рождения Джина, после стриптиза? Ты сам-то в это веришь?       Чон не ответил. Он не верил. Он знал, что Чимин прав — Тэхён не уехал бы из-за головной боли. Тэхён мог уехать только из-за сердечной. Но объяснять это сейчас, при всех, было выше его сил. Поэтому он просто обошёл стол, взял с подноса первую попавшуюся бутылку — это был виски, тот самый, что подарил Сонхо, японский, двенадцатилетней выдержки, — и сел на диван. Сел с краю, на то место, где ещё полчаса назад сидел Тэхён, и где, как ему показалось, ещё остался слабый запах лимонного одеколона и айкоса. Или ему просто хотелось так думать.       Он налил себе стопку. Рука не дрожала — он вообще редко дрожал, даже когда был зол, даже когда был пьян, — но внутри что-то подрагивало, мелко и неприятно, как стрелка компаса, которая не может найти север. Он выпил стопку залпом, не морщась, и почувствовал, как алкоголь обжёг горло и провалился в пустой желудок — он почти не ел сегодня, только кусок торта, и то без аппетита. Налил вторую. Выпил. Налил третью.       Сонхо, сидевший рядом, наблюдал за ним с растущей тревогой. Они не были близко знакомы — так, пересекались в универе, обменялись парой сообщений насчёт интервью, он посмотрел пару стримов Гука перед тем, как прийти на день рождения, чтобы лучше понимать, о ком пишет статью, — но он видел, что Гуку плохо. Видел по тому, как он пьёт — не как пьют за компанию, смакуя и растягивая, а как пьют, когда хотят вырубить себя, выключить, перестать чувствовать. Видел по тому, как он смотрит в стол — невидящим, остекленевшим взглядом, за которым явно что-то стоит. Что-то большое. Что-то, связанное с тем парнем в изумрудной рубашке, который уехал в такси.       — Чонгук, может, не стоит так быстро? — тихо спросил Сонхо, когда Чонгук потянулся за четвёртой стопкой. — Ты ел? Если ты на голодный желудок, то будет плохо.       — Нормально, — ответил Гук, не глядя на него.       Он выпил четвёртую. Пятую. Он не считал. Алкоголь начал действовать — не так, как обычно, не весело и расслабленно, а тяжело, мутно, будто голова наполнялась горячей водой. Звуки стали глуше, свет — ярче, лица вокруг — размытыми. Собственное тело казалось чужим, непослушным, как будто он играл персонажем с высоким пингом, и каждая команда выполнялась с задержкой. Поднять руку — задержка. Повернуть голову — задержка. Сказать слово — задержка. И мысли — мысли тоже с задержкой, но они всё равно шли, медленно и неумолимо, и все они были о Тэхёне. О том, как он стоял на балконе. О том, как он сказал «я ревную». О том, как он назвал себя идиотом — и в этот момент был самым не-идиотским человеком на свете, потому что признаться в ревности, когда ты не знаешь, что тебе ответят, — это, бля, самый смелый поступок, который Гук видел за последнее время.       Он думал о том, что сам он никогда не был таким смелым. Он мог орать на тиммейтов в доте, мог драться с мудаками во дворе университета, мог выходить в эфир перед тридцатью двумя тысячами незнакомых людей и притворяться, что ему всё равно. Но сказать человеку, которого он любил — а он любил Тэхёна, теперь он знал это точно, не приблизительно, не «может быть», а точно, как знают таблицу умножения или правила чтения на английском, — сказать ему об этом он не мог. Не умел. Не научился. И Тэхён, который всегда шутил, всегда прятался за монтажными метафорами и дурацкими подколами, вдруг взял и сказал правду. А он, Гук, взял и промолчал.       В кармане Сокджина завибрировал телефон. Он лежал на столе экраном вверх, и когда загорелся, все — чисто рефлекторно, как это бывает, когда в тишине вдруг раздаётся резкий звук, — посмотрели на него. На экране высветилось имя: «Тэхён».       — О, — сказал Сокджин, беря телефон. — Это Тэхён. Может, объяснит, что случилось.       Он открыл сообщение, пробежал глазами по экрану, и его лицо — обычно такое уверенное, такое «я-управляющий-рестораном-и-разбиваю-сердца» — на секунду стало мягче, человечнее.       — Что он пишет? — Чимин немедленно подался вперёд, заглядывая в экран через плечо Джина, хотя никто его не приглашал.       — «Прости, Джин, — прочитал Сокджин вслух. — Хреново себя почувствовал, может, из-за обезболов. Ещё раз с днём рождения. Люблю, целую, обнимаю».       На несколько секунд за столом стало тихо — так тихо, что было слышно, как на танцполе внизу диджей объявляет последний трек перед закрытием. Чимин медленно выпрямился. На его лице отразилась та особая, чиминовская гамма эмоций: он всё понял, но комментировать не стал. Просто сделал заметку. Ментальную заметку, которую он обязательно достанет завтра, когда все проспятся и начнут делать вид, что ничего не случилось. Он посмотрел на Гука — тот сидел, уставившись в стол, и, кажется, даже не слышал, что прочитал Джин, — и ничего не сказал. Просто сжал челюсти и промолчал. Потому что видел: Гук пьёт, и это важнее.       А Чонгук продолжал утопать в алкоголе. Он потерял счёт времени. Ему казалось, что прошло минут десять, может, пятнадцать, хотя на самом деле стрелка часов перевалила за полночь, и клуб начал понемногу пустеть. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и чувствовал, как алкоголь разливается по телу тяжёлой, горячей волной. Мысли замедлились, стали обрывочными, неполными — как фразы, которые начинаешь и не заканчиваешь, потому что забыл, о чём хотел сказать. Но одна мысль — главная — никуда не уходила. Она сидела где-то под рёбрами, как заноза, и пульсировала в такт сердцу: «Тэхён. Тэхён. Тэхён».       Сонхо, который всё это время сидел рядом, молча наблюдая за тем, как Гук уничтожает виски, наконец решился. Ему было не по себе. Он пришёл сюда как гость, почти незнакомый, и вдруг оказался рядом с человеком, который явно переживал что-то серьёзное, что-то, что не имело к нему, Сонхо, никакого отношения, но почему-то происходило прямо перед ним. Он видел, как дрожат пальцы Гука, когда тот подносит стопку ко рту. Видел, как он хмурится после каждой выпитой порции — не от вкуса, а от чего-то другого. Видел, как он смотрит в стол — взгляд тяжёлый, остекленевший, направленный внутрь себя.       — Слушай, — тихо сказал Сонхо, наклоняясь к нему, — тебе, наверное, хватит. Может, поедешь домой? Я могу проводить. Я всё равно собирался уходить.       Гук поднял на него глаза — мутные, покрасневшие, с расширенными от алкоголя зрачками, — и попытался сфокусироваться. Сонхо. Хороший парень. Вежливый, заботливый, без татуировок. Он смотрит с искренним беспокойством — не с тем сложным, многослойным беспокойством, какое бывает у друзей, которые знают тебя слишком хорошо, а с простым, человеческим: «тебе плохо, давай я помогу». И Гук, чьи мысли уже путались, а чувства смешались в один неразборчивый ком, вдруг подумал: «А почему бы и нет? Почему бы не пойти с ним? Может, это именно то, что нужно. Может, с ним проще». Потому что с Сонхо было просто. Сонхо не говорил загадками, не носил изумрудные рубашки, не прятался за шутками про монтаж. Сонхо был здесь, рядом, и предлагал помощь, и Гук, честно говоря, просто хотел, чтобы кто-то — любой — помог ему перестать думать о Тэхёне. Хотя бы на час.       — Ладно, — сказал он заплетающимся языком. — Проводи.       Он поднялся. Мир качнулся — стены клуба поплыли влево, а пол ушёл из-под ног, — и Сонхо придержал его за локоть. Рука у него была твёрдая, а хватка — уверенная, несмотря на щуплое телосложение, и Гук на секунду удивился этому, но тут же забыл. Они спустились по лестнице — медленно, потому что Гук дважды спотыкался на ступеньках и один раз чуть не упал, удержавшись только благодаря Сонхо, который шёл на полшага впереди и подстраховывал его плечом, — и вышли через главный вход на улицу.       Холодный воздух ударил в лицо. Это было как пощёчина — резкая, отрезвляющая на долю секунды. Гук вдохнул полной грудью, чувствуя, как влажный после дождя воздух заполняет лёгкие, как ветер касается разгорячённой кожи, как капли воды на асфальте отражают свет неоновой вывески. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. А потом содержимое его желудка — виски, торт, ещё что-то, что он пил до этого, — напомнило о себе резким, неудержимым спазмом. Гук отшатнулся от Сонхо, сделал два шага в сторону, к стене клуба, упёрся в неё рукой и согнулся пополам. Его вырвало. Прямо на асфальт. Прямо у входа. Громко, мучительно, всем телом — так, что рёбра заболели от напряжения, а в глазах потемнело.       Парень рядом замер. Сонхо стоял в двух шагах, всё ещё держа в руке телефон, который достал, чтобы вызвать такси, и на его лице отразилась та особая, знакомая всем беспомощность человека, который хотел помочь, но не знает, что делать. Он не знал, что делать с пьяным человеком, которого только что вырвало у стены ночного клуба. Он не знал, нужно ли подойти, похлопать по спине, или лучше отойти и дать пространство. Он не знал, что говорить — «бывает»? «держись»? «давай я вызову скорую»? Он просто стоял и смотрел, и его растерянность была почти осязаемой — как запах духов, который смешивался с запахом виски и ночного воздуха.       И в этот момент двери клуба распахнулись, и на улицу высыпала вся компания. Первым, как всегда, шёл Чимин — в своей серебристой рубашке, с растрёпанными волосами и выражением лица человека, который только что пережил эмоциональный вечер и всё ещё не остыл. За ним, держа его за руку, шагал Хосок — взлохмаченный, в красном пиджаке нараспашку, но уже не улыбающийся, а какой-то собранный, серьёзный, будто понял, что праздник кончился и началось что-то другое. За ними — Намджун, поправляющий очки, и Сокджин с коробкой недоеденного торта, которую он зачем-то решил забрать домой, потому что «не пропадать же добру». Последним, как всегда, шёл Юнги — в своей чёрной рубашке, с непроницаемым лицом, но с глазами, которые видели всё.       — Блять, что за хуйня, Гук?!       Чимин подлетел к нему первым. Он не шёл — он почти бежал, и его каблуки стучали по мокрому асфальту, как метроном. Он упал на корточки рядом с Гуком, который всё ещё стоял, согнувшись, упираясь одной рукой в стену и тяжело дыша, и схватил его за плечо — не грубо, но крепко, так, чтобы развернуть к себе и заглянуть в лицо. Лицо Гука было бледным, почти серым в свете уличных фонарей, на лбу выступила испарина, и весь он дрожал — от холода, от алкоголя, от того, что его только что вывернуло наизнанку, и от чего-то ещё, чему не было названия.       — Вот, бля, устроил, — Чимин говорил быстро и громко, но в его голосе не было злости. Была тревога. Настоящая, глубокая тревога друга, который видит другого друга в беде. — Ты нажрался в сопли за двадцать минут и пошёл куда-то с ним? — он мотнул головой в сторону Сонхо, который всё ещё стоял в двух шагах с беспомощным видом. — Ты вообще соображаешь, что творишь?       Чонгук попытался ответить, но из его рта вырвался только невнятный звук — что-то среднее между «отстань» и «прости». Его язык заплетался, мысли путались, и он чувствовал себя так, будто его тело больше не принадлежало ему, а было каким-то чужим механизмом, который он не мог контролировать.       — Юнги! — Чимин обернулся через плечо. — Помоги мне его поднять! Юнги уже был рядом. Он не бежал — он никогда не бегал, потому что бег был суетой, а суета была для людей, которые не умеют планировать, — но оказался у стены так быстро, как будто телепортировался. Вдвоём они подхватили Гука под руки — Чимин слева, Юнги справа, — и подняли его на ноги. Гук был тяжёлым — он был выше их обоих, и мышцы, которые он наращивал в зале четыре раза в неделю, сейчас делали его тело неподъёмным, — но они справились. Потому что когда твой друг падает, ты не думаешь о том, сколько он весит. Ты думаешь о том, как его поднять.       — Так, — сказал Чимин, поправляя хватку на плече Гука и чувствуя, как тот всем весом наваливается на него, — ты едешь к нам с Хосоком. Без вариантов. Даже не пытайся спорить, ты сейчас не в том состоянии, чтобы спорить. Ты пьяный, тебя вырвало, ты на ногах не стоишь, и я не отпущу тебя одного ни домой, никуда. Так что ты едешь к нам. Поспишь на диване. Завтра проснёшься с больной головой, и мы все вместе решим, что делать дальше. А сегодня — никаких решений. Понял?       Гук что-то пробормотал — кажется, «понял», хотя разобрать было трудно.       — Я с вами, — сказал Юнги.       Чимин повернул голову и посмотрел на него. Юнги редко напрашивался в гости — он вообще редко куда-либо напрашивался, предпочитая, чтобы его звали, а он уже решал, идти или нет, и чаще всего решал не идти. Но сейчас он стоял, держа Гука под руку, и смотрел на Чимина с тем непроницаемым выражением лица, за которым, если приглядеться, угадывалась тревога.       — Ты уверен? — спросил Чимин. — У нас там тесно, ты же знаешь. Диван, кресло-мешок, либо на полу.       — Уверен. Я переживаю за этого идиота, — Юнги кивнул на маладшего, который уже практически висел у них на плечах, закрыв глаза и, кажется, проваливаясь в тяжёлое, алкогольное забытьё. — И я не доверяю никому из вас довезти его в целости. Особенно тебе, Чимин. Ты сам бухой.       — Я пил меньше, чем он!       — Это не аргумент.       — Ладно, — сдался Чимин. — Поехали втроём. Вернее, вчетвером. — он повернул голову к Хосоку и обратился к нему. — Хо, это — трэш.       — Согласен, — Хосок уже стоял рядом, накидывая пиджак на плечи Гука — тот дрожал, хотя ночь была не холодной, просто алкоголь играл с терморегуляцией злую шутку.       Чимин повернулся к Сонхо, который всё ещё стоял у стены с тем же растерянным видом, прижимая телефон к груди. Вид у него был такой, будто он только что стал свидетелем чего-то, что не должен был видеть, и теперь не знал, куда себя деть.       — Эй, Сонхо, — сказал Чимин, и его голос смягчился. — Ты в порядке?       — Я... да. Я просто... я не знал, что ему так плохо. Он сказал, что устал, и я подумал...       — Я знаю, — перебил Чимин. — Ты хороший парень. Правда. Ты не сделал ничего плохого. Но сегодня — не твой вечер. Езжай домой, отдохни. И позвони мне, когда доедешь, хорошо? Я скажу, как этот. — Он мотнул головой в сторону Гука.       — Хорошо, — Сонхо кивнул. — Я позвоню. Обязательно. Вы... вы его довезёте?       — Довезём, — сказал Юнги. — Не в первый раз.       Это было правдой. Они уже проходили через это — через пьяные ночи, через такси в четыре утра, через друзей, которых нужно было тащить домой и укладывать спать. Это была их жизнь, их дружба, их способ быть рядом. Не всегда красивый. Не всегда правильный. Но настоящий.       Они загрузили Чонгука в такси. Чимин сел с одной стороны, Хосок — с другой, а голова Гука безвольно упала на плечо Чимина. От Гука пахло виски, потом и ещё чем-то — тем самым запахом, который бывает у человека, когда он выпил слишком много и слишком быстро. Чимин поморщился, но ничего не сказал — просто поправил его голову, чтобы ему было удобнее, и пристегнул его ремнём безопасности. Юнги сел на переднее сиденье, бросил водителю адрес и откинулся на спинку, глядя на дорогу.       Такси тронулось. За окном проплывали ночные улицы Кёнджу — мокрые после дождя, пустые, с редкими жёлтыми окнами и мигающими светофорами. В салоне пахло кожей сидений и старым освежителем воздуха — «морской бриз», кажется, — и тихо играло радио, какой-то полуночный джаз. Гук спал, уронив голову Чимину на плечо, и его дыхание было тяжёлым и неровным, но хотя бы ровным. Хосок держал его за руку — просто так, без необходимости, просто чтобы он знал, даже во сне, что он не один.       Сонхо остался стоять у входа в клуб — один, с телефоном в руке, глядя вслед удаляющимся красным огням такси. Ветер трепал его волосы. Неоновая вывеска «Нирваны» мигала синим, отражаясь в лужах на асфальте. Он не был обижен. Не был зол. Парень просто понял — где-то глубоко внутри, на том уровне понимания, который не требует слов, — что сегодня он был не нужен. Не потому что он что-то сделал не так. А потому что место рядом с этим парнем — с этим пьяным, разбитым, пахнущим виски парнем, — уже занято. Занято человеком в изумрудной рубашке, который уехал в такси на полчаса раньше и даже не знал, что кто-то сейчас из-за него напивается до рвоты.       Парень вздохнул, убрал телефон в карман и пошёл к своей машине. Завтра он позвонит Чимину. Узнает, как Гук. А сегодня — сегодня ему нужно было просто доехать до дома и постараться уснуть, не думая о том, что он недавно видел. И он знал что не забудет этот инцидент. Такое остаётся с тобой — как запах виски, как вкус чужой беды, как понимание того, что ты был рядом с чем-то большим, но это что-то было не для тебя.       А в такси Чимин смотрел в окно, на проплывающие мимо многоэтажки, и думал о том, что завтра — или уже сегодня, — когда друг проспится, им всем придётся с этим разбираться. С этими двумя. С Тэхёном, который сейчас, наверное, лежит на своём матрасе и смотрит в потолок. С Гуком, который сейчас спит у него на плече и даже во сне хмурится. С тем, что они — оба — влюблены и оба — придурки. И что кто-то должен им помочь. И этот кто-то, скорее всего, — он.       — Справимся, — тихо сказал Хосок, будто прочитав его мысли, и сжал его руку. — Мы всегда справляемся.       — Справимся, — эхом отозвался Чимин. — Но, бля, как же они меня затрахали.       И это была самая любящая жалоба на свете.

🍦

James Blake — Retrograde

Тэхён закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как холодное дерево давит на позвоночник. В квартире было темно — только гирлянды на стене горели своим вечным тёплым светом, отбрасывая на потолок размытые жёлтые пятна, — и тихо, если не считать привычного гула системного блока и шороха вентиляторов. Он стоял в прихожей, не снимая ботинок, и смотрел в пространство перед собой — на старый платяной шкаф с оторванной ручкой, на стеллаж с винилом, на кактус, который, кажется, слегка накренился за те несколько часов, что его не было дома, — и чувствовал, как внутри медленно оседает пыль после взрыва. Он сказал это. Сказал Гуку, что ревнует. Что ему не нравится, как Сонхо на него смотрит. Что он идиот. И теперь это никуда не денешь — не отмотаешь назад, как неудачный дубль, не вырежешь из таймлайна, не прикроешь цветокоррекцией.       Он стянул ботинки — не развязывая шнурков, просто сдёрнул их с пяток и оставил валяться в прихожей, — скинул кожаную куртку и повесил её на крючок, который сорок раз обещал прибить покрепче, но так и не прибил. Изумрудная рубашка, ещё час назад казавшаяся лучшим выбором для вечера, теперь липла к телу — он вспотел в такси, пока ехал, сжимая телефон в руке и не решаясь написать Гуку, — и пахла клубом: дымом от дым-машины, чужими духами, алкоголем и ещё чем-то, что Тэхён не мог определить, но что ассоциировалось у него с этим вечером. С этим дурацким, испорченным вечером, который должен был быть просто днём рождения Джина.       Он прошёл в ванную, не включая верхний свет — только ночник над раковиной, маленький и тусклый, — и включил воду. Пока вода нагревалась, он стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Вид был тот ещё. Тональник, которым он замазал синяк на скуле, поплыл — сказалась влажность в клубе, — и теперь сквозь него проступало желтоватое пятно, смешанное с разводами. Глаза красные — не от слёз, нет, он не плакал, он вообще не помнил, когда плакал в последний раз, если не считать того случая с жёстким диском три года назад, — а от усталости, от недосыпа, от того, что он последние несколько недель монтировал по ночам, а днём репетировал с Гуком текст, который, как теперь выяснилось, был не просто текстом. Шрам на губе, оставшийся после драки, побелел и стал почти незаметен, но он всё равно провёл по нему пальцем — привычка, появившаяся за последние дни, — и почувствовал лёгкую, почти невесомую неровность.       Он разделся, бросил рубашку и джинсы в корзину для белья, которая уже была переполнена, и залез под душ. Горячая вода ударила по плечам, по затёкшей спине, по лицу, и Тэхён закрыл глаза, позволяя ей стекать по телу. Он стоял так несколько минут — неподвижно, упершись руками в кафель, чувствуя, как вода барабанит по позвоночнику, как пар заполняет лёгкие, как мышцы понемногу расслабляются, хотя внутри всё ещё был зажат тот самый узел, который не мог развязать ни горячий душ, ни алкоголь, ни что-либо ещё. Он думал о Гуке. О том, как тот стоял на балконе и смотрел на него — и в его глазах было что-то, что Тэхён не мог расшифровать. О том, как Гук сказал: «Ты врёшь». И был прав. О том, как он, Тэхён, развернулся и ушёл — трусливо, быстро, не дав Гуку ответить, не дав себе шанса услышать то, что Гук, возможно, хотел сказать.       Он взял гель для душа, выдавил на ладонь, растёр по груди и плечам. Запах был хвойный, с чем-то цитрусовым — он купил его месяц назад в круглосуточном магазине просто потому, что старый закончился, — и теперь этот запах ассоциировался у него с одиночеством. С ночами, когда он возвращался домой один, мылся один, ложился спать один. С тем, что он никому не нужен — кроме, может быть, заказчиков, которым нужны его переходы и цветокоррекция, и друзей, которым нужен его смех за столом. Но не он сам. Не Ким Тэхён — настоящий, без шуток, без масок, без «ку-ку, мой мальчик». Тот, кто стоит под душем в час ночи и не знает, что делать со своей жизнью.       Он смыл пену, выключил воду и вышел из кабинки. В ванной было влажно и тепло, зеркало запотело, и он вытер его рукой — грубо, безжалостно, оставив на стекле мокрые разводы. Почистил зубы механическими движениями, глядя в собственное отражение, но не видя его. Сполоснул рот. Вытер лицо полотенцем. Прошёл в комнату, не зажигая свет — гирлянд было достаточно, — и достал из шкафа первые попавшиеся треники и старую футболку с логотипом монтажной конференции, которую он носил только дома. Оделся. Забрался на матрас, подтянул подушку под голову и накрылся одеялом до пояса.       И только тогда, лёжа в темноте, он достал телефон.       Экран загорелся, осветив его лицо снизу — бледное, уставшее, с залёгшими под глазами тенями. Он открыл инстаграм и начал листать истории — просто так, без цели, просто чтобы занять мозг чем-то, что не связано с балконом и жёлтым такси. Первой была история Чимина: короткое видео, где он снимает остатки торта на столе и подпись «Джин, мы тебя любим, но торт мы доели без тебя (шучу, там ещё кусок остался)». Следом — Хосок: селфи с именинником, оба улыбаются, Джин показывает в камеру большой палец. Потом — Намджун: фото коктейля с подписью «Этот напиток имеет интересную историю происхождения, которую я расскажу позже». Тэхён усмехнулся — даже в инстаграме Намджун оставался Намджуном.       А потом он пролистнул следующую историю и замер.       Это было видео, выложенное буквально несколько минут назад. Кто-то — кажется, официант или бармен, снимавший зал с верхней точки, — запечатлел их столик. В кадре были все: Чимин и Хосок, сидящие рядом, Сокджин, что-то оживлённо обсуждающий с Намджуном, Юнги в углу. И на переднем плане — Гук. Он сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел в стол. Рядом с ним, слишком близко, сидел Сонхо. Он что-то говорил Гуку, наклонившись к нему, и его лицо — даже в плохом освещении клуба — выражало заботу, внимание, интерес. А Гук не реагировал. Он просто сидел, глядя в стол, с пустым, потерянным выражением лица, и перед ним стояла полупустая стопка.       Тэхён смотрел на это видео секунд десять, потом ещё десять, потом пересмотрел заново. Его палец завис над экраном. Он мог написать кому-то — Чимину, Хосоку, самому Гуку, — спросить, что происходит, почему Чон выглядит так, будто сейчас упадёт, почему Сонхо сидит так близко, почему всё это выглядит как кадр из фильма, который он не хотел бы смотреть. Но он не написал. Потому что если бы он написал — это значило бы, что он признаёт: он всё ещё там. Всё ещё на балконе. Всё ещё ревнует. И он не был готов признавать это снова. Одного раза за вечер хватило.       Он закрыл инстаграм и отложил телефон экраном вниз. Сердце стучало быстрее, чем хотелось бы, и он чувствовал, как внутри снова закипает та самая горечь, которую он пытался заглушить душем и чисткой зубов. «Не думай об этом», — сказал он себе. «Просто не думай. Включи что-нибудь. Отвлекись».       Он снова взял телефон и открыл Netflix. Пролистал рекомендации — какой-то триллер, который он уже смотрел, какой-то документальный фильм про океан, который он когда-то включал фоном для монтажа, — и наткнулся на сериал, который Чимин советовал ему несколько недель назад. «Половое воспитание». Классный сериал — Чимин говорил об этом с восторгом, размахивая руками: «Там есть парень, который понимает, что он гей, и это показано так нормально, так по-человечески, с драмами и трагедий, просто жизнь!» Тэхён тогда отшутился: «Я не смотрю сериалы про подростков, я уже взрослый». Но сейчас, в час ночи, лёжа на матрасе с ощущением, что его собственная жизнь — это драма с элементами трагедии, он вдруг подумал: «А почему бы и нет».       Он включил сериал. На экране замелькали сцены — школа, подростки, неловкие разговоры про секс, — и Тэхён попытался погрузиться в этот мир, где чужие проблемы были такими далёкими и нестрашными. Но уже через несколько минут он понял, что не следит за сюжетом. Его мысли возвращались к тому видео в инстаграме — к Чонгуку, сидящему с пустым взглядом, к Сонхо, наклоняющемуся к нему слишком близко. Они, наверное, всё ещё там. В клубе. Вместе. И этот парень, наверное, говорит что-то важное, что-то, что Гук должен был слышать от него, Тэхёна, а не от постороннего парня с журфака. И этот мазафакер, наверное, слушает. Или не слушает. Или...       «Хватит», — приказал он себе и переключил внимание на экран.       На экране как раз появился тот самый персонаж — парень, который осознавал свою ориентацию, — и сцена была интимной, откровенной, снятой без стеснения, но и без пошлости. Тэхён смотрел, как двое мужчин касаются друг друга, как они смотрят друг на друга, как между ними пробегает то самое электричество, которое он чувствовал каждый раз, когда Гук стоял слишком близко, — и понял, что не может больше это выносить. Сериал, который должен был отвлечь его, делал только хуже. Потому что он напоминал. Напоминал о том, чего у него не было. О том, что он, возможно, никогда не получит.       Он выключил Netflix и отложил телефон. Полежал минуту, глядя в потолок, на трещину, которая расходилась, как дельта реки. Потом снова взял телефон и открыл браузер.       Это было не гордо. Не красиво. Не то, чем он стал бы гордиться завтра утром. Но сейчас — сейчас ему было нужно хоть что-то. Хоть какое-то облегчение. Хоть какой-то способ перестать думать о Гуке и Сонхо, сидящих рядом в полупустом клубе, о том, как пальцы Сонхо касаются предплечья Чонгука, о том, как Гук не отдёргивает руку. Он открыл вкладку, которую не открывал уже несколько месяцев — с тех пор, как начал понимать, что его тянет к Чону сильнее, чем положено другу, — и нашёл видео. Какое-то случайное, не особо изобретательное, но достаточное для того, что ему было нужно.       Он расстегнул треники, спустил их до колен и обхватил член рукой. Прикосновение было почти клиническим — без нежности, без предвкушения, просто механический акт, который должен был принести разрядку. Он двигал рукой ритмично, глядя на экран, где двое мужчин делали то же самое — касались друг друга, стонали, запрокидывали головы, — но его мысли были далеко от этого видео. Он думал не о порноактёрах с их идеальными телами и поставленными стонами. Он думал о Гуке. О том, как тот сидел на диване в клубе, в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, открывающими предплечья — сильные, с выступающими венами. О том, как он смотрел на Тэхёна на балконе — пристально, серьёзно, без обычной насмешливости. О том, как его пальцы сжимали перила. О том, как он дышал — ровно, глубоко, чуть чаще обычного.       Тэхён закрыл глаза, отложил телефон и позволил себе представить. Не порноактёров. Не абстрактные тела. Гука. Его запах — смесь геля для душа, нагретой электроники и чего-то ещё, неуловимого. Его голос — низкий, хрипловатый, когда он только просыпается. Его руки — сбитые костяшки, длинные пальцы, которые так осторожно касались лица Тэхёна, когда он поправлял пластырь после драки. Его губы — нижняя губа с серебряным шариком пирсинга, чуть выпяченная, когда он задумывается. Его тело — плечи, грудь, живот, бёдра, — которое он прятал под чёрными майками, но Тэхён видел его. Видел в зале, куда они пару раз ходили вместе, видел на мосту под дождём, когда мокрая майка прилипла к коже, видел в своих снах — тех, от которых просыпался в поту и ругал себя последними словами.       Он кончил быстро и почти без удовольствия — просто физическая разрядка, резкий выдох, дрожь в ногах, и всё. Сперма попала на живот, на футболку, и он вытер её первым попавшимся полотенцем, которое валялось рядом с матрасом, чувствуя не облегчение, а только усталость и стыд. Не острый, жгучий стыд, который бывает, когда делаешь что-то запретное, а тупой, ноющий — стыд перед самим собой за то, что он не может просто признаться. Не может просто сказать. Не может быть таким же смелым в жизни, каким был на балконе, когда сказал «я ревную» и тут же сбежал.       Он натянул треники обратно, перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Тело стало тяжёлым, веки — свинцовыми. Алкоголь, выветрившийся было после душа, давал о себе знать остаточной тяжестью в затылке. Мысли замедлялись, становились обрывочными, теряли чёткость. Он думал о том, что завтра — или уже сегодня — ему придётся смотреть Гуку в глаза на репетиции. Что он скажет? «Извини, я был пьян»? «Забудь, я перепил»? Или, может быть, он скажет правду — всю правду, без шуток, без метафор, без монтажных склеек? Он не знал. Сейчас, на грани сна, это было неважно. Сейчас важно было только то, что он здесь, в своей квартире, один, и что Чонгук где-то там — возможно, всё ещё в клубе, возможно, уже едет домой, возможно, с Сонхо, — и что между ними теперь висит то, что он сказал на балконе. И это уже не вырежешь.       Он засыпал, когда телефон на подушке завибрировал. Одно короткое уведомление. Он с трудом разлепил глаза, взял телефон и увидел сообщение от Хосока. Не в общем чате — в личке. Он открыл его, и сон как рукой сняло.       «Тэ, пипец. Не знаю, спишь ты или нет. Тут с Гуком трэш полный. Он напился в Зю-Зю, его вырвало, мы с Чимином и Юнги везём его к нам. Он в отключке, но с ним всё норм, просто пьяный, я подумал, что ты должен знать. Ты как?»       Тэхён смотрел на сообщение, и перед его глазами снова вставало то видео из инстаграма: Гук с пустым взглядом, Сонхо слишком близко, полупустая стопка. Теперь он знал, чем закончился этот вечер. Не так, как он боялся — не с Сонхо, не с кем-то другим, — а рвотой у стены клуба и такси до квартиры Чимина. И от этого было и легче, и тяжелее одновременно. Легче — потому что он боялся другого. Тяжелее — потому что Чонгук напился в хлам. И он знал причину. Знал, даже если Хосок не сказал.       Он набрал ответ: «Я в порядке. Спасибо, что написал. Когда проспится — дайте знать». Подумал — и добавил: «Обнимите его за меня и дайте воды».       Потом положил телефон на пол рядом с матрасом, перевернулся на спину и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Гирлянды всё так же горели. Кактус всё так же стоял на полке. А он всё так же думал о Гуке — только теперь с новой мыслью, горькой и ясной, как холодный свет неона: «Он из-за меня». Гук, который почти не пил, который всегда контролировал себя, который следил за телом и режимом, — напился до рвоты. После того, как Тэхён сказал ему «я ревную» и сбежал. И это значило... что-то. Что-то, что Тэхён боялся интерпретировать, но не мог не интерпретировать.       Он лежал в темноте ещё долго, слушая гул системного блока и далёкий шум города за окном, и думал о том, что завтра — нет, уже сегодня — ему придётся с этим жить. С тем, что он сказал. С тем, что сделал. С тем, что Гук сейчас спит на диване у Чимина, пьяный и разбитый, и что это — его вина. Или не вина. Или то и другое сразу.       В квартире напротив погасло последнее окно. Где-то вдалеке просигналила машина. А он всё лежал и смотрел в потолок, пока сон — тяжёлый, без сновидений — не накрыл его, как одеялом, оборвав мысли на середине.