Серебряный

      Перед вылетом на следующий этап Кубка мы сидели во дворе моего дома и жарили шашлык.       Точнее, я жарил, а Джексон лежал на скамейке рядом и догрызал едва ли не сотое за этот вечер яблоко.       — Так кто такая Нора? — спросил я. Этот вопрос мучил меня с нашей первой встречи в отеле Флориды.       Я внимательно наблюдал за его лицом, но в нем ничего не изменилось.       — Менеджер по рекламе, — просто пояснил Шторм.       У меня перехватило дыхание — я успел подумать о чем угодно, кроме самого очевидного, и не сдержал нервный короткий смешок.       — И все?       — Мы проебали все дедлайны и должны были сдать проект в понедельник. — Он доел наконец свое яблоко и бросил в пакет для мусора черенок, даже не соизволив приподняться с лавочки.       Я поразился его меткости, хотя и сам наверняка бы попал — гоночная подготовка сделала из меня настоящего циркача. Я даже научился жонглировать.       — У нас просто не оставалось времени, и если тебе интересно, на этой встрече мне ебали мозг три часа, — объяснил Шторм, глядя куда-то в светлеющее небо. Утро только начиналось, а в Шарлотте было и без того холодно. Тишина за высоким забором действовала успокаивающе, но не помогала согреться.       Я стоял у гриля, обдуваемый жаром, пока Джексон героически замерзал рядом.       Можно было бы предложить ему тоже согреться, но я не был уверен в его реакции. Решит, что его сочли слабаком или все-таки примет помощь?       Я не мог придумать, как ему намекнуть, а он явно замерз — с каждым часом, проведенным на улице, Шторм все сильнее кутался в плед в красно-зеленую клетку, который взял у меня в гостиной. Мы проснулись еще до рассвета и не придумали чем заняться, потому что спать расхотелось, а до вылета оставалась еще половина дня.       В феврале в Шарлотте было прохладно, но Джексон называл это «гребаным морозом» — десять градусов в Северной Каролине против двадцати в его домашней Калифорнии.       — Ты же говорил, что долгое время жил в Детройте, — напомнил я. — Так и не привык к холоду?       — Нет, — хмыкнул он, не глядя на меня, и снова потянулся за последним маленьким яблоком. Оно точно было кислым, но я промолчал в надежде, что оно заставит гостя заткнуться хотя бы на пару минут. — Умираю с голода, когда ты пожаришь, наконец, эти стейки?       Я не стал ему говорить, что внешне они уже похожи на угли, но внутри сырые, потому что, вообще-то, я не учился на повара.       — У тебя остекленная веранда, нахрена мерзнуть на улице? — снова спросил Шторм и тяжко вздохнул, откусив зеленое яблоко. Он даже не сморщился.       Я подавил разочарованный вой.       — Уже отвечал: чтобы не спалить дом. — Одинаковые вопросы раздражали хуже пустых разговоров, а этот был задан уже в третий раз. — Если я уроню горящий уголек, а она вспыхнет? Она же деревянная.       Шторм снисходительно улыбнулся, будто прощал мне излишнюю осторожность, и захрустел этим блядским яблоком.       Мы провели под одной крышей четыре дня, и все это время не в своей тарелке себя чувствовал только я.

***

      Вместо мяса вышли стейки прямиком из Преисподней, или, как минимум, шахт Вайоминга, но Шторм не сказал мне ни слова. Он воткнул нож в отрезанный кусок и поднял, подставляя порывам ветра, чтобы быстрее остыло.       — Не ешь с ножа, — на автомате сказал я.       — Почему? — Он посмотрел на меня со странным интересом, словно ожидая, что я расскажу какую-то байку. — В этой долине принято втыкать вилки в пятки тем, кто ими не пользуется? — Он рассмеялся, а я завис, глядя на него, такого беззаботного и растрепанного, сидящего в моем дворе, будто мы знакомы всю жизнь. — Клянусь, я уважаю вилки, поэтому не хочу их пачкать!       Он вскинул руки, показывая, что сдается.       У меня не было занимательной байки или хотя бы шутки, он понял это сразу, но все равно допытывался, глядя мне прямо в глаза.       — Ну же, Дэнни.       А я и сам не знал, почему нельзя, помимо того, что можно порезаться — на это ему было, очевидно, плевать. А еще я успел заметить, что ему нравится когда я веду себя слишком по-собственнически.       Поэтому сказал:       — Это действует мне на нервы.       Он сник, поджав губы, но все равно отложил нож и взял вилку.       — Так спокойнее?       Я кивнул и принялся нарезать свой стейк, стараясь не слишком скрипеть ножом по фарфору тарелки, но противный звук все равно сопровождал каждый новый кусок.       Мне всегда казалось, Шторм любит трепать нервы другим, но со мной он становился таким покладистым.       Это заводило.       Я бросил своё занятие на середине, отвлеченный разглядыванием завернутого в мой плед соперника, но впервые мне не казалось, что он он отнял мой кубок. Только плед, за который Шторм продолжал цепляться.       — Пойдём на веранду, — позвал я и взял тарелку с едой, а он уже был на полпути. Мне нравилось, что ему не нужно было повторять. В Октан Гейн я постоянно твердил одно и то же в попытках достучаться до руководства команды или хотя бы механиков, но всегда получал отказ. Пройти до веранды, в которую ты рвался последние несколько часов, конечно, не то же самое, что поменять настройки машины, но на чувство собственной значимости влияло все равно одинаково.       Шторм сел на деревянную лавочку и закинул на нее же ноги.       — Я слышал про самовоспламеняющиеся вилки от твоего соседа вчера, — пробормотал он, не прекращая есть. Я не стал ничего говорить про нормы приличия, и сел рядом, наколов кусок мяса на вилку.       — Что за бред?       — Ну-у, — протянул он, дожевывая. Потом задумался, глядя куда-то вверх. — Они просто оставили пластиковые вилки у мангала и те загорелись, но сосед считает, что это чертовы происки. Оно и понятно. — Он хмыкнул, оглядывая мокрый пейзаж вокруг.       — Атмосфера располагает, — согласился я. — Дождь, серость, уныние…       Моей тоски он не разделил, только мечтательно откинулся спиной на скамейку, не прекращая есть.       — Жалко не Хэллоуин, я бы посмотрел на тыкву со светящимся ртом где-нибудь на фонарном столбе.       Я сжал зубы, чтобы не озвучивать: лежа можно подавиться.

***

      — Спасибо за вкусный завтрак, — явно соврал Шторм. Не мог же ему понравиться мой горелый шедевр?       Я стоял к нему спиной, намыливая посуду, и прокручивал в голове один и тот же вопрос:       — У твоей команды не возникнет подозрений, если мы оба прилетим из Шарлотты?       Я обернулся, чтобы встретиться глазами с его, мрачными и тяжелыми, как дождливое небо над нами, но вместо этого заметил едва различимый намек на просвет — он смеялся.       — Плевать им где я, пока показываю результат, — просто объяснил он.       — А второе место — это результат?       Он замер, нахмурившись. Я не любил играть на чувствах людей, но, блядь, меня интересовал ответ сильнее, чем моральные принципы. Я столько раз оказывался вторым, что готов был просить совет у кого угодно.       Шторм молчал, разглядывая меня, словно решал — достоин ли я знать правду.       Я посмотрел на него. Спустя десять долгих секунд он отпустил меня из оков — стоило ему отвести глаза, как я тут же почувствовал себя намного легче. Его взгляд гвоздил меня в землю как забивают болты в крышку гроба. Шторм казался легкомысленным, но я чувствовал в нем тяжелого человека.       — Не совсем тот на который мы рассчитывали, но почему нет? — Он пожал плечами и встал, чтобы помочь мне. Я легко его оттолкнул:       — Не мешай.       — А ты считаешь, что второе место — это результат? — Он облокотился на деревянный столб, поддерживающий крышу.       Я смывал пену, чувствуя, как сохнут руки. Когда-нибудь я куплю перчатки на кухню.       Хотя на самом деле, я думал об этом только потому, что не хотел даже сам себе отвечать на вопрос.       — Какая разница что считаю я, если мы говорим о них?       Он усмехнулся знакомой полуулыбкой и забрал у меня губку из рук.       — Вся посуда уже чистая, Дэн, может хватит мучить ее?       — Ты КМС по переводу темы? — раздраженно бросил я, отряхивая руки. Брызги попали на Шторма, но он этого не заметил.       — Если ты настаиваешь, мы вернемся к ее обсуждению, но тогда мы точно не успеем на самолет. — Он тихо рассмеялся приятным, бархатистым голосом, но взгляд остался серьезным.       Мы оба знали правду — до вылета еще много времени, но ни я, ни он не горели желанием бредить друг другу раны.       — Дэ-эн, — протянул он, притягивая меня за талию. Под его холодными пальцами даже сквозь одежду собирались мурашки. — Хватит думать.       Он оставил на мне невесомый поцелуй, я даже не понял где — моё сознание тут же растаяло в его руках.       Что он делает со мной? Это походило на гипноз. Я схватил первое, что попалось под руку, чтобы уравнять нас — гирлянду со снежинками, которую бросил на стол еще в декабре, спасаясь от одиночества.       Шторм рассмеялся:       — Это новогодняя гирлянда? Собираешься ей меня задушить?       Он потянулся за поцелуем, но я толкнул его в грудь.       Джексон отстранился, и, склонив голову в бок, со смешинками в глазах рассматривал моё лицо. Я почти физически ощущал, как его взгляд скользит по моим губам, скулам, шее, как задерживается на каждом участке обнажённой кожи.       — Она не новогодняя, — только и сказал я, просто не в состоянии придумать язвительный ответ.       Он попытался дать мне время сообразить что-нибудь еще, но не сдержался, расплываясь в широкой ухмылке:       — А какая? Тут звезды.       — Прошлогодняя, — проворчал я, и мы оба зашлись в приступе истеричного хохота.       Все напряжение, накопленное за последние месяцы, выходило из меня вместе со смехом.       — Придурок, — хмыкнул Шторм, отсмеявшись и вытирая слезы. — Кошмар просто.       «Кошмар это ты, сидящий на моей летней кухне».       Но теперь мне это нравится.       Он шагнул назад и уперся поясницей в стол. Я подхватил его под ноги, помогая сесть.       Он вскинул брови.       — Ого, а ты сегодня быстрый. — Его голос пленил и обволакивал мягкостью. Я вздрогнул, и он не мог не почувствовать, как поднимаются дыбом волоски на моих руках.       Не хотелось даже язвить. Да, обгонит, так зачем спрашивать.       — Боишься, обгоню? — Я прикусил язык.       Зачем?!       «Тебе нравится проверять границы его терпения», — подсказал внутренний голос.       Хотя скорее я просто не мог смириться с тем, что он лучше.       Шторм наклонился ко мне настолько близко, что готов поклясться, между нами заискрился воздух. Его горячее дыхание коснулось моего уха:       — Попробуй.       Он хотел отстраниться с победной улыбкой на губах, но я взял его за волосы и утянул в поцелуй.       Его движения были плавными и такими естественными, что я невольно задумался о том, скольких еще он так целовал, но внутри ничего не дрогнуло. Мне было плевать, скольким он обещал перезвонить утром — их не было на треке и никогда не будет.       Он оперся руками о деревянную столешницу, я словил дежавю. Это было одновременно похоже и непохоже на то, что случилось в ванной отеля.       Я положил ладони по обе стороны от него, облокотившись на стол, и теперь наши глаза оказались на одном уровне. Рука сама потянулась к гирлянде.       Шторм следил за каждым движением с такой довольной ухмылкой, словно мечтал об этой гирлянде всю жизнь.       На моем лице, видимо, застыл немой вопрос, потому что он тут же сказал:       — В разные периоды жизни бывало по-разному, — насмешливо начал он. — Но в основном мне хотелось на ней повеситься.       Я опешил.       — Что?       — Не у тебя одного бывают проблемы. — Он закатил глаза и притащил меня за воротник. — Делай со мной что хочешь, просто заткнись уже. — И медленно поцеловал.       Я отстранился, хватая ртом воздух. Было одновременно приятно и до ужаса раздражающе, что он так управляет мной.       Шторм как опытный стрелок спускал крючок и ждал результата, но я не собирался следовать его желаниям. И вот сейчас он снова нажал на спуск и сидел, свесив ноги со стола, не пытаясь хоть-что предпринять, а я вглядывался в его мрачные грозовые глаза и не мог понять, как его укротить.       Он не сопротивлялся внешне, но по какой-то причине я ощущал его превосходство — внутри он, очевидно, был намного, намного сильнее меня.       Эта «очевидность» мозолила мне глаза, но я как мог ее игнорировал.       — Ты всегда такой безынициативный? — бросил я, отступая. Мне казалось, он сейчас снова вспомнит про гоночный трек.       Шторм рассмеялся.       — По-моему, сейчас тупишь ты.       Он ткнул пальцем мне в грудь и почти коснулся губами моих, остановись всего в миллиметре:       — Я даю тебе полный карт-бланш, — внезапно севшим голосом напомнил он. — А ты не хочешь им воспользоваться.       — Ты как змей-искуситель, ты в курсе?       Он хмыкнул:       — Нет, я как человек, который хочет, чтобы его отымели здесь и сейчас, а ты тянешь резину, как будто…       Я не дослушал его тираду и заткнул раздраженным поцелуем.       — В моем доме, мои правила, так что теперь ты этого не получишь.       Он вскинул брови, но и пальцем не пошевелил, чтобы хоть что-то сделать       Его ухмылка стала вдвое шире.       Получил, что хотел, гад.       Я сложил гирлянду в несколько раз, пожалев о том, что подключать ее некуда, и обернул вокруг шеи Шторма, резко притянув к себе.       Он легко поддался, с прищуром глядя мне в глаза, улыбаясь трижды проклятой улыбкой.       Хотелось овладеть ей или стереть вовсе, потому что Шторм, покорный и одновременно бушующий как черное море сводил все крайности в единое нерзберимое нечто.       Абсурдность зашкаливала — прямо сейчас я затягиваю петлю, а ему, кажется, очень весело.       — Пиздец, — выдал я.       Вот он, буревестник всех моих проблем, свалившийся как звезда с гирлянды мне на голову.       Но я так не хотел бежать. Может, правильно — это так? В моей жизни по-нормальному не будет, так почему бы не взять, что могу?       Не знаю, откуда во мне проснулась чувство собственничества, но глядя на Шторма с отпечатками острых наконечников звезд на шее, оно усилилось многократно. Я ощущал себя едва ли не божеством, но вряд ли мог приблизиться к Джексону хотя бы одну ступень в иерархии.       Но я бы попробовал. Доказал бы ему, что круче меня у него никого никогда не будет. Шарлотта — моя территория, а значит, я могу делать все, что вздумается.       — Вниз, — вкрадчиво приказал я, борясь с желанием показать ему свой настоящий настрой.       Он встал со стола, мы оказались вплотную, так что я мог вдохнуть запах его кожи. Шторм пах сандалом и холодом.       Его улыбка исчезла, оставляя место сосредоточенности, он опустился на колени, не разрывая зрительный контакт. Безликий серый цвет его глаз окрасился в бледно-синее море.       Я повиновался внутреннему желанию испортить его из без того растрепанную прическу. Он смотрел на меня снизу вверх, по моим рукам бежали мурашки.       Я сглотнул.       — И чего ты хочешь? — спросил Шторм.       — Тебя.       Его руки тут же стали расстегивать мой ремень.