Последный след

Глава 18. Жертва качества Город накрыл густой туман, превратив Риверсайд в декорацию к готическому роману. Фонари на улицах казались размытыми жёлтыми пятнами, а звуки сирен, доносившиеся со стороны центра, звучали глухо и тревожно. Эвелин вела машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Рядом с ней сидел Рид. Его домашний арест был временно снят в связи с «чрезвычайными обстоятельствами» — так гласила официальная формулировка, но Эвелин знала: это была очередная партия «белого игрока». Звонок поступил сорок минут назад. Голос в трубке, искажённый цифровым фильтром, был холоден и спокоен: «Белый конь делает ход. Галерея „Аврора“. У вас есть двадцать минут, чтобы предотвратить жертву качества». Эвелин не нужно было объяснять Риду, что это значит. В шахматах «жертва качества» — это стратегический ход, когда игрок сознательно отдаёт более ценную фигуру (ладью) за менее ценную (слона или коня), чтобы получить позиционное преимущество. Они опоздали. Галерея «Аврора» встретила их распахнутыми настежь дверями и хаосом. Внутри всё было перевёрнуто вверх дном: картины сорваны со стен, постаменты разбиты, витрины с антиквариатом опустошены. Это было не ограбление. Это было послание. В центре главного зала, на полу, выложенном чёрно-белой мраморной плиткой, лежал человек. Он был жив, но без сознания — сильный удар по голове. Эвелин узнала его: Анри Волье, главный куратор галереи и правая рука покойного Мореля. Рядом с ним, на полу, лежала одна-единственная вещь. Белый шахматный конь. Рид поднял фигуру и повертел её в руках. — Он играет на опережение. Мы думали, что он защищает меня или кого-то ещё. А он просто убирает с доски ключевые фигуры белых, чтобы мы не мешали ему ставить мат чёрным. Эвелин вызвала медиков для Волье и подошла к разбитой витрине. Там раньше хранились редкие гравюры и одна небольшая, но очень ценная картина — эскиз к утраченному шедевру эпохи Возрождения. Картины не было. — Он взял приз, — сказала она. — Не просто приз, — Рид указал на стену над витриной. Там, на уцелевшем участке стены, чем-то красным — скорее всего, губной помадой — была нарисована одна буква: «К». В этот момент телефон Эвелин завибрировал снова. «Вы опоздали. Жертва качества принята. Теперь ход за белыми». Она набрала ответ: «Кто ты? Зачем тебе это?» Ответ пришёл мгновенно: «Я — порядок. Я — справедливость. Я — рука, которая расставит фигуры по своим местам. Вы с Ридом — всего лишь ладьи в моей игре. Вы можете защищать своего короля или атаковать, но вы никогда не увидите всей доски». Эвелин показала сообщение Риду. — Он считает нас фигурами? Ладьями? Рид кивнул, его лицо было мрачным. — В его игре мы все — фигуры. Я был королём. Ты — ферзь. Лукас — чёрный ферзь. Но этот игрок... он выше нас всех. Он — тот, кто держит доску. Внезапно Эвелин осенило. — Рокировка... В прошлый раз он сказал: «Рокировка завершена». Мы думали, что это про защиту короля. Но что, если это было про атаку? Что, если белый игрок не защищал тебя? Что, если он использовал твоё положение — твой арест — чтобы сделать ход конём и убрать Волье? Твой арест был для него идеальным алиби! Рид замер. — Он пожертвовал моим королём, чтобы вывести своего коня... Её телефон зазвонил. Номер был скрыт. — Харт. — Детектив Харт, — голос был знакомым. Спокойный, властный голос человека, который привык отдавать приказы. Это был прокурор города, Майкл Торнтон. — У нас проблема. Звонили из тюрьмы. Лукас Блэквуд... он мёртв. Мир Эвелин рухнул. Лукас был чёрным ферзем. Главной фигурой противника. Если он мёртв... Она посмотрела на Рида. — Партия меняется. Если ферзь снят с доски не по правилам игры, а насильно... это уже не шахматы. Это бойня. Рид молча смотрел на белого коня в своей руке. Белый игрок только что объявил новую игру. Игру без правил. И первый ход в ней был сделан на доске, залитой кровью. Глава 19. Кровь на доске Тюрьма Риверсайда пахла отчаянием и дешёвой дезинфекцией. Эвелин шла по серому коридору, эхо её шагов гулко отражалось от бетонных стен. Рид шёл рядом, его присутствие было молчаливым напоминанием о том, как быстро всё может перевернуться. Ещё вчера он был подозреваемым, а сегодня — её вынужденный напарник в этом хаосе. В камере для допросов их ждал начальник тюрьмы, бледный и потный, несмотря на прохладу. — Это... это самоубийство, — промямлил он, протягивая отчёт. — Повесился на простыне. В одиночной камере. Эвелин взяла бумагу, но не стала читать. Она смотрела через бронированное стекло в камеру, где умер Лукас Блэквуд. Тело уже унесли, но в воздухе всё ещё витал призрак его присутствия. — Покажите мне его вещи, — приказала она. Вещей было немного: тюремная роба, кусок мыла, зубная щётка. И книга. Большой фолиант в кожаном переплёте. «История шахматных дебютов». На полях книги, между строчками о сицилианской защите и ферзевом гамбите, были нацарапаны сложные шахматные комбинации. А на последней странице, там, где была пустая таблица для записи ходов, была нарисована одна-единственная партия. Эвелин вгляделась в неё. Дебют: Испанская партия. Ходы были пронумерованы. Последний ход, сделанный чёрными, был под номером 42. «Ладья берёт слона на h5. Шах». Рядом с ходом была приписка мелким почерком: «Белый игрок нарушает правила. Партия недействительна. Начинаем заново». Рид заглянул ей через плечо. — Он знал, — прошептал он. — Он знал, что его убьют, и оставил нам послание. — Это не самоубийство, — твёрдо сказала Эвелин начальнику тюрьмы. — Это убийство. И я хочу знать, кто заходил в его камеру за последние сутки. Список был коротким. Врач. Психолог. И один посетитель. Майкл Торнтон. Прокурор города. Эвелин почувствовала, как холод сковывает её изнутри. Прокурор был тем самым «белым игроком»? Но зачем ему убивать Лукаса? Это же рушило всю его партию. Её телефон завибрировал. Новое сообщение от анонима: «Чёрный ферзь пал. Доска в хаосе. Теперь ход за белыми. Мат неизбежен». Эвелин показала сообщение Риду. — Он хвастается? — спросил Рид. — Нет, — Эвелин покачала головой, её взгляд был прикован к шахматной партии в книге Лукаса. — Он оправдывается. Он говорит нам: «Я сделал это, чтобы восстановить порядок». Но почему? Почему он просто не дал Лукасу доиграть? И тут её осенило. Лукас оставил партию под номером 42. «Белый игрок нарушает правила». Что, если «белый игрок» не мог позволить Лукасу сделать 43-й ход? Что, если этот ход был для него смертельно опасен? Она снова посмотрела на список посетителей. Торнтон. Прокурор. Человек, который знал все детали дела. Человек, который мог контролировать следствие. Человек, который мог быть пятым на той старой фотографии. — Рид, — тихо сказала она. — Помнишь фотографию из конверта? Пятеро мужчин на складе? Рид кивнул. — Да. Я... я был пятым. — А что, если нас обманули? Что, если пятый человек на фото — это не ты? Рид непонимающе уставился на неё. — Но это же я... Эвелин достала свой телефон и открыла фотографию высокого качества, которую криминалисты сделали с оригинала. — Посмотри внимательнее. На твоё лицо падает тень от кепки. Но посмотри на воротник пиджака. И на руку... у тебя же есть шрам на правой руке, от ножа, ещё с молодости? Помнишь? Рид посмотрел на свою руку и побледнел. — Да... он здесь... но... На фотографии у пятого мужчины шрама не было. В этот момент телефон Эвелин зазвонил. Номер был знакомым. Это был Майкл Торнтон. — Детектив Харт, — его голос был как всегда спокоен и деловит. — Я слышал о трагедии с Лукасом Блэквудом. Ужасная новость. Я как раз хотел предложить вам свою помощь в расследовании этого инцидента. Эвелин посмотрела на Рида, потом на книгу с шахматной партией в своих руках. Партия была не окончена. Она только начиналась. И первый ход в этой новой, смертельно опасной игре должен был сделать белый ферзь.