Разгромлен моим соперником по хоккею/Pucked by my hockey rival

Здесь, в чистой швейцарской квартире, где даже снег за окном кажется стерильным, я сижу на полу, прислонившись к холодной стене, и смотрю в телефон. Прошло полтора года. Близится Рождество. Снова. Экран погас минуту назад, но перед глазами всё ещё стоит это — его лицо, его тело, его глаза. Реклама нижнего белья выскочила в ленте как удар под дых — остро, сладко. Я листал какую-то спортивную страницу, а потом увидел его — и забыл, как дышать. Оуэн Сильверман. Мой Оуэн. На фотографии он стоял вполоборота, светлые волосы падают на глаза — зелёные, яркие, наглые, пронзительные. Они смотрят прямо в объектив, прямо в меня. Родинка под правым глазом — как выстрел в сердце. Чёрные боксеры сидят низко на бёдрах, и я вижу линию его талии, которую целовал сотни раз. «Новая коллекция от Silverman — почувствуй свою силу», — гласит слоган. Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне. Даже ревность, которая обжигает всё внутри не может испортить этот момент. Потому что он прекрасен. Потому что он мой — даже если сам пока этого не знает. Потому что я вернусь. Обязательно вернусь. В моих мыслях словно открылся бумажный альбом с самыми заветными моментами жизни. Нашей жизни - моей и его. Мне вспомнилось, как я, Дэвид Голдсмит, сын богатого бизнесмена, плейбой, каких поискать, влюбился в одного упрямого, злого и невероятно красивого парня с волосами цвета золота. Сентябрь. Душная раздевалка. Мне пятнадцать, я звезда школы: папины деньги, личный водитель, карманы полны кредиток. Я король, а все вокруг — пешки. Я переодеваюсь после тренировки, завязываю шнурки, когда дверь распахивается и входит он. Светлые волосы влажные, торчат в разные стороны. Огромные зелёные глаза смотрят настороженно — как у зверька, который выбрался из безопасной норы и не знает, кто его сожрёт. Старая хоккейная сумка, которую он, кажется, таскает с собой везде. — Ты новенький? — спрашиваю я, даже не глядя на него. — Оуэн Сильверман, — отвечает он тихо, неуверенно. — Меня перевели. Я поднимаю голову и окидываю его взглядом. Рельефный, но бледный, нервный. Сразу видно — из простых. — Не похож ты на хоккеиста, Сильверман. Клюшку в руках держать умеешь? Он густо краснеет. Мне почему-то нравится смотреть, как краска заливает его щёки. — Умею. — Посмотрим, — усмехаюсь я и выхожу, даже не попрощавшись. Тогда я ещё не знал, что этот «щенок» станет моим главным соперником на следующие четыре года. Что он будет преследовать меня на льду, как тень, и однажды обыграет — честно, без поддавков, без судей, просто потому что окажется сильнее. Но это случится потом. Первый год я его ненавижу. Ну, не то чтобы по-настоящему ненавижу — просто бесит. Бесит, что этот парень из ниоткуда, без денег, без связей, без репетиторов, лезет на рожон. Он талантлив. Чертовски талантлив. На тренировках он перехватывает мои шайбы, забивает голы, которые должен забивать я. Тренер хвалит его, и это выводит меня из себя. — Хорошая игра, Сильверман! — кричит тренер. Я сжимаю клюшку так, что она трещит. После тренировок я нахожу его в коридоре, в раздевалке, в столовой. И я не упускаю шанса зацепить его обидным словом: — Эй, сосунок, ты сегодня опять промахнулся мимо ворот. — Идиот, какая же у тебя корявая техника. — Плакса, мамочкин сынок, иди отсюда. Он злится. Краснеет, сжимает кулаки, но не отвечает. У него нет денег на адвокатов, нет отца, который приедет и устроит скандал. Он просто терпит, но не ломается, а становится сильнее. И это бесит меня ещё больше. Но иногда — я замечаю это краем глаза — он смотрит на меня. Не с ненавистью — с чем-то другим. С любопытством, может быть. Или с обидой. Не пойму. И мне почему-то становится не по себе. Второй год — затишье перед бурей. Я перестаю активно его задирать. Не потому, что мне надоело. Просто… я начинаю замечать детали, которые раньше не замечал. Например, его родинку под правым глазом. Маленькую, тёмную, похожую на точку в конце важного предложения. Я ловлю себя на том, что смотрю на неё, когда он сидит за партой рядом со мной на биологии. Смотрю и думаю: а какая она на вкус или, если я её слизну, она исчезнет? Его волосы — светлые, волнистые, с лёгким золотым отливом на солнце. Они падают на лоб, когда он склоняется над конспектами, и мне хочется убрать их рукой. Ещё его шея — изящная, с тонкой кожей, которая покрывается мурашками, когда я прохожу слишком близко. Его грудь и руки — крепкие, рельефные, обтянутые тонкой тканью футболки. Я замечаю, как перекатываются мышцы под кожей, когда он забивает шайбу или просто потягивается после тренировки. И задница — упругая, круглая, такая, что хочется шлёпнуть или просто смотреть, как он идёт. Я не понимаю, что со мной происходит. Раньше мне нравились многие: молодые люди и девушки, — но не так. Никогда мне не хотелось задерживать свой взгляд на ком-то часами. Я плейбой, чёрт возьми, моя репутация говорит сама за себя. Но сейчас я пялюсь на этого парня и не могу оторваться. Я начинаю любоваться им. Неосознанно, словно это не я, а кто-то другой управляет моими глазами. — Сильверман, — говорю я ему однажды в коридоре, подходя слишком близко. — У тебя волосы светлее, чем в прошлом месяце. Ты красишься? Он ошарашенно смотрит на меня. — Что? Нет, идиот. Это солнце. — А, солнце, — киваю я, чувствуя себя полным дураком. — Ну да. Солнце. Он уходит, оглядываясь на меня с подозрением. А я стою и улыбаюсь как умалишённый, потому что он назвал меня «идиотом». Это было не безлично, не ко всем, а именно ко мне, пусть даже и не особо ласково. К третьему году я уже точно знал: я влюблён. В Оуэна Сильвермана. В парня, который ненавидит меня всем сердцем. Я не знаю, что с этим делать. Я богатый мальчик из большого дома за «белым штакетником», привыкший получать всё, что захочу, но как получить того, кто тебя ненавидит? Как подойти к человеку, которого я дразнил и унижал годами, и сказать: «Знаешь, я на самом деле люблю тебя»? Он подумает, что это очередная шутка. Или что я издеваюсь. Или что я хочу его трахнуть и бросить — в моём стиле, да. Но это не так. Я хочу не просто трахнуть. Я хочу просыпаться рядом с ним, держать за руку, смотреть, как он ест свой дурацкий салат в школьной столовой. Я хочу, чтобы он улыбался мне — не своей обычной злой усмешкой, а настоящей улыбкой, от которой у него появляются ямочки на щеках и глаза становятся ещё зеленее. Но я не умею быть нежным. Не умею говорить о чувствах. Я умею только дразнить, задирать, цеплять, чтобы получить какое-то внимание. И я продолжаю это делать. Но теперь по-другому. Теперь я лапаю его на тренировках — случайно, конечно. Прижимаю к борту во время столкновений на льду и задерживаюсь дольше, чем нужно. Мои руки запоминают его тело: горячее, твёрдое, упругое и сильное. Он вырывается, злится, а я улыбаюсь и говорю что-то вроде: — Не сопротивляйся, Сильверман, тебе же нравится. Он краснеет. Посылает меня куда подальше, не выбирая выражений. Но я вижу, как его дыхание сбивается, как расширяются зрачки и краснеет нежная кожа на щеках. Я бросаю сальные шутки: — Ты сегодня особенно хорошо выглядишь. Новые джинсы? Отлично облегают твою попку. — Голдсмит, иди в задницу! — Твою? С удовольствием. Он яростно бросает в меня коньком. Я уворачиваюсь и смеюсь. Я опускаю пошлые комментарии про его внешность — про губы, про глаза, про шею. Он сначала бесится, потом привыкает, потом начинает огрызаться. Но в его ответной грубости уже нет прежней злости. Скорее — смущение. — Отвали, Голдсмит, — говорит он, отворачиваясь, и я вижу, как розовеют его уши. И я понимаю: что-то меняется. Не во мне — в нём. Он больше не ненавидит меня. Он… замечает меня. Так же, как я замечаю его. И это заставляет меня действительно сходить с ума. В начале четвёртого года тренер объявил, что капитанскую повязку получит победитель ледового поединка между мной и Оуэном. Мы готовились к этой игре как к последнему бою. Я знал, что он силён, и знал, что если не отдам всё, что если не выложусь полностью — мне не победить. Он не выиграл. Я разобрал его по косточкам — не потому, что был сильнее, а потому что он был слишком зол и слишком торопился. Я знал его слабые места, знал, где он открывается, когда теряет контроль. И я использовал это. Тогда после схватки я выпалил не подумав, что отдам ему место капитана за поцелуй. Он послал меня. Коротко, красочно, с таким презрением, что у меня внутри всё перевернулось — но не от обиды, от этого его огня. — Провались ты в ад. После матча он сидел в раздевалке, сжимая клюшку, и не смотрел в мою сторону. Оуэн даже не подозревал, что накануне ночью я лежал на кровати, зажмурив глаза, и понимал: больше не могу. Если я не скажу сейчас — не скажу никогда. Он уйдёт в другой клуб, поступит в другой университет, и я потеряю его навсегда. Я написал письмо. Не электронное — бумажное, от руки. Старательно выводя буквы, как первоклашка. Я спрятал письмо в шкафчик, чтобы отдать после матча. Но он нашёл его раньше. Прочитал. И почему-то решил, что оно адресовано его сестре Эмме. До сих пор не знаю, почему он так подумал. Может, не увидел адресата. Может, услышал мои глупые шутки про неё. Неважно. Он набросился на меня с перекошенным лицом едва я успел выйти из душевой. — Ты, скотина! — заорал он, размахивая письмом. — Ты за кого меня держишь? Думаешь, я позволю тебе прикасаться к моей семье? Он налетел на меня с кулаками. Бил больно. Хаотично, зло, с рычанием. Я уворачивался, но пропустил удар в скулу, потом в челюсть. Во рту появился привкус крови. — Остановись! — крикнул я, но он не слушал. Я разозлился. Схватил его за руки, заломил, прижал к полу. Он дёргался, пытался вырваться, но я был сильнее. Я навис над ним, тяжело дыша. Наши лица были в сантиметре друг от друга. Его зелёные глаза — расширенные, мокрые, полные ненависти и боли. И я не сдержался. Я двинул бёдрами — один раз, другой, имитируя то, о чём мечтал так долго. Оуэн замер на секунду. А потом ударил меня лбом в нос. Хруст. Кровь хлынула ручьём. Я откатился, зажимая лицо. — Ты больной ублюдок, — прохрипел он. — А ты — слепой дурак, — ответил я сквозь зубы. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился тренер. — Какого чёрта здесь происходит?! Тренер переводил взгляд с одного на другого. Потом вздохнул: — Одевайтесь и оба ко мне, живо. Так началась наша «Программа сплочения». День в наручниках, совместные обеды, массажи, неделя в одном доме. Иначе — скамейка запасных на весь сезон. Я повернулся к Оуэну, поймал его полный ненависти взгляд и сделал безразличное лицо. А внутри я ликовал. Потому что это был, может быть, единственный шанс. Программа сплочения стартовала. Я подвозил его и Эмму в школу. В тот день Эмма не подумав ляпнула, что Оуэн — девственник. — Эмма! — рявкнул он, краснея до корней волос. Я чуть не врезался в столб. Девственник. Мой Оуэн — такой взрослый, дерзкий, красивый — никогда ни с кем не был. У меня внутри всё перевернулось. Желание — нестерпимое, первобытное — накрыло с головой. Но это была не просто похоть. Это была жажда — быть первым. Не чтобы испортить, а чтобы он запомнил меня навсегда. Чтобы этот его первый раз был с тем, кто действительно его любит. После того как Эмма вышла, я повернулся к нему. — Ты серьёзно? Никогда? — Не смей приближаться к Эмме, — его кулаки сжались. — А если предложу сделку? — я подался вперёд, чувствуя, как мои пальцы начинают подрагивать от волнения. — Ты отдашь мне свою девственность. А я оставлю Эмму в покое. Идёт? Он побледнел. Я откинул его назад вместе с сиденьем и залез прямо на него. Моя рука медленно скользнула по его рубашке вниз, на пах — поверх брюк. — Думаешь, тебе приятно, когда дрочишь? — сказал я. — Только мужчина знает, как доставить удовольствие другому мужчине. Он замер. Дышал часто, лихорадочно. Его глаза расширились, и я почувствовал, как под моей ладонью он становится твёрдым. — Отпусти, — прошептал он. — Скажи «да». И я заставлю тебя кончать снова и снова, взлетая так высоко, как никогда. В этот момент в стекло постучали. Финч с рюкзаком и дурацкой улыбкой. Потом Оуэн выскочил из машины как ошпаренный. А я остался сидеть, сжимая руль и чувствуя, как бешено колотится сердце. — Чёрт, — прошептал я. — Чёрт, чёрт, чёрт. Целый день быть пристёгнутыми друг к другу — это был рай и ад одновременно. Рай — потому что я мог касаться его, слышать его дыхание, чувствовать его тепло. Ад — потому что он был зол и страстно хотел держаться от меня подальше. Я кормил его пудингом на обеде. — Отвали, — шипел Оуэн. — Ещё ложечку, будь послушным, — уговаривал я, поднося ложку к его рту. — Тренер смотрит. Он отворачивался, но потом всё равно ел. И я таял от каждого движения его губ. Мы сидели на его уроках, я смотрел, как он пишет конспекты, как светлые волосы падают на лоб, как родинка под глазом становится ещё заметнее, когда он хмурится. Я чувствовал себя школьником, который впервые влюбился. Впервые по-настоящему, не в картинку, не в фантазию — в живого, прекрасного человека, который меня терпеть не может. Но к концу дня в его глазах уже не было ненависти. Было что-то другое. Растерянность. Любопытство. И, кажется, первый робкий интерес. Когда появилась Селина и позвала его на свидание, он с неподдельным энтузиазмом согласился. И во мне закипела ревность — такая, что потемнело в глазах. Я соврал про потерянный ключ. Предложил двойное свидание. И он выбрал не её — выбрал защищать сестру. — Ты не прикоснёшься к Эмме, — сказал он. — Тогда никакой Селины. Он согласился. Взбешённый, униженный, красный. Но согласился. Потому что я был ему небезразличен. Иначе зачем бы он так старался меня избегать? Зачем бы так боялся за сестру? Я ликовал. Только у меня было на него право. Ни у кого больше. Тот вечер я запомню навсегда. Вместо того чтобы идти на свидание с Селиной, я потащил Оуэна на игру нашей главной городской команды. Мы сидели в ложе перед самым катком, наручники всё ещё соединяли нас, и я видел, как у него загорелись глаза, когда он увидел лёд с высоты, огни, толпу. Он забыл про злость. А потом камера поцелуев нацелилась на нас. Огромный экран, весь стадион смотрит. Оуэн замер. — Не смей… — начал он. Я поцеловал его. При всех. При сотнях зрителей. Впервые в жизни — по-настоящему, не во сне, не в фантазиях. Его губы были мягкими и тёплыми, пахли мятой и чем-то своим, неуловимым. Я позволил себе раздвинуть его губы языком, и он сначала оцепенел, а потом укусил меня за нижнюю губу, больно, до крови. — Чёртов придурок, — прошипел он, отстраняясь. — Ты обещал один чмок, не более. Но не ударил. И не убежал. Я сидел и улыбался, облизывая повреждённую губу. Он меня не ненавидел. Он просто боялся. А я любил. Я любил его так сильно, что сердце выскакивало из груди. Следующий этап — терапевтический массаж. Оуэн стоял передо мной в одних трусах, бледный, напряжённый, готовый сорваться с места и убежать. — Раздевайся полностью, — сказал я севшим от волнения голосом. Он стянул трусы. И я увидел его — всего, без одежды, без защиты. Узкие бёдра, длинные ноги, упругая задница. Идеальный. Такой, каким я представлял его в своих ночных фантазиях, только лучше — живой, тёплый, настоящий. У меня закружилась голова. Я налил масло на ладони, начал втирать в его спину. Плечи, лопатки, позвоночник. Он вздрагивал под моими руками, издавал тихие сдавленные звуки — и я терял остатки контроля. Когда я разминал его травмированное бедро, Оуэн застонал так, что в ушах у меня зазвенело. Не удержавшись, я превратил обыкновенный массаж в изощрённые ласки. Пока он здесь: голый, податливый, стонущий. Его член был твёрдым — так же, как мой. И я не выдержал. Я наклонился и приник к его губам. Поцелуй был глубоким, жадным, с языком. Я чувствовал его вкус, его дыхание, его страх и его желание. Он не сопротивлялся — замер, как кролик перед удавом, и это было самым сладким, что я когда-либо пробовал. Я провёл рукой по его животу вниз, шепнул: — Масло можно использовать как смазку… В этот момент за дверью раздались шаги. Мы заметались. Я втащил его в шкаф, закрыл дверцу. В темноте, в тесноте я чувствовал каждый сантиметр его тела, прижатый ко мне, горячий, дрожащий. Пока мы замерли там, я уткнулся носом в его макушку и понял, что пропал. Навсегда. От его волос пахло чем-то сладким и родным. Наверное, так пахнет дом, где тебя любят и ждут. Тренер ушёл. Мы выбрались из шкафа. Оуэн даже не посмотрел на меня. — Ты ненормальный, — сказал он и вышел из кабинета. А я стоял, прижимая руки к груди, и чувствовал, что теперь никогда не смогу оторваться от этого парня. «Я люблю тебя, — хотел крикнуть я ему вслед. — Я люблю тебя, Оуэн Сильверман, чёрт бы тебя побрал!» Но не крикнул. Только прошептал в пустоту. Я искал его повсюду. После того случая он перестал разговаривать со мной даже в рамках программы. Спрашивал у его одноклассников, и Гэри неуверенно припомнил, что, кажется, Оуэн подрабатывает в ближайшей закусочной. Он не был уверен, но будто бы видел его через стекло кафетерия. Мне ничего не оставалось, и я отправился искать Сильвермана именно там. Я приехал и обомлел. Оуэна держали двое, а третий стоял напротив — Джек, капитан вражеской команды. И, Боже, он держал нож. Я толкнул дверь и почти вбежал в помещение. Не помня себя от ярости, я ударил Джека, выбив оружие. Воспользовавшись суматохой, Сильверман двинул в челюсть одному из тех, кто его держал. Потом я увидел фотографии на телефоне Джека: Оуэн на коленях, вытирающий пол, совершенно раздавленный. И меня накрыло. Я выволок Оуэна на улицу и прижал к своей машине. — Зачем ты позволил им унизить себя? — зашипел я. — Со мной ты дерзкий, а перед ними и слова сказать не можешь? — Мне нужны деньги, — сказал он тихо. — На платье для Эммы. Теперь из-за этой драки меня, наверное, уволят. Он зажмурился. Я увидел, как дрожат его плечи. А потом он заплакал — беззвучно, по щекам текли слёзы. Моё сердце разорвалось на части. — Оуэн, — я взял его за плечо. — Мне жаль. Я не должен был. Прости. Пожалуйста. — Отстань, — он вытер слёзы запястьем. — Ты всё равно не поймёшь. У тебя есть всё. Он ушёл. А я стоял перед закусочной и ненавидел себя так, как никогда в жизни. В этот момент я понял, что моя любовь не имеет значения, если я не умею быть рядом. Если я только причиняю ему боль. Программа сплочения привела его ко мне домой. Он спал в гостевой. Я — в своей комнате. Признаюсь, сначала я правда хотел поселить его здесь, прямо в моей кровати. Но не решился. Мне не удержаться, когда Оуэн настолько близко. Боюсь, я бы накинулся на него, как голодный зверь, и наверняка напугал бы, чему я не мог позволить случиться. В первую ночь я услышал, как он возится во сне. А утром обнаружил на простыне пятно. Поллюция. У взрослого парня. Он так долго сдерживался, что организм решил проблему сам. Я не мог перестать об этом думать. Я представлял, как он стонет подо мной. Как я довожу его до высшей точки наслаждения — руками, губами, языком. Как он кончает, выдыхая моё имя, не в силах сдержаться. Той ночью я ласкал себя долго и мучительно, вцепившись зубами в кисть руки, чтобы не закричать. А утром, увидев его сонного, растерянного, растрёпанного поклялся себе: — Я сделаю тебя своим. Даже если это меня убьёт. Первый раз случился через несколько недель после моего признания. Мы уже были вместе — официально. Мы целовались везде, где могли, ласкали друг друга в темноте, но до конца не доходили. Я боялся. Боялся сделать ему больно. Боялся, что он пожалеет. Боялся, что это всё разрушит. А потом он сам сказал: — Я готов. Я подготовился. Я потерял дар речи от такого признания и понял, что очень сильно недооценивал моего Оуэна, недооценивал его чувства ко мне. И ещё я понял, что больше не могу ждать. В ту ночь я был с ним нежен — как никогда в жизни. Я целовал каждый сантиметр его тела, шептал, что он красивый, что я люблю его, что он мой. Он смотрел на меня расширенными глазами, дрожал, комкал край простыни. Когда я вошёл в него, он зажмурился, а потом открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде было всё: боль, доверие, страх, любовь. «Ты никогда не отпустишь этого человека, Дэвид» — прозвучал голос в моей голове. Мы финишировали почти одновременно. Он упал на подушку, тяжело дыша. — Я люблю тебя, — улыбнулся я в темноте. Это случилось через несколько дней после нашего первого раза. Мы лежали на моей кровати, переплетённые, ленивые, счастливые. За окном давно стемнело, но нам не хотелось включать свет — только лунный отблеск падал на его лицо, подсвечивая изгиб губ, тёмные идеальной формы брови, длинные пушистые ресницы. Я гладил его по спине, слушая, как Оуэн тихо мурлыкал какую-то мелодию. Мои пальцы прошлись по его позвоночнику, скользнули под футболку и погладили впадинки на пояснице, и он вдруг поднял голову. — Дэвид, — сказал он, и в его голосе было что-то новое. Не вопрос, не просьба — заявление. — Мм? — я продолжал водить рукой по его пояснице. Он сел, потом поднялся с кровати — плавно, бесшумно, как привидение. Волнистые волосы топорщились на затылке, луна подсвечивала его сзади. Зелёные глаза блестели в полутьме, смотрели на меня с твёрдой, почти торжественной решимостью. Он протянул мне руку. Ладонью вверх — приглашение, но не просьба. Требование. — Встань, — сказал он тихо. Я поднялся. Оказался рядом с ним, лицом к лицу, сердце колотилось. Оуэн положил руки на мои бёдра — лёгкое, почтительное прикосновение — и опустил взгляд. Потом снова посмотрел мне в глаза. В его взгляде читалось что-то такое, от чего у меня пересохло во рту: не вызов, не игра — отдача. Полная, безоговорочная, добровольная. Он опустился на колени. Медленно, не отводя глаз. Я смотрел на него сверху. На его губы — чуть приоткрытые, влажные, готовые. Он ждал. Не просил. Просто — ждал. Позволял мне решать. У меня снесло крышу. — Оуэн… — выдохнул я. — Я хочу, — сказал он. Его голос был ровным, но я слышал, каких ему стоило усилий, чтобы совладать с собой. — Я хочу почувствовать тебя. Я запустил пальцы в его волосы — мягкие, шёлковые, они текли между пальцами. Сжал, не больно, но ощутимо. Он выдохнул, прикрыл глаза, и его ресницы дрогнули. — Открой рот, — велел я негромко. Он послушался. Разомкнул губы, широко, без колебаний. Я направил член к его рту, коснулся головкой нижней губы, провёл по ней, чувствуя, как он вздрагивает. — Медленно, — сказал я, когда он взял меня в рот. — Сначала просто оближи. Он облизывал — старательно, с тем сосредоточенным упрямством, которое я так любил. Я водил членом по его языку, по нёбу, показывая, как мне нравится. Он впитывал каждое движение, запоминал, повторял. — Глубже, — приказал я, и он послушно опустился дальше, пока не упёрся в горло. Замер, дыша носом, и я почувствовал, как его горло сжалось — он подавил рвотный рефлекс. Мои пальцы в его волосах сжались сильнее. — Смотри на меня, — прошептал я. Он поднял глаза. Зелёные, огромные, влажные от напряжения и желания, полные такой любви и такой покорности, что у меня перехватило дыхание. Он не сопротивлялся, не пытался взять инициативу — он просто принимал меня. Каждое моё движение, каждую команду. И от этого я терял контроль. Я начал двигаться сам — медленно, плавно, погружаясь в его рот. Он не мешал, только расслабил челюсть, позволил мне брать его горло снова и снова. Звуки, которые он издавал — мокрые, сдавленные всхлипы — разрывали меня на части. Я вытащил член из его рта — он облизал губы, глядя на меня снизу вверх, сбитый с толку, покрасневший, прекрасный. Я взял его лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам, по щекам — мягким, мокрым от слюны. — Ты прекраснее любого сна, — сказал я. — Ты знаешь? Он мотнул головой — нет, не знает. — Так знай, — я прижался членом к его щеке, провёл по той самой чёртовой родинке, по гладкой коже, чувствуя, как он вздрагивает от этого непривычного прикосновения. Потёрся о его щеку, о другую, о губы — не входя, просто скользя. Он не отворачивался. Только смотрел на меня огромными глазами, позволяя всё. — Боже, Оуэн, — выдохнул я, чувствуя, как нарастает напряжение внизу живота. — Последний раз. Возьми в рот. Я сейчас. Он открыл рот призывно. Я вошёл неглубоко, двигаясь быстро, потому что больше не мог себя сдерживать. Он даже не пытался двигаться в такт, просто принимал, позволял, и его глаза были последним, что я видел перед тем, как кончить. В последний момент я вытащил — не решился излиться ему в рот, хотя он не сопротивлялся бы. Тёплая жидкость попала ему на щёку, потекла по подбородку. Я опустился на колени перед ним, взял его лицо в ладони и поцеловал — в лоб, в веки, в нос, в уголок губ, не обращая внимания на вкус собственного семени. — Ты мой, — прошептал я. — Ты мой, Оуэн. Ты самое дорогое, что у меня есть. Он обнял меня — неловко, крепко, прижимаясь всем телом. Мы сидели на полу, обнявшись, спутанные, влажные, взволнованные, и луна светила на нас сквозь незанавешенное окно. Я гладил его по светлым волосам, целовал в макушку и думал: вот оно. Вот что значит любить. Вот что значит быть любимым. Так, что можно встать на колени. И так, что можно принять. Я открываю глаза. Всё ещё Цюрих. Всё ещё декабрь. Всё ещё пустая квартира. Но теперь я не чувствую холода. Потому что внутри меня — воспоминания о нём, такие горячие, что можно обогреть целый мир. Я смотрю на его фотографию в рекламе белья и улыбаюсь. — Ты мой, — шепчу я. — Ты всегда был моим. И я вернусь. Честно. Я вспоминаю, что говорил ему в тот день, когда уезжал. Как врал про разлюбил. Как притворялся, что мне всё равно. Как разбил его сердце, чтобы спасти его от отца. Он не знает правды. Не знает, что я лгал. Не знает, что каждую ночь на другом континенте я засыпал с его именем на губах и просыпался в слезах. Но он узнает. Обязательно узнает. «А ведь ты и правда полный придурок, Дэвид Голдсмит, — сказал мой внутренний голос. — Ты - самоуверенный, наглый, не сомневающийся ни на йоту ни в себе, ни в том, что всё желаемое будет твоим, что с тобой стало? Не будь ты таким, ты никогда не заполучил бы Оуэна, ни в коем случае. А теперь ты полтора года сидишь в ненавистном тебе месте, делаешь нелюбимую тобой работу, подчиняешься приказам отца, которые вызывают у тебя только кислый привкус во рту. Тебе уже даже ничего не интересно, блеск твоих глаз померк, а сами они будто выцвели. Ты не живешь, Голдсмит, ты функционируешь, как тупой робот. Жалкое зрелище, дружище. Давай, продолжай в том же духе, и вот ещё что - женись на Эвелине, на что так активно намекает твой старик, и через недолгий срок от тебя останется одна оболочка. Красивый финал для горячего капитана успешной хоккейной команды, поздравляю». Я очень хочу залепить себе обидную оплеуху и проснуться. Вместо этого я резко встаю с пола, выключаю телефон и сажусь за ноутбук. Фонд. Документы. План. Я верну себе свободу. Я верну себе его. Он - мой. Рождественское чудо не случается само по себе. Иногда его нужно создать. И я создам.