Разгромлен моим соперником по хоккею/Pucked by my hockey rival

Полтора года в Швейцарии. Восемнадцать месяцев, семьдесят восемь недель, пятьсот сорок семь дней, если считать до сегодняшнего утра. Отец поселил меня здесь — в центре Цюриха, в элитном комплексе, где каждая мелочь дышит деньгами. Мраморные полы, панорамные окна, мебель от дизайнеров, из которых я не мог бы назвать ни одной фамилии. Всё блестит. Всё новое. Всё чужое. Я ненавидел эту квартиру, и она стала моей тюрьмой. Днём я работал. Сначала просто стажировался в одной из компаний отца — учился читать отчёты между строк, вести переговоры с поставщиками. Потом меня перевели в управляющий отдел, потом доверили мелкие сделки. Отец испытывал меня. Проверял на прочность. Хотел убедиться, что я не сломаюсь. И я не сломался. Я вцепился в эту работу как утопающий в спасательный круг — потому что если бы у меня было время подумать, я бы свихнулся. По ночам я не спал, только прокручивал в голове наши с Оуэном последние недели: его улыбку, его слёзы, его «я люблю тебя», сказанное шёпотом в темноте. И своё «я больше не люблю тебя», прозвучавшее как пощёчина. Я ненавидел себя. Но выбора не было. Отец узнал об Оуэне случайно. Какая-то сплетня из школы, фотография, где мы стоим слишком близко, или просто его люди доложили. Я так и не понял. Но однажды он вызвал меня в кабинет — холодный, как всегда, в своём идеально скроенном костюме, с ледяным взглядом, который я помнил с детства. — Дэвид, — сказал он без предисловий. — У меня есть информация о твоих… увлечениях. Я напрягся, но промолчал. Он умел давить молчанием. — Мальчик из бедной семьи. Без отца. Больная мать. Хоккеист, — он перечислял факты, как пункты контракта. — Ты понимаешь, что это несерьёзно? — Это моё личное дело, — ответил я тихо. — Личное дело становится моим, когда угрожает бизнесу, — он сложил руки на столе. — Компания сейчас в сложном положении. Кризис, конкуренты, нестабильность на рынке. Мне нужен наследник, который сосредоточится на деле, а не будет отвлекаться на эмоциональные качели. — Я справляюсь. — Справляешься? — он усмехнулся. — Твои оценки на десять процентов снизились. Ты пропускаешь встречи. Твоя голова занята не тем. Я не запрещаю тебе любить кого угодно, Дэвид. Мне плевать на твою ориентацию. Но ты должен понимать: если ты продолжишь в том же духе — я лишу его стипендии. Его мать — лечения. Его сестру — возможности поступить в хороший колледж. У меня достаточно средств давления. Ты знаешь. Я знал. Он никогда не бил. Не угрожал насилием. Он просто нажимал на кнопки, которые у него были — деньги, связи, информация. Он мог уничтожить Оуэна, не поднимая пальца. И Оуэн даже не узнал бы, кто за этим стоит. — Что ты хочешь? — спросил я. — Чтобы ты прекратил эту… связь. И сосредоточился на бизнесе. Стань тем, кем я хочу тебя видеть. А потом делай что хочешь. Я вышел из кабинета. А на следующий день сказал Оуэну, что разлюбил. Учиться в бизнес-школе оказалось легче, чем я думал. Цифры, стратегии, кейсы, переговоры — у меня была голова на плечах, и я быстро втянулся. Отец был доволен. Начал хвалить — скупо, короткими фразами: «Молодец», «Так держать», «Хорошая работа». Я кивал и думал о том, что эти похвалы ничего не значат. Потому что с детства я привык к его холодности. Мать ушла, когда я учился в средней школе. Высокая, красивая, с идеальной укладкой и вечной улыбкой, которая была не теплее Северного Ледовитого океана. Она променяла нас на более выгодную партию — какого-то банкира из Лондона. Я тогда подумал: «Ну и ладно. Она всё равно меня не любила». Мама никогда не обнимала меня по-настоящему, не целовала перед сном, не спрашивала, как прошёл день. У неё всегда были дела поважнее — благотворительные вечера, шопинг, обеды с подругами. Я рос среди нянь. Хороших, квалифицированных, которые следили, чтобы я был сыт, одет, причёсан. Но не обнимали. Не говорили «я тебя люблю». Мне было привычно. И вот теперь, добившись всего, что хотел отец, я понял, что мне самому нужно только одно - Оуэн. Я не искал его специально. Но новости сами находили меня. Сначала я случайно наткнулся на статью о молодых талантах американского хоккея. «Оуэн Сильверман, 19 лет, нападающий, признан лучшим новичком сезона в своей конференции». Я смотрел на его фотографию в форме — новая команда, новый логотип, но тот же упрямый взгляд — и у меня захватывало дух. Потом была заметка о том, что он получил стипендию в Бостонском колледже — полную, за спортивные достижения. Я знал, как он вкалывал, чтобы этого добиться. Я помнил его склонённого над учебниками в моей гостиной, пока я делал вид, что смотрю телевизор, а сам пялился на его затылок. Потом — реклама спортивной экипировки. Потом — упоминание в блоге скаутов: «Сильверман — один из самых перспективных молодых игроков, за ним стоит следить». Я подписался на его закрытый аккаунт в соцсетях — через фейковый профиль, конечно. Он не знал. Оуэн выкладывал короткие видео с тренировок, смайлы, шутки. Себя — смеющегося, разлохмаченного и довольного. Фотографии с Эммой и мамой — мама выглядела лучше, волосы отросли, она улыбалась. «Ремиссия стабильная», — подписывал он такие фото. Казалось, он справляется. Казалось, ему хорошо. Я не знал, правда это или маска. Но каждая его улыбка на экране резала мне сердце, потому что предназначалась не мне. Потому что я её не заслужил. Потому что я был тем, кто заставил этого мальчишку плакать в последнюю нашу ночь. Я не должен был следить за ним, запрещал себе это делать — раз сто, наверное. Удалял приложение, ставил блокировщики, стирал историю. Но через неделю снова возвращался. Как наркоман. Как тот, кто не может дышать без него, как без воздуха. — Ты слабак, Голдсмит, — говорил я себе в темноте. — Слабак и идиот. Но продолжал смотреть. И вот, спустя полтора года, настало время заканчивать игру по правилам отца. Я готовил этот разговор несколько месяцев. Собирал документы, счета, отчёты. Дыры в бухгалтерии, серые сделки, фирмы-однодневки, которые отец использовал для ухода от налогов. Я учился у лучших преподавателей бизнес-школы, но настоящую школу прошёл в его офисе, наблюдая, как он обводит вокруг пальца партнёров, конкурентов, иногда — закон. У меня было всё. И я ждал подходящего момента. Я подумал о том, что отец — бизнесмен. — Пап, — однажды позвонил я по видеосвязи. — Я хочу открыть свой хоккейный фонд для молодых игроков на твои деньги. Он поморщился, как от зубной боли. — Зачем тебе это? — Репутация, — соврал я. — Твоя репутация. Добрый миллионер, который заботится о талантах. СМИ это любят. Он подумал. Клюнул. Не только потому что был жадным до похвалы, как ребёнок, но и потому что был действительно хорошим бизнесменом. К осени фонд был зарегистрирован на моё имя. Юридически отец не мог им управлять. Только я. А в уставе был пункт: фонд базируется в моём родном городе. В нём работают мои люди, многие из которых к тому же оказались бывшими игроками. К декабрю у меня была власть. Не полная, но достаточная, чтобы наконец противостоять отцу. Он вернулся из очередной командировки в Париж. Я попросил встречи — официально, через секретаря. Когда вошёл в его кабинет, он поднял бровь. — Дэвид? Какие-то проблемы? — Нет, — я сел напротив, положил на стол папку. — Хочу обсудить моё будущее. — Твоё будущее определено, — ответил он. — Ты остаёшься в компании. Через год станешь вице-президентом европейского отделения. — Нет. Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? недоверие? — Что значит «нет»? — Значит, я ухожу, — я открыл папку, развернул к нему. — Не сейчас, но уйду. У меня есть свой Фонд. — Ты не понимаешь… — начал он. — Я понимаю всё, — пришлось перебить его. — Я понимаю, что твой бизнес трещит по швам и что кредиторы давят. Ты искал выход и надеялся, что я стану твоим продолжением — таким же расчётливым, холодным, безжалостным. Но я не такой. Я не хочу быть тобой. Он побледнел. Я впервые видел его растерянным. — Дэвид… — Я не закончил, — продолжил я, листая страницу за страницей. — Здесь — твои серые сделки за последние три года и счета, которые ты не показывал налоговой. Здесь — контракты, которые подписывались от имени подставных фирм. У меня есть копии. У меня есть доступ к твоим файлам. Я не собираюсь тебя шантажировать, отец. Но если ты тронешь Оуэна или его семью — я передам всё в соответствующую инстанцию. И ты сядешь. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом усмехнулся — той своей ледяной усмешкой, от которой кровь стыла в жилах. — Ты влюблён, — сказал он. — Это твоя слабость. — Нет. Это моя сила. Он откинулся на спинку кресла, закурил — редкость, он бросил пять лет назад. — Что ты хочешь? — Свободы. Чтобы ты оставил меня в покое, чтобы семья Оуэна была в безопасности — их здоровье, их жильё, их жизнь. Ты не трогаешь Сильверманов — я не трогаю тебя. И я не ухожу полностью. Буду помогать, когда попросишь, могу взять на себя какое-то направление или открыть филиал. Но жить буду своей жизнью. — С мальчишкой из трущоб? — он выпустил дым. — С любимым человеком, — поправил я. — Это не тебе решать. Он затушил сигарету. — У тебя есть месяц, — сказал он. — Потом вернёмся к разговору. — Нет, — я встал. — Я вернусь, когда буду готов. А ты пока подумай, сколько стоят тебе твои секреты. Я вышел из кабинета, не оглядываясь. Кажется, давление подскочило, потому что затылок покалывало, но на душе впервые за полтора года было легко. За три дня до отъезда я изменил всё. Перестал носить дорогие костюмы. Купил новые рубашки, поло и кроссовки любимой фирмы, запихнув официальные оксфорды подальше в шкаф. Посмотрел в зеркало и увидел себя — того Дэвида, который когда-то кормил Оуэна пудингом с ложки, который целовал его при сотнях зрителей, который не боялся быть дерзким, страстным, живым. — Так-то лучше, — сказал я своему отражению и щёлкнул его в зеркале по лбу. Я купил билет в Бостон. Не в один конец — я взял билет туда-обратно, на всякий случай. Но в глубине души знал, что обратный не понадобится. Перед вылетом я написал сообщение. Не Оуэну — Финчу. «Финч, привет. Помнишь меня?» Он ответил через минуту: «Голдсмит? Ты жив, чёрт возьми?» «Жив. Нужна твоя помощь. Организуй мне встречу с Сильверманом.» Пауза. Троеточие. Потом: «Зачем тебе? Он тебя ненавидит. К тому же я сейчас не в Бостоне». «Знаю. Но я вернулся. Ты же наверняка можешь с ним связаться. Скажи, что есть спонсор, который хочет встретиться с ним и его тренером. Не упоминай моё имя. И устрой так, чтобы он пришёл один — без команды, без менеджера.» «Ты серьёзно?» «Серьёзнее не бывает, Финч. Поможешь?» «…Ладно, чёрт с тобой. Но если он меня убьёт — я буду жаловаться в профсоюз.» «Договорились.» Я улыбнулся и убрал телефон. Наконец-то я снова был собой. Финч устроил всё идеально. Кафе недалеко от арены, где тренируется команда Оуэна. Частный кабинет на втором этаже, окна на залив. Я пришёл за полчаса, заказал кофе, который не стал пить, и смотрел в окно на снег, падающий на старые кирпичные здания. А потом дверь открылась. Оуэн вошёл — и время остановилось. Он стал выше. Плечи шире. В светлом пуховике, с рюкзаком за спиной, с этим его вечным недовольным выражением лица, которое я знал так хорошо. Светлые волосы слегка отросли, падают на глаза. Губы сжаты. Он не знал, кто его ждёт. — Извините за опоздание, — сказал он, не глядя в мою сторону, вешая куртку на вешалку. — Тренер задержал… Он поднял голову. Увидел меня. Зрачки расширились. Лицо побелело, потом залилось краской. Губы приоткрылись, закрылись, открылись снова. Я видел, как его руки сжались в кулаки, как дрогнули пальцы. — Дэвид? — выдохнул он. — Привет, Оуэн, — сказал я, вставая. Не улыбнулся. Не подошёл. Просто стоял и смотрел на него. — Финч сказал, что это спонсор… — Оуэн не сел. Остался стоять, вцепившись в рюкзак как в щит. — Я и есть спонсор, — ответил я. — У меня фонд для молодых хоккеистов. Я хочу предложить тебе контракт. Он усмехнулся. Жёстко, без тени веселья. — Ты? Спонсор? — он покачал головой. — Ты издеваешься надо мной? Решил приехать и поиграть в благотворительность? — Нет, — я выудил прошитый контракт, положил на стол. — Здесь всё по-честному. Финансовая поддержка, оплата тренировок, медицинское обслуживание, рекламные контракты с нашими партнёрами. Я не прошу ничего взамен. Он не смотрел на стопку бумаг. Смотрел на меня. — Зачем? — Потому что я должен тебе, — я выдержал его взгляд. — За то, что случилось. За то, что я сказал. За то, что уехал. Это не компенсация — это просто попытка сделать хоть что-то правильно. — Слишком поздно, — он отвернулся к окну. — Ты упустил свой шанс, Голдсмит. Внутри всё оборвалось. Но я не подал вида. — Может быть, — сказал я спокойно. — Но контракт остаётся в силе. Ты можешь прочитать его на досуге. Обсудить с агентом, если он у тебя есть. Я не тороплю. Оуэн повернулся. Его зелёные глаза были холодными, как лёд на зимней арене. — А если я откажусь? — Тогда я найду другого хоккеиста, — соврал я. — Но я надеюсь, ты согласишься. Ты талантливый, Сильверман. Ты заслуживаешь поддержки. — Поддержки от тебя, — он усмехнулся. — Как иронично. — Жизнь вообще штука ироничная. Повисла пауза. Я чувствовал, как он колеблется. Недоверие, злость, обида — всё это кипело в нём, но где-то глубоко, я знал, ещё теплился тот самый огонь, который когда-то заставил его полюбить меня. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Но не ради тебя. Ради мамы. Ради себя. — Я и не прошу ради меня. — Хорошо, — он взял папку, сунул в рюкзак. — Я прочитаю. Позвоню. Он направился к двери. Я не остановил. Только позвал: — Оуэн. — Что? — он замер, не оборачиваясь. — Ты хорошо выглядишь. Я просто хотел… сказать. Он не ответил. Вышел и закрыл дверь. Переговоры зашли в тупик. Через три дня он не позвонил. Через пять — тоже. Я злился на себя за то, что надеялся на чудо. Что думал, будто он бросится мне на шею, простит, забудет всё. Он не простил. И не забыл. Я почти сдался, когда на шестой день мне позвонил Финч. — Сильверман в бешенстве, — сказал он без предисловий. — Но контракт прочитал. Спрашивает, можно ли встретиться снова. Детали обсудить. — Да, конечно. Где? — Сказал, чтобы ты приехал к нему домой. Он съехал из общежития, снял квартиру. — Финч продиктовал адрес. — Слушай, Голдсмит… будь осторожен. Он не тот, кем был. Злее стал. И деньги ему сейчас нужны — маме на поддержание здоровья, но в основном Эмме на учёбу, которую он полностью оплачивает. Он может согласиться, но не потому, что простил. — Я знаю, — ответил я. — Спасибо, Финч. Я повесил трубку и посмотрел на адрес. Не самый престижный район, но и не тот обшарпанный дом, где он жил раньше. С рекламными кампаниями он начал зарабатывать — я видел. Но его квартира — это было нечто новое, о чём я не знал. Он строил свою жизнь. Без меня. Я должен был это уважать. Но я также должен был попытаться вернуться. Вечером того же дня я стоял перед дверью его квартиры. Старая кирпичная многоэтажка, скрипучий лифт, запах чужих ужинов на лестничной клетке. Ничего общего с моей стерильной швейцарской клеткой. Я постучал. Не робко — уверенно. Как в старые добрые времена, когда я врывался в раздевалку и говорил ему что-нибудь обидное, чтобы скрыть, как сильно он мне нравится. Оуэн открыл почти сразу. Был в домашних трениках и растянутой футболке, босиком, волосы влажные — только из душа. — Проходи, — сказал он и посторонился. Я вошёл, огляделся. Квартира маленькая, но уютная. Светлые стены, хоккейные клюшки в углу, постеры на стенах. Кухня совмещена с гостиной, на столе — чайник и две кружки. «Он ждал меня», — подумал я. И улыбнулся про себя. — Ты хотел обсудить детали, — сказал я, садясь на диван. Не спрашивая разрешения. Как хозяин. Потому что если я начну сейчас робеть, то проиграю. — Хотел, — Оуэн сел напротив в кресло. Далеко. — Я прочитал контракт. Деньги хорошие. Слишком хорошие. Что ты хочешь взамен? — Ничего, — ответил я честно. И добавил: — Кроме одного. Твоего времени. Он усмехнулся. — Хочешь купить меня, Голдсмит? Кишка тонка оказалась сохранить то, что было - решил попробовать деньгами? — Я не покупаю тебя, Оуэн, — я подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Я хочу дать тебе то, что ты заслуживаешь. А время… дашь ты мне его или нет — это твой выбор. Он замолчал. Смотрел на меня долго, пристально. Я выдержал его взгляд. В школе он всегда отводил глаза первым, потому что я был наглее. Сейчас я снова стал собой. — Зачем ты приехал на самом деле? — спросил он тихо. — Ведь не ради контракта? — Ты прав. Я приехал за тобой. — Я не игрушка, Дэвид. — Знаю. Ты — человек, которого я люблю. И которого я не переставал любить ни на день за эти полтора года. Он вскочил. Я видел, как его трясёт. — Не смей! — его голос сорвался. — Не смей говорить мне это сейчас! Ты ушёл! Ты сказал, что разлюбил! Ты смотрел мне в глаза и врал! Хотя нет, я думаю, что ты врёшь сейчас! — Да, — я встал тоже, но не подошёл. — Я врал тогда. Потому что мой отец шантажировал меня. Он угрожал уничтожить твою семью, лишить твою маму лечения, вас с Эммой — стипендии, тебя — хоккея. Если бы я остался, он бы это сделал. Не сразу, но сделал бы. У него достаточно возможностей для этого, поверь. Оуэн побледнел. — Почему ты не сказал мне? — его голос дрожал. — Почему ты просто не рассказал всё? — А что бы ты сделал? — спросил я. — Ты бы полез меня защищать. Поехал бы к нему, устроил скандал, может быть, даже ударил. А он бы тебя раздавил. И твою маму. И Эмму. Я не мог этого допустить. — Ты… — он зажмурился, провёл рукой по лицу. — Ты не имел права решать за меня. — Имел, — ответил я жёстко. — Потому что я люблю тебя больше, чем свою гордость. Я готов был выглядеть сволочью, подонком, предателем, лишь бы ты был жив и здоров. Лишь бы твоя семья была в безопасности. Оуэн открыл глаза. В них была боль, растерянность, гнев и что-то ещё. То, что он пытался скрыть. Любовь? — А теперь? — спросил он. — Теперь он просто так тебя отпустил? — Не просто так, — я усмехнулся. — Я подготовился. Полтора года собирал на него компромат. Серые сделки, налоговые схемы, подставные фирмы. У меня есть всё, чтобы доставить ему массу неприятностей, если он тронет вас. Мы заключили сделку: он не лезет в мою жизнь, а я не лезу в его бизнес. И я создал фонд на своё имя. Юридически независимый. Теперь у нас есть ресурс бороться. Оуэн смотрел на меня так, будто видел впервые. Я стоял перед ним — не робкий, полностью виноватый мальчик из Швейцарии, не лживый предатель, а тот самый Дэвид Голдсмит, который когда-то целовал его при зрителях и домогался в раздевалке. — Ты всё это провернул? — спросил он тихо. — Ради чего? — Ради тебя, — ответил я. — Только ради тебя. Он молчал долго. Я не торопил. Просто смотрел на него — на лицо, на крепкие предплечья с выступающими венами, на губы, розовые и от природы припухлые, которые я целовал сотни раз. И ждал. — Я не знаю, как тебе верить, — сказал он наконец. — Ты научил меня, что слова ничего не значат, что можно обещать одно, а сделать другое. — Я знаю, — ответил я тихо. — И я не прошу, чтобы ты поверил мне прямо сейчас. Но я прошу… дать мне шанс доказать. — Как? — Временем. Я буду рядом. Каждый день. Каждый час, который ты мне позволишь. Я не уйду снова, Оуэн. Никогда. Клянусь. — Красивые слова, Дэвид, — саркастически усмехнулся он. — Это не слова. Это обещание. — Тогда докажи, — бросил он. — Не сейчас. Не сегодня. Но если ты врёшь опять… — Я не вру. — Я убью тебя, — закончил он. — Договорились, — ответил я. Повисла тишина. Я посмотрел на часы — время шло к полуночи. — Можно я останусь? — спросил я. — Не с тобой. На диване. Я не хочу возвращаться в гостиницу. Он колебался. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Ладно, — сказал он. — Но если ты хотя бы попытаешься… — Нет, обещаю, — перебил я. — Честно. Просто… я слишком долго был вдали от тебя. Мне нужно побыть немного рядом. Он кивнул, достал из шкафа плед и подушку, бросил на диван. — Спокойной ночи, Голдсмит. — Спокойной ночи, Сильверман. Он ушёл в спальню и закрыл дверь. Я укрылся пледом, который пах им — тем самым домом, которого у меня никогда не было. И впервые за полтора года уснул почти сразу. Я проснулся от запаха кофе и солнечного света, пробивающегося сквозь тонкие шторы. На кухне возился Оуэн, я слышал его шаги, звон чашек, тихое ворчание. Я встал, заглянул на кухню. Он стоял у плиты в тех же трениках и футболке, растрёпанный, сонный, смотрел на кастрюлю так, будто она собиралась его съесть. — Ты умеешь готовить? — спросил я с порога. — Умею, — буркнул он, не оборачиваясь. — Яйца могу пожарить. — А кофе? — Кофе могу налить. Я усмехнулся, подошёл к плите, аккуратно отодвинул его в сторону. — Отойди, Сильверман. Сейчас я покажу тебе, что такое настоящий завтрак. Он уставился на меня с подозрением. — Я полтора года жил один в Швейцарии. Если бы я не научился готовить, я бы умер с голоду. Повара отец не разрешил, сказал, что это развивает самостоятельность, а всё время ходить по ресторанам было тошно, — ответил на его немой вопрос я. Оуэн фыркнул, но отошёл. Я достал яйца, масло, сыр, овощи из холодильника. За десять минут соорудил омлет с сыром и помидорами, поджарил тосты, нарезал фрукты. Кофе сварил в турке — по-турецки, с корицей, как меня научила когда-то давно одна официантка. — Ну, давай, — я поставил тарелку перед ним. — Пробуй. Он взял вилку, отломил кусочек, отправил в рот. Я смотрел, как он жуёт, как сначала его брови приподнимаются от удивления, а потом он кивает — нехотя, будто не хочет признавать, что ему нравится. — Сносно, — сказал он. — Врёшь. Тебе нравится. — Не наглей, Голдсмит. Я засмеялся громко, свободно. Он посмотрел на меня, и уголок его губ дрогнул в ответ. Мы ели молча. Но это было хорошее молчание, почти как раньше. Я поймал себя на мысли, что начинаю забывать о годах разлуки, о боли, о лжи. Что я просто сижу с ним за одним столом, пью кофе, и мне хорошо. А потом Оуэн отставил чашку, и его лицо снова стало серьёзным. — Не думай, что всё забыто, — сказал он. — Я ещё не решил, как быть. — Я и не думаю, — ответил я. — Я просто завтракаю с тобой. Он кивнул, потом сказал как бы между прочим: — В субботу новогодняя вечеринка в клубе. Друзья собираются. Я иду. Я ждал. Он молчал. — Ты меня приглашаешь? — спросил я прямо. — Я просто говорю, что иду, — он пожал плечами. — Хочешь — приходи. Не хочешь — не приходи. — Хочу, — ответил я без колебаний. — Познакомишь меня со своими друзьями? — Посмотрим, — он встал, убрал тарелку в раковину. — Но веди себя прилично. Не как в школе. — А как я вёл себя в школе? — невинно спросил я. — Как клоун. И ещё кое-кто, — он не договорил, но я знал, что он хотел сказать. Я улыбнулся. — Обещаю быть паинькой. Почти. Он закатил глаза. Но я заметил, что его уши покраснели — как всегда, когда он смущался. В субботу вечером я заехал за ним. Осторожно, но я настоял, что заберу его из квартиры — не потому, что он не мог добраться сам, а потому что я хотел увидеть, как он одевается. Он открыл дверь, и я забыл, зачем вообще пришёл. Чёрные узкие джинсы, облегающие бёдра как вторая кожа. Светлая рубашка с длинным рукавом, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывающая ключицы и начало груди. Светлые волосы уложены небрежно, падают на лоб. А на шее - тонкая полоска какого-то украшения. Ничего такого, но для меня это было, как красная тряпка для быка: слишком откровенно подчёркивает, заставляет обратить внимание и сойти с ума от желания провести губами. — Ты чего уставился? — спросил он, смущаясь. — Ты… — я сглотнул. — Ты очень красивый, Оуэн. — Заткнись, — сказал он, но без обычной злости. Я вошёл в квартиру, закрыл дверь. Он стоял у зеркала, поправлял воротник. Я подошёл со спины, положил руки на его талию, не сжимая, просто легко накрывая ладонями. — Дэвид, — предупреждающе сказал он. — Что? — я прижался губами к его шее, чуть ниже затылка. — Я просто помогаю тебе собраться. — Врёшь, — его дыхание сбилось. — Ты… Я развернул его к себе, прижал к стене. Не грубо, но настойчиво. Мои ладони скользнули по его бёдрам, по ягодицам, сжали. — Дэвид, мы опоздаем, — прошептал он, но не оттолкнул. — Пусть опоздаем, — ответил я и поцеловал его. Он сначала сопротивлялся — упёрся ладонями мне в грудь, пытаясь отстраниться. Но я не отпускал. Целовал медленно, глубоко, проникая внутрь, скользил кончиком языка по идеально ровным зубам, напоминая ему, как это было раньше. Его пальцы сжались на моей рубашке, потом расслабились. Он почти сдался — приоткрыл рот, выдохнул, позволил. Я провёл рукой по его животу вниз, нащупал край джинсов, но он вдруг отстранил меня — резко, тяжело дыша. — Нет, — сказал он. — Не сейчас. Не так. — Хорошо, — я убрал руки, хотя внутри всё кипело. — Я подожду. Он посмотрел на меня — растерянный, красный, озадаченный. — Ты… изменился, — сказал он. — Нет, — ответил я. — Просто научился ждать. Пойдём, твои друзья уже, наверное, ищут тебя. Он кивнул, поправил рубашку, и мы вышли. В клубе было шумно, темно и людно. Музыка гремела так, что сотрясались стены. Оуэн сразу нашёл своих — компания товарищей по команде и каких-то девушек. Я держался рядом, не навязываясь, но и не отходя далеко. Он представил меня как «Дэвида, старого знакомого». Никто не стал уточнять. Ближе к полуночи, когда все изрядно выпили, к Оуэну подошёл парень. Высокий, темноволосый, с лёгкой небритостью и наглой улыбкой. Я его раньше не видел. — Сильверман! — парень хлопнул Оуэна по плечу. — А я тебя ищу везде. — Стив, привет, — Оуэн улыбнулся — тепло, как старому другу. — Это Дэвид. Дэвид — Стив, мой бывший сосед по общаге. Мы отлично проводили время, да, Стиви? — Привет, Дэвид! — Стив поднял бровь, изучающе разглядывая меня. — Ещё как отлично! — он расплылся в довольной улыбке. — Ага, — ответил я сухо. — Ну-ну, — Стив усмехнулся и, не обращая на меня внимания, обнял Оуэна. Крепко, по-дружески, но его рука задержалась на пояснице чуть дольше, чем нужно. Потом он шлёпнул Оуэна по ягодице — несильно, игриво — и наклонился к его уху, что-то шепча. Я замер. Кровь прилила к лицу. Внутри всё сжалось в тугой ком. Я смотрел на руку Стива на пояснице Оуэна, на его пальцы, которые чуть сжимали ткань рубашки, и чувствовал, как в груди поднимается ярость. Он не имел права. Никто, чёрт побери, не имел права. Оуэн что-то ответил, засмеялся, но я не слышал звуков. Только видел, как его щёки порозовели, как он не отстраняется. Как Стив смотрит на него — слишком пристально, слишком интимно. Я стиснул бокал так, что тот чуть не треснул. «Ты не имеешь права ревновать, — сказал я себе. — Ты сам ушёл. Сам бросил. Он волен делать что хочет. С кем хочет». Но это не помогало. Я видел, как Стив ущипнул Оуэна за бок — тот дёрнулся, но засмеялся. Видел, как они стоят слишком близко — плечо к плечу, бёдра почти соприкасаются. Видел, как Стив поправляет воротник рубашки Оуэна жестом собственника, жестом того, кто имеет право прикасаться. Моя ревность была животной, яростной. Я хотел отбросить его руки. Хотел встать между ними, прижать Оуэна к себе и сказать: «Он мой. Был, есть и будет. Убирайся». Но я не двигался. Потому что я потерял это право. Оуэн заметил мой взгляд. Что-то мелькнуло в его глазах — вызов? Провокация? Он не убирал руку Стива со своей талии. Не отходил. — Ты чего такой мрачный, Голдсмит? — крикнул он через плечо. — Не нравится, что у меня есть друзья? — У тебя отличные друзья, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слушай, Сильверман, а чего ты с ним возишься? Этот твой Дэвид такой серьёзный. Давай лучше к нам, там Майк хочет с тобой поболтать. Оуэн посмотрел на меня. На Стива. На меня снова. — Ладно, — сказал он. — Иди, я догоню. Стив ушёл, напоследок сжав плечо Оуэна и бросив на меня еще один странный взгляд. Я стоял, не двигаясь, сжимая бокал. — Ты ревнуешь, — сказал Оуэн. Это был не вопрос — утверждение. — Нет, — соврал я. — Врёшь, — он усмехнулся. — Твои глаза стали чёрными. Я помню этот взгляд. В школе, когда Селина пригласила меня на свидание. Ты тогда тоже так смотрел. Я молчал. — Дэвид, — он подошёл ближе, заглянул в глаза. — Стив просто друг. Он даже не гей. — Он лапал тебя, — выдохнул я. — Он всегда такой. Со всеми, — едва заметно улыбнулся Оуэн. — Ты бы видел, как он тискает нашего вратаря, а тот взрослый женатый мужик. Я выдохнул. Чуть легче. Совсем чуть-чуть. Допустим, этот Стиви просто друг, но ведь вокруг так много других, а Оуэн так красив... — Ты всё ещё ревнуешь, — заметил Оуэн. — Да, — признался я. — Потому что я люблю тебя. Потому что я полтора года мечтал о том, чтобы снова быть рядом. А теперь какой-то… Стив… имеет право касаться тебя, а я — нет. Он замолчал и посмотрел в сторону. Потом сказал тихо, почти не слышно за музыкой: — Ты сам себя лишил этого права. И только ты можешь его вернуть. Я посмотрел на него. Зелёные глаза блестели в разноцветных огнях клуба. — Я это сделаю, — сказал я. — Обязательно. Чего бы мне это не стоило. Он не ответил. Просто взял меня за руку и повёл к столику, где сидели его друзья. — Знакомьтесь, — сказал он. — Это Дэвид. Мы когда-то… были близки. Сейчас он хочет снова стать частью моей жизни. Я пока не решил, впускать ли его. Все засмеялись. А я сжал его ладонь чуть сильнее и прошептал: — Я подожду. Сколько понадобится. Он не отнял руку. И это было началом.