Пeпельнaя клятва

            Они выдвинулись на следующее утро.                Элиас настоял на том, чтобы идти немедленно: каждый день промедления стоил жизней, а счёт шёл на сотни. Герин возражал — некромант выглядел измождённым, тени под глазами стали ещё глубже, и со стороны казалось, что первый же порыв ветра сдует его с седла. Но Элиас лишь усмехнулся и сказал, что умирать ему не привыкать, а вот люди, которых косит мор, такой роскоши лишены. Возразить было нечего.                До передовой добрались за полтора дня. Герин гнал коня, Элиас следовал за ним на своей костяной лошади — молчаливый, сосредоточенный, с каждым часом всё более замкнутый. Он почти не разговаривал в дороге, только иногда останавливался, слезал с коня и касался земли ладонью. После этого он долго сидел неподвижно, прикрыв глаза, и лицо его становилось пепельно-серым.                — Что вы делаете? — спросил Герин после третьей такой остановки.                — Слушаю, — коротко ответил Элиас. — Мор — это не болезнь, советник. Это живое заклинание. У него есть ритм, есть дыхание. Я пытаюсь понять, где его источник.                — Получается?                — Почти. — Элиас поднялся с земли и стряхнул с ладоней прах. — Тот, кто его создал, очень силён. Он вплёл в заклятие частицу собственной души. Я такого не видел уже… лет восемьдесят. Возможно, девяносто.                — Вы встречали таких магов раньше? — Герин напрягся.                — Встречал. Одного. Он умер. Долго и мучительно. — Элиас запрыгнул на лошадь и тронул поводья. — Надеюсь, этого ждёт та же участь.                К вечеру второго дня они достигли королевского лагеря.                Лагерь располагался в низине, у старой мельницы, и выглядел так, будто по нему прошелся ураган. Палатки стояли криво, костры горели вяло, никто не пел, не смеялся, не точил оружие. Солдаты сидели на земле, укутавшись в плащи, и лица у всех были одинаковые — пустые, обречённые, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, знающих, что смерть рядом, но не знающих, с какой стороны она придёт. От самого лагеря тянуло за версту смрадом гниющей плоти: трупы складывали в овраге, потому что не хватало рук их хоронить.                Герина узнали сразу. К нему подбежал капитан — молодой, рыжеусый, с перевязанной рукой и лихорадочным блеском в глазах.                — Советник! Слава богам, вы здесь! Мы уже думали, подкрепления не будет. Армия тает на глазах, люди мрут быстрее, чем мы успеваем выносить тела, ещё пара дней — и мы не удержим перевал. Северяне стоят в трёх милях отсюда, у Чёрного брода. С ними маг. Мы пытались послать стрелков — они умерли на подходе. Просто упали и умерли. Ни ран, ни крови — просто легли и не встали.                — Я знаю, — сказал Герин. — Мы здесь именно для этого. Где командующий?                — В лазарете. — Капитан осёкся и отвёл глаза. — Он заболел утром. Лекари говорят — до вечера не дотянет.                Герин выругался — длинно, грязно, не по-советничьи. Потом повернулся к Элиасу. Тот стоял поодаль, разглядывая лагерь, и лицо его было странным — не испуганным, не брезгливым, а тоскливым, как у человека, который смотрит на давно знакомую картину и не испытывает ничего, кроме усталости.                — Вам нужен кто-то, кто поведёт войска в бой, — сказал Герин. — Я пойду.                — Нет, — ответил Элиас, не оборачиваясь. — Вы останетесь здесь.                — Это не обсуждается. Я советник короля, я не могу прятаться за чужими спинами.                — Дело не в храбрости, советник. — Элиас наконец повернулся, и взгляд его был тяжёлым, почти свинцовым. — Дело в том, что у меня нет времени охранять вас. Браслет не пустит вас дальше чем на милю от меня. А я пойду туда, где вам находиться нельзя.                — Что вы задумали?                — Я иду к Чёрному броду. Один. Прямо сейчас.                — Это самоубийство.                — Для обычного человека — да. — Элиас чуть усмехнулся. — Но мы уже выяснили, что я не совсем обычный. Мор меня не возьмёт. Я уже мёртв, забыли? Проклятие, которое убивает живых, бессильно против того, кто сам проклят. А маг… — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, древнее, чего Герин никогда раньше не видел. — С магами я как-нибудь договорюсь.                — Я не могу вас отпустить одного.                — А у вас есть выбор? — Элиас шагнул ближе и положил руку на плечо Герину. Жест вышел на удивление тёплым, почти дружеским. — Послушайте, советник. Я прожил на этом свете гораздо дольше вас и гораздо дольше, чем хотел бы. Если я не вернусь — значит, маг оказался сильнее. В этом случае уводите людей, жгите деревни, делайте что угодно, но не пускайте северян дальше перевала. А если вернусь — что ж, тогда наша сделка вступает в полную силу.                — Какая сделка? — вмешался капитан, который всё это время стоял рядом и слушал с открытым ртом.                — Неважно, — сказали Герин и Элиас одновременно и переглянулись. На мгновение между ними мелькнуло что-то похожее на понимание — не дружеское, а скорее боевое товарищество, возникающее между людьми, которые оказались в одной лодке и не могут из неё выпрыгнуть.                — Возвращайтесь, — сказал Герин тихо. — Я не для того продал полгода жизни, чтобы вы героически погибли до того, как я заплачу́.                — Вот как? — Элиас вскинул бровь. — А мне казалось, вы мечтаете, чтобы я погиб.                — Раньше мечтал. Теперь… — Герин осёкся. — Теперь у нас сделка. И я привык выполнять условия до конца.                Элиас смотрел на него ещё секунду — и вдруг улыбнулся. Не горько, не насмешливо, а почти тепло. Потом отвернулся и пошёл на север, к Чёрному броду, где стояла вражеская армия. Фигура его быстро растворилась в сумерках — только чёрный плащ мелькнул на краю лагеря и исчез.                Герин остался ждать.               

***

               Ждать пришлось всю ночь.                Он сидел у костра, смотрел на огонь и думал. Мысли текли вяло, перескакивая с одного на другое: лица солдат, лица умерших, лицо короля, лицо Элиаса. Почему-то именно оно всплывало чаще всего. Герин вспоминал их последний разговор у очага, слова о поцелуе, который не был поцелуем, и чувствовал, как внутри что-то ноет — не боль, не стыд, а сожаление. Он действительно отделался тогда. Отмахнулся, как от мухи. И сейчас, сидя в темноте и ожидая исхода битвы, на которую послал человека, не способного умереть, он думал только об одном: заслуживает ли этот человек хоть капли тепла? И если да, то кто должен это тепло ему дать?                Браслет на запястье слабо пульсировал. Он стал теплее, чем обычно, и иногда по нему пробегали странные токи — не болезненные, а скорее щекотные. Герин понял: это отголоски того, что чувствует Элиас. Напряжение. Концентрация. Иногда — резкая вспышка, похожая на удар меча. А потом — долгое, тягучее, звенящее ощущение, которое Герин не сразу, но распознал: боль. Он чувствовал его боль. Браслет транслировал её смазанной, приглушённой, но разборчивой. Элиас умирал там, у Чёрного брода. Снова.                Герин сжал запястье до побелевших костяшек. Ему хотелось вскочить, побежать на север, найти — но он знал, что это бесполезно. Браслет не дал бы ему уйти далеко, да и что он мог сделать против мага, способного выпить жизнь за милю? Он только мешал бы. Поэтому он сидел, смотрел в костёр и ждал.                Незадолго до рассвета боль в браслете прекратилась. Наступила тишина — не спокойная, а мёртвая, как после битвы. Герин замер. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось в бешеном ритме. Он прислушался к браслету — ничего. Только слабое, едва различимое тепло.                А потом из темноты появилась фигура.                Элиас шёл медленно, шатаясь, опираясь на посох. Плащ его был изодран и покрыт тёмными пятнами — не кровью, а чем-то, похожим на сажу. Лицо — белее мела. Глаза запали, и под ними пролегли чёрные круги, каких не было даже вчера. Но он шёл. И когда он приблизился к костру, Герин увидел, что губы его искривлены в слабой, почти торжествующей улыбке.                — Готово, — сказал Элиас и рухнул.                Герин подхватил его у самой земли. Некромант был невероятно лёгким — как пустая оболочка, из которой вынули всё содержимое. Он обвис на руках Герина, запрокинув голову, и тёмные волосы рассыпались по чужому плечу. Амулет на его груди едва светился — тускло, угасающе, как последний уголёк в прогоревшем костре.                — Что там произошло?! — Капитан подбежал с другой стороны, помог уложить некроманта на плащ у костра.                — Поговорил… с магом, — прошептал Элиас, не открывая глаз. — Он оказался несговорчивым.                — А мор? Армия северян?                — Мор снят. Маг мёртв. — Элиас закашлялся, и на губах выступила чёрная слизь. — Остальное — ваша забота. Армию я вам не подниму — сил нет. Но и противник без мага уже не так страшен. Справитесь.                Герин смотрел на него и чувствовал, как внутри борются два желания: вытрясти из него подробности и просто оставить в покое. Второе победило.                — Лежите, — сказал он и укрыл некроманта своим плащом. — Вы своё дело сделали.                — А вы своё — ещё нет, — прошептал Элиас, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Полгода, советник. Помните? Мы только начали.                — Помню. — Герин сел рядом и протянул руки к костру. — Я от своих слов не отказываюсь.                Передовая ожила. Капитан уже раздавал приказы, солдаты строились в колонны, где-то зажигали факелы. Северяне, лишившись магической защиты, оказались уязвимы — королевская разведка доносила, что они в панике отступают к перевалу, и теперь их можно было додавить одним решительным ударом. Герин знал, что должен быть там, впереди, с мечом в руке. Но он сидел у костра рядом с некромантом и смотрел, как тот спит — провалившись в глубокое, почти смертельное забытьё. И что-то внутри говорило ему: здесь он нужнее.               

***

               Утром следующего дня северная армия была разбита.                Без мага, насылавшего мор, северяне потеряли главное преимущество и откатились за Верхний перевал, преследуемые королевской конницей. Пленных не брали — после мора и сожжённых деревень никто не испытывал желания проявлять милосердие. Герин, получив донесение о победе, кивнул капитану и велел отправлять гонца в столицу с рапортом. В рапорте он ни словом не упомянул Элиаса — не потому что хотел утаить правду, а потому что не знал, как описать случившееся так, чтобы это не выглядело бредом. «Некромант в одиночку вошёл в логово врага и убил мага, после чего рухнул без сил и проспал четырнадцать часов подряд». В такое поверили бы только те, кто видел это своими глазами.                Элиас проснулся к вечеру. Он был слаб, едва держался на ногах, но наотрез отказался оставаться в лазарете.                — Я хочу домой, — сказал он Герину, когда тот зашёл его проведать. — Здесь пахнет смертью. Живой смертью, не моей. У меня от этого запаха голова болит.                — Вам лекаря надо. Вы едва стоите.                — Я стою лучше, чем многие, кого вы называете здоровыми. — Элиас спустил ноги с койки и потянулся за плащом. — И потом — у нас с вами уговор. Я свою часть выполнил. Маг мёртв, мор снят, северяне бегут. Теперь ваша очередь платить.                Герин вздохнул. Спорить было бесполезно, он уже понял: когда Элиас что-то решал, переубедить его было примерно так же реально, как остановить прилив ладонями. Он помог некроманту подняться, поддержал под локоть, тот уже не отдёргивался — то ли привык, то ли сил не было сопротивляться, и вывел из лазарета. Костяная лошадь ждала у края лагеря, неподвижная и терпеливая. Элиас с трудом забрался в седло, но, оказавшись на нём, сразу выпрямился и взял поводья.                — Едем, — сказал он. — У нас впереди полгода. Не будем терять время.                И они поехали на юг, к пустоши, к мёртвой деревне, к лачуге, которая на ближайшие сто восемьдесят дней должна была стать Герину домом. В столицу он отправил короткое письмо: «Задание выполнено. Вернусь через полгода. Берегите королевство». Он не стал объяснять причины — король был умён и, вероятно, сам догадается. А если не догадается — что ж, у него будет полгода на размышления.                Браслет на запястье пульсировал в такт сердцебиению. Впереди ждала неизвестность. Но впервые за много лет Герин чувствовал не тревогу, а странное, почти забытое ощущение — предвкушение.               

***

               Так начались эти странные полгода.                Первые дни Герин провёл, ожидая подвоха. Он просыпался на рассвете, когда солнце только начинало пробиваться сквозь щели в заколоченных окнах, и первым делом проверял, на месте ли браслет. Тот был на месте — пульсировал, живой, тёплый, нить тьмы обвивала запястье, как напоминание о сделке. Герин трогал её кончиками пальцев, и она отзывалась слабой вибрацией, будто мурлыкающий кот. Если прислушаться, можно было даже что-то услышать — не голос, не слова, а какое-то отдалённое эхо, обрывки ощущений. Холод. Огонь. Усталость. Герин подозревал, что это отголоски чувств Элиаса — браслет связывал не только тела, но и что-то ещё.                В доме было тесно. Не физически — физически места хватало, дом был небольшой, но не крошечный, — а как-то иначе. Каждый шаг, каждое движение отдавалось эхом, потому что другой человек слышал его. Ты не мог просто встать и выйти — ты знал, что он заметит. Ты не мог просто молчать — тишина становилась напряжённой, наэлектризованной, как перед грозой. Герин, привыкший к одиночеству в собственных покоях во дворце, вдруг оказался в пространстве, где одиночества не было вовсе. Это выбивало из колеи.                Элиас, вопреки ожиданиям, вёл себя безупречно. Никаких приставаний, никаких намёков, никаких попыток сократить дистанцию. Утром он просыпался раньше Герина — тот слышал, как скрипят половицы, как звякает котелок, как потрескивают дрова в очаге, — и к моменту, когда советник вставал, на столе уже был завтрак. Каша, хлеб, травяной чай. Без изысков, но съедобно. Потом Элиас садился за свои книги — их у него оказалось куда больше, чем думал Герин: целый сундук, набитый фолиантами на незнакомых языках, — и читал до полудня. Или просто смотрел в стену отсутствующим взглядом, и Герин не мог понять, медитирует он или спит с открытыми глазами.                После полудня они иногда разговаривали. Разговоры были странными — рваными, как старые письма, которые собираешь по кусочкам. Элиас что-то рассказывал о своей жизни, но всегда не до конца, обрывая истории на полуслове. Герин расспрашивал — скорее от скуки, чем из искреннего интереса, — и иногда получал ответы, а иногда тишину длиной в час. Он заметил, что Элиас никогда не врёт, но и правды всей не говорит. Он как будто выдавал информацию дозированно, пайками — ровно столько, чтобы гость не заскучал, но и не узнал того, чего знать не должен.                — Почему вы стали некромантом? — спросил Герин на третий день.                — Я уже говорил. Меня прокляли.                — Этого недостаточно. Мало просто наложить проклятие — нужно принять его, развить, научиться. Вы могли не учиться. Могли просто жить бессмертным. Почему вы стали поднимать мёртвых?                Элиас долго молчал. Он сидел у окна и смотрел сквозь щели в заколоченных досках — там, снаружи, расцветала весна.                — Вы когда-нибудь теряли кого-то настолько, что готовы были пойти за ним в могилу? — спросил он наконец.                — Да, — тихо ответил Герин, думая не о себе, а о семье, которую потерял в детстве.                — Тогда вы знаете, что у могилы нет двери. Ты стоишь и смотришь в землю и думаешь: а что, если можно с другой стороны? Что, если можно постучать и попросить открыть? — Элиас провёл пальцем по пыльному стеклу. — Я стучал много раз. И однажды мне открыли. Вернее, я научился открывать сам. Сначала — мышей на кладбище. Потом — кошек. Потом — людей. Я думал: вот сейчас я позову нужного человека, и он вернётся, и всё будет как раньше. Но они никогда не возвращались как раньше.                — Почему?                — Потому что душа не резиновая. Она не возвращается в тело просто так. Я поднимаю тела, но души остаются там, где им положено быть. Тела — просто оболочки, машины, которые я учу ходить. Поэтому мои мертвецы молчат. — Элиас повернулся, и в его глазах стояла такая тоска, что Герин отвёл взгляд. — А я хотел, чтобы они говорили. Чтобы они помнили. Чтобы они были теми же, кого я знал. Не вышло. Но я продолжаю. По привычке.                Герин сидел, переваривая услышанное. В голове не укладывалось: некромантия, которой пугали детей в сказках, оказалась результатом не жажды власти, а обычной, человеческой, до отчаяния понятной тоски по ушедшим.                — Вы пытались вернуть кого-то конкретного? — спросил он.                И Элиас снова замолчал на час.

***

               Вечерами он уходил.                Это была самая странная часть их новой жизни. Каждый вечер, когда солнце начинало клониться к закату, Элиас надевал плащ и спускался в подпол. Или выходил через заднюю дверь — Герин не всегда мог проследить. Но факт оставался фактом: с заката до глубокой ночи некромант где-то пропадал. Возвращался он затемно, уставший, с блестящими глазами и какой-то странной, почти маниакальной энергией, которую плохо скрывал. На вопрос «где вы были?» он неизменно отвечал: «по делам» — и закрывал тему. Герин заметил, что после этих отлучек Элиас подолгу смотрит на него — не украдкой, а открыто, изучающе, будто запоминает каждую черту. Это было жутковато. И одновременно — почему-то — вызывало не страх, а смутное раздражение, похожее на ревность.                — Что вы на меня так смотрите? — не выдержал Герин на пятый день.                — Изучаю, — честно ответил Элиас. — У меня мало развлечений, советник. А вы — очень интересный экземпляр.                — Я вам не экземпляр.                — Конечно нет. Вы — человек. Живой. Тёплый. — Он произнёс это так, будто перечислял диковинные свойства музейного экспоната. — Я отвык от живых. Вы все такие… подвижные. Дышите, моргаете, зеваете. Забавно.                Герин не знал, обижаться или смеяться. В устах любого другого эти слова прозвучали бы издёвкой. Но Элиас говорил их без тени насмешки — с искренним, почти научным любопытством. Как ребёнок, который увидел в зоопарке невиданного зверя.                — Может, вам завести кошку? — проворчал Герин.                — Кошка умрёт через пятнадцать лет. А я потом буду ещё пятнадцать лет помнить, как она мурлыкала. Не хочу.                — Тогда собаку.                — Собака — тем более. Они слишком преданные. Я не вынесу.                — Тогда, может, черепаху? Они живут долго.                Элиас вдруг рассмеялся — впервые за эти дни. Смех был хрипловатым, непривычным, будто он давно не пользовался этой функцией организма, но искренним.                — Вы пытаетесь подобрать мне питомца, советник?                — Я пытаюсь найти альтернативу тому, что вы пялитесь на меня, как на лабораторную мышь.                — Лабораторная мышь — тоже вариант. — Элиас прищурился, разглядывая его. — Но мыши не спорят. Не хмурят брови. Не стучат кулаком по столу, когда что-то не нравится. С мышью скучно. С вами — нет.                Герин предпочёл не отвечать. Он отвернулся к своим бумагам, король регулярно слал голубей с вопросами, но краем глаза продолжал следить за некромантом. И видел, как тот ещё долго сидел в углу и смотрел — не на него, а сквозь него, будто прикидывая что-то в уме.               

***

               К концу второй недели Герин начал замечать странности.                Не в Элиасе — в себе. Он поймал себя на том, что ждёт вечерних разговоров. Что прислушивается к шагам за стеной. Что наливает чай на двоих, не задумываясь. Что ему становится неуютно, когда некромант надолго замолкает, — и тянет задать вопрос, любой, лишь бы снова услышать этот хрипловатый голос.                Это пугало. Герин напоминал себе, кто перед ним. Маг. Некромант. Чудовище, которое он ненавидел больше всего на свете. Но напоминания работали всё хуже. С каждым днём слово «чудовище» теряло вес. С каждым вечером за общим столом лицо напротив становилось всё привычнее. Знакомее. Почти родным.                Он не знал, что это — зависимость от вынужденной близости, магия браслета или что-то, что зрело в нём с того самого момента на перевале, когда он увидел некроманта в снегу с чёрной кровью на губах. Но факт оставался фактом: он привыкал. И, что хуже, переставал хотеть уйти.                Однажды ночью, мучаясь бессонницей, он вышел во двор. Весна окончательно вступила в свои права — небо было чистым, звёздным, воздух пах сиренью, которая росла у старого кладбища. Герин стоял, прислонившись к перилам крыльца, и думал о том, что где-то там, далеко на юге, в столице сейчас заседает совет. Обсуждают послевоенные траты. Спорят о распределении трофейных земель. Пишут указы. Его имя наверняка уже обросло новыми слухами: советник пропал на полгода, и никто толком не знает почему. Король, разумеется, молчит. Герин представил, как секретари переглядываются за его пустующим столом, и усмехнулся. Странно: раньше мысль о пропущенных заседаниях вызвала бы у него панику. Теперь — лишь лёгкое, почти приятное безразличие. Как будто там, в столице, осталась чужая жизнь, а здесь, на краю пустоши, начиналась какая-то иная — пока непонятная, но его собственная.                Дверь скрипнула. Элиас вышел на крыльцо и встал у перил в нескольких шагах от Герина, глядя на звёзды. В лунном свете его лицо казалось совсем белым, почти светящимся, а тени под глазами стали ещё глубже. Он, как всегда по ночам, был бледнее обычного, но в этой бледности больше не чудилось Герину ничего потустороннего. Просто усталый человек, который слишком много работает и слишком мало спит.                — Не спится? — спросил Элиас, не оборачиваясь.                — Да.                — Мне тоже. Я редко сплю по ночам. Привычка.                — Какая?                — Раньше по ночам меня жгли. Обычно на рассвете. Так что ночью я бодрствовал — ждал. — Он криво усмехнулся. — Теперь вроде не жгут, а привычка осталась. Глупо, правда?                — Не глупо, — ответил Герин, подходя ближе и вставая рядом. — У каждого свои шрамы. Просто у вас они не на теле.                Элиас повернул голову и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось недоверие. Он словно решал, стоит ли принимать эти слова всерьёз или советник просто проявляет вежливость.                — Вы меняетесь, советник, — сказал он наконец.                — Я не замечал.                — А я замечал. Две недели назад вы вздрагивали, когда я проходил мимо. Теперь — сами подошли и встали рядом. Две недели назад вы смотрели на меня как на прокажённого. Теперь — как на собеседника. Это прогресс.                — Может быть, я просто привык.                — Может быть. — Элиас снова отвернулся к звёздам. — Но мне всё равно. Привычка — это уже больше, чем я смел ожидать.                Герин не нашёлся с ответом. Он стоял и слушал ночь: стрёкот сверчков, шорох ветра в ветвях старой ивы, далёкий крик какой-то ночной птицы. Мир вокруг был тихим и мирным — совсем не таким, каким он представлял себе жизнь рядом с некромантом. Никакой чертовщины, никаких восставших мертвецов. Просто дом, просто ночь, просто два человека на крыльце. И это было самым странным.                — Я думал, будет хуже, — сказал он вслух.                — В смысле?                — Когда я соглашался на полгода, я ожидал ада. Что вы будете меня мучить. Что будете приставать. Что мне придётся каждый день отбиваться от ваших поползновений. А вместо этого — тишина.                Элиас хмыкнул, и в этом смешке прозвучала горечь пополам с иронией.                — А зачем мне вас мучить? Какой в этом смысл? — Он повернулся и опёрся спиной о перила, скрестив руки на груди. — Я хотел, чтобы вы были рядом. Не чтобы вы страдали. Я и так знаю, что вы страдаете. Я чувствую это через браслет.                — Что именно вы чувствуете?                — Вашу тревогу. Ваше напряжение. Иногда — гнев. Но в последние дни… — Элиас замолчал, подбирая слова. — В последние дни вы стали спокойнее. И мне это нравится.                Герин ощутил странный укол — не боли, не стыда, а чего-то среднего. Словно его поймали на чувстве, которое он сам ещё не успел осознать.                — Вы говорили, что я вам интересен, — сказал он. — Ещё тогда, в первый раз.                — Говорил. И не врал.                — Но вы так и не объяснили почему. Вы сказали про то, как я смотрел на казни. Но этого мало. Должно быть что-то ещё.                Элиас долго молчал. Потом вздохнул, и вздох этот был тяжёлым — как у человека, который решается на признание, не зная, чем оно обернётся.                — Вы правы, — сказал он. — Этого мало. Есть ещё кое-что.                — Я слушаю.                — Когда меня бросили в темницу в третий раз — вы, наверное, помните, — я сидел там месяц. В камере было холодно, сыро, и крысы дохли быстрее, чем я успевал их поднимать. Меня почти не кормили. Думали, наверное, что бессмертному еда не нужна. А она нужна — может, не так часто, как обычному человеку, но всё-таки. — Он поёжился, будто от холода, хотя ночь была тёплой. — И вот на исходе третьей недели ко мне пришли. Я думал — опять допрос. Или очередная казнь. Но это были не стражники. Это были вы.                — Я? — Герин нахмурился, пытаясь вспомнить. — Я заходил в темницу один раз. Когда вы танцевали с крысами.                — Это был первый раз. А потом был второй. Ночью. Вы пришли один, без факела, и положили на пол у решётки хлеб. Просто хлеб и кусок сыра. Ничего не сказали. Постояли минуту и ушли. — Элиас смотрел на него в упор. — Вы не помните?                Герин молчал. Он действительно не помнил. Вернее, помнил что-то смутное: бессонная ночь, мысли о том, что темница — это слишком даже для колдуна, решение, принятое в полусне. Он тогда убедил себя, что это был просто порыв, случайный жест, не имеющий значения. Не стоило и запоминать.                — Не помню, — честно сказал он.                — А я помню. — Голос Элиаса дрогнул. — Я тогда подумал: вот человек, который меня ненавидит, который присутствовал на всех моих казнях, который смотрел на меня с отвращением, — и он принёс мне еду. Не из страха, не из выгоды. Просто потому что ему стало меня жалко. — Он помолчал. — Я запомнил ваше лицо. И когда вы пришли ко мне с первым приказом, я сразу вас узнал. И знал, что буду просить.                Герин стоял, переваривая услышанное. В голове не укладывалось: жест, о котором он сам забыл, стал для этого человека поворотным. Моментом, из-за которого он выбрал именно его — из всех людей в королевстве — для своей странной, отчаянной просьбы о поцелуе.                — Я не заслужил такой… памяти, — сказал он глухо.                — А я и не говорил, что вы её заслужили. — Элиас чуть улыбнулся. — Просто так вышло. Я многое в жизни забыл. Имена, даты, лица. А тот кусок хлеба помню до сих пор. Глупо, да?                — Нет, — сказал Герин. — Не глупо.                Они замолчали. Звёзды светили сверху, сирень пахла одуряюще сладко, и браслет на запястье пульсировал ровным, спокойным ритмом — как сердце, которое наконец перестало бояться.                — Спокойной ночи, советник, — сказал Элиас, отлипая от перил.                — Спокойной ночи, — ответил Герин.                И оба знали, что уснут не скоро. Но теперь в этой бессоннице не было страха. Только тихое, почти незаметное чувство зарождающегося понимания.             Продолжение следует...