И мы увидим лики звезд

Когда ее ступни наконец коснулись твердой основы, а в глазах зарябило от бликов после чернильной ночи бесконечного падения, ей на секунду почудилось, что она снова находится у себя дома. Не у мадам Мартен, не во временной квартире на передержке у чужих людей, а в их с Густавом крохотной кухоньке, на таком знакомом коричнево-оранжевом паркете. Солнечный зайчик скачет по квадрату гладкого деревянного стола и по голубой плитке стены, в распахнутые окна на ре-де-шоссе лезут пышные гроздья сирени, в углу тихо жужжит посудомойка, а Густав восседает на своем привычном табурете в углу и пускает клубы сигаретного дыма в лицо дочери, попутно рассуждая о мистическом значении праздника летнего солнцестояния. ...Но блики тут же соткались в очертания совсем иного пространства, сметая прочь родную картину. Прямо перед ее носом высилась глухая стена без окон и дверей. Кристина стояла в широком коридоре, напоминавшем туннель метро, только без рельс. Он уводил в никуда – или, по крайней мере, так показалось девочке, когда она оглянулась, чтобы понять, где же все-таки очутилась. Слева и справа от нее ходы туннеля терялись во мгле. Воздух здесь был сырым и спертым, в медных кольцах, крепящихся к черным камням, зыбкими желтыми огоньками мерцали странного вида фонари, очень скудно освещая туннель. Они не походили на электрические, а других ламп Кристина в своей жизни никогда не видала. Она поежилась и обхватила себя руками: снаружи стоял апрель, и из одежды на ней были только любимые рваные джинсы и легкая рубашка, а куртку она, видимо, забыла на стуле в зрительном зале, пока рассматривала потолок Дали. Тут же было весьма прохладно, так что она не отказалась бы и от шарфа. Но шарфа при ней не было. При ней вообще ничего не было. Кстати, где ее рюкзак? Лихорадочные поиски рюкзака ничего не дали. На полу он не валялся, за спиной не болтался. Неужели остался на крыше, перед тем как она... Как она... ...А что, собственно, она сделала? Кристина свела брови, пытаясь припомнить, какое же действие предшествовало непосредственно ее падению. Последнее, что ей удалось воскресить в памяти – это невыносимость великолепного облика божества, повернувшегося к ней спиной. Она увидела того, к кому отчаянно захотела прикоснуться, чье лицо страстно пожелала разглядеть, и потянулась к нему. Но потом? Что было потом? И как ее угораздило свалиться с террасы и попасть в это мрачное место, в котором нет окон и дверей и которое, скорее всего, расположено очень далеко от крыши? Задрав голову, она оглядела потолок, нависавший над ней угрюмой каменной толщей. Никаких слуховых окон. Никаких просветов. Никаких щелей. А значит, это сон. Сон или... Или она начинает сходить с ума? Иначе происходящее объяснить невозможно. Или же... Или же она все-таки оступилась и упала, погибла и угодила... в ад? Кристина крепко зажмурилась, потом снова открыла глаза. Это не помогло: вокруг был все тот же черный коридор. И ни звука, хотя... хотя откуда-то издалека внезапно послышался шорох. Точно чьи-то маленькие лапки топотали по полу, приближаясь к ней. В этом году они проходили по литературе тему «Социальная справедливость» и читали адаптированный роман одного русского писателя, кажется, Достоевского, под названием «Преступление и наказание». Книгу-то Кристина пролистала, как и все остальные, только чтобы не схлопотать на итоговом опросе балл ниже десятки, но одна из сцен, как она ни старалась не зацикливаться на сюжете, все же врезалась в память. Это был эпизод, где герой по имени месье Свирди...Свидри... В общем, один персонаж с ужасно сложной для произнесения фамилией описывал свои представления о загробной жизни. И получалось, что инобытие выглядело для него как вечное сидение взаперти в маленьком темном домике наедине с кучей насекомых. Ужасная картина, особенно если учесть, что Кристина страдала арахнофобией. А что, если этот персонаж был прав? Ну или по крайней мере близок к истине? И что, если посмертие – по крайней мере, для нехороших людей вроде нее – было именно таким: черный туннель без выхода и входа, полный... например, крыс? Не успела Кристина додумать эту неприятную мысль, как откуда-то из подземных недр на пол пещеры (как она начала называть про себя это место) действительно выбежала крыса, вернее, мышка. Ведь крысы вроде бы должны выглядеть более крупными, не так ли? А тут был совсем крохотный мышонок, который, оказавшись на свету, вдруг застыл и задрожал всем тельцем и даже, возможно, своей оторопью вызвал бы у Кристины умиление, но при других обстоятельствах. В данном же случае... – Мяууу! – донеслось внезапно из тех же потемок, и вслед за мышонком на свет явилась роскошная персидская кошка, густым черным мехам которой могла бы позавидовать любая модница тех времен, когда экология еще никого не волновала. На шее кошки красовался недешевого вида ошейник из пестрых камушков, а глаза ее светились недобрым янтарным светом, но зловещая угроза была адресована явно не Кристине: последней оставалось лишь быть молчаливой свидетельницей происходящего вокруг. А происходящее, меж тем, приобретало все более сюрреалистичный характер. Мышка дернулась в одну сторону, в другую, потом в поисках защиты от грозного врага забежала за правую ногу Кристины, прошуршав хвостом прямо по ее кроссовку, и девочка громко взвизгнула, издав свой первый звук с момента... падения? полета? смерти? Кошка зашипела и юркнула вслед за жертвой. – Айеша! – раздался вдруг из чернильного мрака глубокий и ровный голос. ...Позднее, когда Кристина вспоминала первую встречу с ним, она, конечно, убеждала себя, что сразу его узнала, но в ту минуту могла бы поклясться, что голос этот не был ни мужским, ни женским, а представлял что-то совершенно иное – иное измерение, иную субстанцию. Он не был высоким или низким, злым или добрым, требовательным или снисходительным. Он просто был. Как был камень, как был воздух, как был свет. Как камень, голос существовал сам по себе, точно ему не требовалось отдельного тела: оно ничего не убавило бы и не прибавило к его природе. Как воздух, голос мгновенно заполонил собой все пространство: ни одна трещинка в камне не осталась не объятой им. Как свет, голос сразу придал всему вокруг более четкие контуры: от его звучания коридор, мышь, кошка и даже сама Кристина – вплоть до перекрученных шнурков на пыльных кроссовках – словно стали реальнее и живее, чем прежде, так что размышления о загробном мире у Достоевского показались вдруг девочке совершенной дичью. Кристина замерла, каждой клеточкой впитывая этот неожиданный подарок, но вслед за голосом на линии, отделявшей сумерки от кромешной ночи, возник и его обладатель. Первым, что привлекло ее внимание в его фигуре, была высота. Он был выше ее, наверное, на добрых двадцать, если не на тридцать, сантиметров, а ведь она тоже далеко не была лилипутом со своим метром семьдесят. Кроме того, он был необычайно, почти противоестественно худ, и весь, с головы до ног, закутан в темный, возможно, бархатный (или шелковый?) плащ, вроде тех, какие она видела раньше разве что в фильмах на старинные сюжеты. И наконец, когда он ступил вперед, она ахнула, прикрыв рот ладонями. Потому что его лицо было целиком закрыто зловещей белоснежной маской. _________________________________________ Сочетание черт из книг и фильма, ставшего для Кристины Библией, не могло ее обмануть, особенно учитывая место, где все это происходило. – Так это вы! Вы – Призрак Оперы, – прошептала Кристина, растерянно опустив руки. – Это и правда – вы? Только тут она поняла, что цвет глаз этого человека не отличается от цвета глаз кошки. Те же слегка продолговатые зрачки, тот же яркий янтарь и... та же угроза. Правда, в его случае она была направлена отнюдь не на мышь. Маска обратилась к девочке, прорези в материале полыхнули желтым огнем. Призрак приблизился к Кристине, ступая медленно и грациозно, точно опасаясь спугнуть добычу. – Qui êtes-vous? – спросил он жестко, и, хотя вопрос был задан на родном языке девочки, интонация показалась ей несколько необычной. - Qu’est-ce que vous faites là? Qui vous a montré la route? Répondez-moi, immédiatement! Кристина и не думала возражать. Не отрывая от него завороженного взгляда, точно от этого зависела вся ее жизнь (а впрочем, скорее всего, так оно и было), она послушно ответила: – Меня зовут Кристина Дайе. Я из Парижа. Мы с моим классом пошли на экскурсию в Оперу... в вашу Оперу, – поправилась она тут же под его режущим взглядом. – И... и каким-то образом я провалилась сюда... в это... видимо, в ваше подземелье? – «С классом»? «На экскурсию»? «Провалилась»? – повторил он за ней насмешливым тоном, в котором, однако, послышалось что-то такое, от чего по ее спине, от позвонка к позвонку, пробежали ледяные мурашки. – Ваши слова лишены всякого смысла, мадемуазель. К тому же... – его длинные пальцы вдруг взяли ее за подбородок и дернули его вверх, так, что она ахнула – не только от неожиданной боли, но и от ощущения неестественного холода на коже, – вы лжете. Вы не парижанка. В вашей речи явно слышен акцент, а фамилия говорит о том, что вы родом из Швеции. Этот человек безошибочно определил ее корни с первой же фразы. Глаза его как будто ввинчивались в ее зрачки двумя раскаленными остриями, стремясь просверлить ходы к правде. Но что она могла ему сказать? – Мой отец был шведом, но родилась я в Париже. И я... я даже не верю, что на самом деле встретила вас, месье Эрик... Это так...так круто!... Ведь вы – Призрак Оперы? – ляпнула она, теряясь между ощущением невероятной эйфории, внезапно нахлынувшей тревоги и неудобства от вынужденной позы. То, что слова ее были самой большой ошибкой, какую она только могла совершить, Кристина осознала буквально в следующую секунду. Он наконец высвободил подбородок девочки – только для того, чтобы стиснуть ей плечи в еще более крепкой хватке, поместив ее ровно перед собой – а голос его приобрел вкус металла: – Откуда вы знаете мое имя? Советую вам отвечать предельно честно, в противном случае есть шанс, что вы умрете быстрой и весьма неприятной смертью. Она прекрасно знала, что он не шутит – ведь если это и вправду он, если только это все не какая-то иллюзия, не игра ее больного воображения, не гипноз и не сумасшествие... не, не, не... и если отец был прав, и мир духов действительно существует неотделимо от материального мира, и если она встретила здесь именно Призрака, из тысячи других, посреди своей блеклой, ничем не интересной, ничем не примечательной жизни – то... то... то он и вправду может убить ее своим легендарным лассо быстрее, чем она снова произнесет первый слог его имени! Но Кристина почти не боялась, видимо, оттого, что все еще пребывала в каком-то своеобразном опьянении от его волшебного голоса и от самого факта их встречи. И потому довольно спокойно заявила примерно то же, что сказал бы всякий подросток, оказавшийся в ее ситуации ( если бы, конечно, не упал в обморок от страха): – Понимаете, месье, в моем мире – там, наверху – вы ужасно знамениты! О вас написаны две книжки и снято много фильмов. И вас просто обожают все зрители! Все тащатся от вашей маски, от вашей печальной истории и от вашего подземного органа, поддерживают вас в борьбе с виконтом и осуждают Кристину, которая... ...Договорить ей не дали. Он отпустил ее так резко, что она чуть не упала и вынуждена была опереться о стену. При этом кошка, смирившаяся с потерей ускользнувшей-таки добычи и устроившаяся мирно поспать как раз у этой стены, раздраженно мяукнула и мотнула хвостом-опахалом. Будто отгоняла назойливую муху, а не растерянную девочку, свалившуюся невесть откуда ей на голову – причем в прямом смысле слова. Кристина беспомощно смотрела на него, не понимая, что сделала не так, а Эрик начал расхаживать из конца в конец их части туннеля, и от него буквально летели искры ярости, точно от разъяренного бенгальского тигра. Наконец он остановился перед ней, заложив руки за спину, и холодно передразнил ее: – Эрик «знаменит». Его «обожают». От его маски, как выразилась ты – ибо я больше не желаю обращаться на «вы» к существу, которое с трудом владеет человеческой речью – «тащатся». И, хотя я не ведаю, что это значит, но еще могу отличить ложь от истины. А ты лжешь на каждом слове, незваная гостья. Мне не знакома никакая другая Кристина – кроме тебя, если ты, конечно, не солгала и в этом – и никакой виконт; очевидно, ты выдумала их, чтобы произвести на Эрика впечатление своими познаниями о светском обществе, не понимая, что ухудшаешь этим свою и без того незавидную участь. Тем не менее, тебе известно, что в моем доме есть орган. И это, несомненно, меняет дело. Ибо кроме меня, о моих инструментах и о моих занятиях известно только одному человеку. Итак, тебя прислал дарога? – Дарога? – повторила Кристина, наморщив лоб и старательно припоминая, что это за персонаж: Леру она читала давно, а в мюзикле и в кино такого героя не было. – Не притворяйся глупее, чем ты есть! – рявкнул он, и она вздрогнула, впервые заслышав раскаты грома в прекрасном голосе. – Это... это, кажется был ваш друг, правильно? Так было написано в романе... Но в фильме... – Продолжаешь толковать о волшебных фонарях? Хочешь убедить Эрика, что его персона интересует кого-то из докучных бездельников в столичных салонах? – Там, наверху, в моем мире, – возразила Кристина, собрав всю свою смелость, – о вас слышали все! Нет ни одного школьника, который бы не посмотрел «Призрака Оперы» за эти семь лет, прошедшие с выхода первого фильма! Его же сняли еще в 2004 году! – 2004? 2011? – повторил он язвительно, произведя в уме нехитрые подсчеты. – Твое воображение не имеет границ, девочка. До этого прекрасного будущего должно пройти еще сто сорок лет! Если ты забыла, на дворе апрель 1879 года! – Что? – слабо переспросила она, и ноги ее подкосились. Призрак внимательно посмотрел на нее. Его губы – единственная видимая кроме глаз часть лица – стянулись в узкую нитку. Гнев в кошачьих зрачках сменился другим, непостижимым для Кристины выражением. – Она и в самом деле верит, что будет жить через два столетия, – тихо, как бы беседуя с самим собой, точно Кристины здесь не было, пробормотал он. – Странное заболевание. И это все равно отнюдь не объясняет, каким образом она сюда проникла. – Месье Призрак, – позвала тонким голосом Кристина, в душе которой все оборвалось, – месье Призрак! Неужели это правда? Скажите, что это ошибка! Не может же такого быть, потому что не может быть никогда! Я считала, что вы дух подземелий этого театра, или что все это происходит во сне... Неужели сейчас... Неужели мы действительно находимся в прошлом?? Я думала... думала... Она медленно опустилась на пол, обхватила голову руками, и из ее глаз хлынули слезы: в них смешивались ужас осознания, надежда, что он все-таки пошутил, и медленное, неотвратимое понимание того, что сказанное было истиной от первого до последнего слова, точно так же, как сказанное бабушкой Валериус в памятный день рождения Густава в летнем домике, семь лет назад. Наконец она утерла нос рукавом рубашки за неимением салфеток и подняла голову. Эрик все так же стоял перед нею, скрестив руки на груди и изучая ее странным взглядом, точно она представляла собой какую-то неведомую и не очень-то приятную зверушку. – Брюки, – после паузы произнес он. – Ч-что? – выдавила Кристина, не понимая, о чем речь: удивление от его реплики даже заставило девочку на секунду позабыть о постигшей ее катастрофе. – На тебе брюки, – повторил он медленно, почти по слогам, как сама она, бывало, говорила с внучкой соседки – той, что ходила в школу только в сопровождении тьютора. – Их материя мне незнакома. И то, что на тебе сверху... – Рубашка, – кивнула она. – Думаю, синтетика, а что? Я в ней вечно потею... Он скривился, будто съел что-то кислое: – Почему ты так одета? Столь... столь не подобающим для девушки образом? – У нас это носят все, – пожала она плечами. – «У нас». Где это? Ты же вроде бы сказала, что родом из Парижа? – Да, из Парижа. 2011 года. Призрак еле заметно поморщился: – Ты ведь и сама понимаешь, что это абсурд. – Я... – начала Кристина в отчаянии, уже сознавая, что он ей не верит и не поверит никогда, потому что – а разве сама она на его месте себе бы поверила? Но тут ее рука нащупала в заднем кармане джинс кое-что, что чудом уцелело в вихре засосавшей ее временной воронки. Телефон! Ее телефон, который всегда и неотлучно был при ней! Телефон, с экрана которого она сотни раз читала и перечитывала тексты о человеке, стоявшем сейчас напротив нее! Маленькое электронное спасение, черный квадратик надежды. Вот сейчас она покажет ему актеров, играющих его самого, и он наконец-то увидит, что она ничего не сочинила. Кристина проворно вытащила устройство и надавила на боковую кнопку, чтобы его разблокировать. Но экран не зажегся. Не понимая, что произошло, она еще раз пощелкала по кнопке. Ничего. – Да дерьмо, что же это такое! – сквозь зубы выругалась она. Призрак между тем пристально следил за всеми ее манипуляциями с неведомой ему машинкой, а услышав ее раздраженный шепот, снова поморщился, как от неверной ноты. Затем протянул к ней ладонь, и Кристина, прекрасно поняв смысл жеста, покорно вложила свой "самсунг" в его руку. Длинные изящные пальцы неожиданно бережно начали исследовать необычный предмет, а девочка вдруг поймала себя на идиотской зависти к собственному девайсу: ее-то самой Эрик касался вовсе не так аккуратно! Эрик снял чехол, внимательно осмотрел телефон сзади и спереди, приложил его к уху, а потом попытался, последовав ее примеру, нажать на разные кнопки коробочки, но все с тем же результатом. В конце концов он покачал головой, сунул телефон куда-то себе под плащ и снова перевел взгляд на нее: – Эрик займется твоей игрушкой, странное создание. Ты получишь ее обратно только после того как я разберусь, по какому принципу она работает, не раньше. А сейчас – следуй за мной. Айеша! – добавил он строго, наклонившись к снова задремавшей кошке. – И ты тоже – не заставляй меня ждать. Затем, точно не сомневаясь, что и незваная гостья, и мохнатое животное выполнят его приказ, Призрак развернулся и, взмахнув плащом, как ворон крылом, резко зашагал в тот самый ход, который прежде показался девочке ведущим в никуда. Нечего и говорить, что обе особы женского пола, оставшиеся в одиночестве, немедленно поспешили за хозяином подземелья. ________________________________________________ Все свое слишком рано окончившееся детство Кристина постоянно мечтала. Нередко мечтательность эта выходила ей боком: она не запоминала номера домов и расположение улиц в родном городе, забывала положить свежий сыр в холодильник или делала домашнее задание не к тому дню, на который оно было задано. Образы, теснившиеся в ее воображении, были настолько яркими, что чаще всего затмевали скучные предметы реального мира. Густав это в свое время только поощрял, называя дочь «художницей» и важно поясняя, что именно из таких вот погружений в фантазии рождаются подлинные музыкальные шедевры. Бабушка Валериус относилась к этой особенности Кристины скорее скептически: у Лисы был весьма практический склад ума, еще до школы она учила девочку таблице умножения, позже помогала ей делать упражнения по математике и бранила за невнимательность. После ухода отца почти все образы из головы Кристины куда-то выветрились, а вот невнимательность осталась. Если на дороге лежал камень, то она непременно об него спотыкалась; если ей нужно было переписать несколько фраз, ошибки появлялись в каждом слове; если она разливала на кухне чай, то обязательно обжигалась сама и хорошо, если не ошпаривала мадам Мартен. Кристину и саму это в себе страшно раздражало, что говорить о других? А уж опасности – при такой-то рассеянности– подстерегали девочку в самых неожиданных местах. И потому, когда она, скрепя сердце, нырнула в темную излучину туннеля, то была уверена, что поймает тут локтем каждый угол и хорошо, если не упадет. Однако, к ее потрясению, не успела она сделать и шага в этом кромешном мраке, как ее руку сдавили, словно ледяным кольцом, и потянули вперед. – Ступай быстрее, – раздался над ней чудесный голос, – здесь лучше не задерживаться. Эти слова, как можно догадаться, отнюдь не развеяли опасений Кристины; однако она послушно засеменила за своим провожатым, почти переходя на бег и стараясь не отставать. Впрочем, он и не дал бы ей такой возможности при всем желании. Они шли очень долго, сопровождаемые беззвучно следовавшей за ними кошкой, которая, как припомнила Кристина, вызвав в памяти сюжет Сьюзен Кей, была персидской любимицей Эрика. Путь не был прямым: то и дело Призрак сворачивал то влево, то вправо; время от времени приказывал ей пригнуться; иногда же они спускались по узким ступенькам еще глубже, точно стремясь в самые недра земли. Воздух был все таким же спертым и влажным, а мрак все таким же непроницаемым; единственными источниками света оставались здесь горящие глаза кошки и самого Призрака. Кристина уже начала опасаться, что их дорога не закончится никогда, но внезапно, на очередном витке подземного лабиринта, на стенах вновь появились странного вида светильники, подмигивающие пришельцам своими зыбкими желтыми огоньками. Эрик с девочкой шагали теперь по более широкому коридору, где дышалось гораздо легче. В какой-то момент коридор вывел их в просторную пещеру с высокими сводами, посреди которой мерцало таинственным зеленоватым светом огромное водное пространство, озарявшее помещение куда лучше, чем все эти лампы, вместе взятые. И, что бы ни говорил месье Лепен, Кристина не могла назвать это ничем иным, как знаменитым озером под фундаментом Оперы. Дальнейшее походило на точное воплощение старинного сна. Эрик кивнул Кристине на лодку, пришвартованную к деревянному столбу причала на берегу; девочка неловко залезла в нее и кое-как устроилась на корточках, стараясь не раскачивать утлое суденышко, а Призрак легко соскользнул туда же вслед за своей гостьей и размотал веревку. Греб он так споро и умело, что они пересекли искрящийся водоем, как ей показалось, за несколько минут. На другом берегу их встретило внушительных размеров каменное строение с узкими окнами и высокими дверьми резного темно-коричневого дерева, на притолоке которой багровели буквы неведомой ей надписи: «Γνῶθι σεαυόν». – Прошу, – наклонил голову Призрак, отперев замок неуловимым движением ключа. – Добро пожаловать в мои скромные владения. Но гостеприимные эти слова сопровождались какой-то странной усмешкой. Кристина пересекла порог, готовая узреть множество свечей, картин, статуй и, конечно, орган, но ничего подобного там не было и в помине. Напротив, они очутились в маленькой передней, освещавшейся все тем же причудливым фонарем; там стояли крошечный полированный столик, стул с изогнутой спинкой и вешалка в углу, на которую Эрик аккуратно повесил свой плащ, оставшись в черном сюртуке и белоснежной манишке. И только тут Кристина разглядела его волосы – до этого он был в капюшоне – черные, густые, они непослушно топорщились над головой в живописном хаосе, составляя абсолютный контраст с остальным обликом, который мог бы красоваться на обложке учебника по идеальному порядку в мужской одежде. Кристина ожидала каких-то пояснений, но вместо этого Эрик отворил перед нею неприметную дверь слева, ведущую в небольшую комнату, лишь чуть побольше той, где они оказались вначале. Серый камень стен не был прикрыт здесь ничем. На противоположной от входа стороне стояла узкая лежанка с тонкой и, видимо, жесткой подушкой; у ее изголовья находились стул и стол с простым глиняным кувшином и кружкой. На стене стояла свеча в старинном подсвечнике, которую Эрик зажег, щелкнув огнивом. Более в комнате не было ничего, в том числе и окон. Кристина нерешительно посмотрела на своего хозяина, но тот только повторил: «Добро пожаловать!» – и ей, хочешь не хочешь, пришлось войти внутрь. А затем дверь захлопнулась, и она осталась совершенно одна. _________________________________________ При всех своих жизненных неурядицах, Кристина никогда еще не оказывалась в незнакомом месте так надолго без всякой помощи и поддержки. Даже в противной фостерной семье ее регулярно кормили в положенное время и не бросали в пустой квартире. Тут же... Сразу после того, как Эрик вышел, она нажала на дверную ручку двери, чтобы выскочить вслед за ним и потребовать... ну, или попросить объяснений. Но ручка ожидаемо не повернулась. Он запер ее снаружи. – Месье Эрик! – закричала Кристина, испытав вдруг приступ клаустрофобии, которой вроде бы не страдала, и заколотила в дверь что было сил. – Месье Призрак! Откройте! Выпустите меня! – В ближайшие часы ты останешься здесь, – отозвался из-за стены ровный голос хозяина дома. – Я должен решить, что с тобой делать, а для этого мне нужно будет изучить твою игрушку и услышать твою историю. В кувшине есть вода, ее можно пить. Чуть позже я принесу тебе обед. Теперь же веди себя так, как будто тебя нет, иначе... Он не сказал ни одного невежливого слова, однако в этом «иначе» послышалась такая ледяная угроза, что Кристина мгновенно отскочила от выхода и забралась на лежанку, сжавшись в плотный комок и плотно обхватив себя руками. Ей все еще было холодно, ее куртка – если верить Эрику, а причин не верить ему она не видела – находилась от нее на расстоянии ста сорока лет, а покрывало с этой постели наверняка было грязным, да и позволено ли его трогать, она не знала. Человек, решивший, что она не заслуживает даже обращения на «вы», вполне может оскорбиться, если она возьмет его плед для своих нужд. Тот человек, которого она так надеялась встретить... ...И тот, который приказал ей не существовать в его пространстве. Или, по крайней мере, сделать вид, что ее не существует. Был ли это действительно ее Эрик? Сбылась ли ее давняя греза, в которой она не решалась признаться даже самой себе, которую лелеяла и пестовала долгими вечерами, пытаясь сбежать от убогости своих повседневных дел? Или это было чужое и страшное существо, не имеющее ни малейшего отношения к ее воспоминаниям и впечатлениям? Вовсе не Джерард Батлер, не Майкл Кроуфорд и даже не герой Леру, а настоящий Призрак, о котором она знала ровно столько же, сколько о цивилизации древних шумеров – то есть примерно ничего? Нет, нет, упрашивала она сама себя, жалобно повторяя эти слова, как мантру снова и снова, нет, этого не может быть. Все происходящее вполне закономерно: он просто шокирован ее появлением, раздражен ее непривычным видом; к тому же, он привык к одиночеству, и наличие поклонницы смутило его, о⁷н пока не осознает, что она хочет быть ему другом, попытаться утешить в его печалях; возможно, он еще не до конца верит ей. Конечно, он станет злиться, любой бы злился в такой ситуации. И все же это именно он, ее Эрик, Ангел музыки, непонятый и всеми преданный гений великого Театра, и нет совершенно никаких причин сомневаться, что очень скоро, как только он придет в себя, все прояснится и утрясется... В этот момент дверь снова распахнулась, и в отведенную ей каморку вошел тот, о ком она, сама того не заметив, видимо, размышляла уже несколько часов, пока он пытался определить ее судьбу. Тут только девочка впервые обратила внимание, как грациозно он двигается в своем черно-белом одеянии – будто выступает на соревнованиях по фигурному катанию. Белоснежная маска выглядела при этом еще более зловещей в почти домашней обстановке: ее вид скорее подобал мрачным туннелям, а не помещению, где люди отдыхали, убирали или готовили еду. Но именно еду Эрик и принес: в руках он держал серебряный поднос, на котором стояла тарелка с тонко нарезанным ароматным сыром и ломоть белого хлеба. Кристина вдруг ощутила поистине зверский голод: до этого есть ей не хотелось, очевидно, из-за пережитого потрясения, а ведь завтракала она в последний раз очень давно... Сто сорок лет и пять часов спустя. Призрак кое-как уместил поднос на столик, налил воды в кружку, к которой она еще даже не прикоснулась, отошел к стене, молча встал и, скрестив руки, очевидно, приготовился за нею наблюдать. В обычных обстоятельствах Кристину бы это нервировало, но сейчас она жадно накинулась на сыр и хлеб, не помышляя о своем страже. Набивая рот пищей, как в последний раз, роняя крошки на пол и громко жуя, девочка даже не видела, как страдальчески он кривится при каждом ее жесте и издаваемом ею довольном урчании. Наконец, она запила яства водой и довольно откинулась на подушку, которую прислонила к стене кровати, чтобы спине было не так холодно. Еда, которую она поглощала столь беззастенчиво, имела необычный вкус. Хлеб еще походил на тот, что выпекали в их булочной, но сыр был гораздо более пряным, острым, настоящим. Возможно, в него здесь не добавляли никакой химии, как в деревне. Простая крестьянская пища...  – Ты ешь, как дикарка, – отметил он сухо, и она подняла на него испуганный взгляд. – Или как животное... Пожалуй, даже дикари в наши времена научились пользоваться приборами. Только тут она заметила, что на подносе возле тарелки лежали и вилка с ножом, но она предпочла их проигнорировать. Как выяснилось, зря. – Впрочем, пока это неважно, – обронил Эрик и уселся на деревянный стул, подвинув его так, чтобы он стоял прямо перед ней. – Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь на них отвечать. И постарайся делать это так, чтобы не вынуждать меня прибегать к крайним мерам.