И мы увидим лики звезд

За последние несколько часов Кристина по-настоящему осознала, насколько глубоко укоренилась в ней зависимость от телефона. Пока тот был при ней, она не замечала его верного молчаливого присутствия, спасавшего на нудных занятиях и помогавшего коротать долгие вечера в квартире Мартенов. Но теперь, когда девайса не стало, ощущение было такое, будто ей перекрыли доступ к воздуху (которого в каморке было вроде бы достаточно: по крайней мере, вентиляция работала здесь хорошо). То и дело рука Кристины тянулась к карману, чтобы проверить время, пролистать фейсбук (не то чтобы у нее были там друзья, но она украдкой просматривала страницы одноклассников или фанатов Батлера), зависнуть на сайте, посвященном мюзиклам по Призраку... впрочем, в последнем нужды не было: ведь Кристина находилась сейчас рядом с самим Эриком, зачем же о нем еще и читать? И все же воображаемый Призрак казался необычайно далеким от действительности. Информационный голод очень скоро сделался почти невыносимым. Минуты в этом помещении без окон ползли медленно, как грузовики по запруженной машинами автостраде, вот только конца дороги здесь не предвиделось. Кристина называла свои обычные будни унылыми? Несомненно, они унылыми и были, но, по крайней мере, в прошлом... то есть в будущем... у нее была возможность отвлечься. Отвлечься! Цену этому золотому слову девочка начала познавать только здесь. Она бы все сейчас отдала за возможность уткнуться в черные буковки или фотографии на экране, забыться и перестать наконец думать, анализировать, размышлять. Мозг у нее просто вскипел от первого настоящего диалога с Эриком, хотя, казалось бы, о таком разговоре она должна была мечтать много лет. Призрак словно бы задался целью вытрясти из нее абсолютно все, что она могла и чего не могла сказать. Первоначальный скепсис никуда не делся: ему – и это было видно по прищуренным глазам, поджатым губам, поднятым плечам – явно не удавалось поверить в ее историю. Однако, верил он или не верил, а расспрашивать (или, вернее, допрашивать) продолжал. Ощущение при этом складывалось такое, как будто она не собеседница и даже не школьница на экзамене, а подопытная в лаборатории сумасшедшего ученого, какие ей иногда приходилось наблюдать в научно-фантастических фильмах. Порой Кристине всерьез начинало мерещиться, что еще чуть-чуть – и Эрик примется разбирать ее на винтики, точно телефон, в надежде понять, как она устроена. Когда он начал беседу с ней в первый день их знакомства, она была и взволнована, и обижена на его замечания о ее манерах, и оглушена тем, что узнала о своем путешествии через столетья. Ей никогда не нравилась научная фантастика. В библиотеке профессора Валериуса имелся томик Г. Уэллса в переводе Анри Даврея, и она очень рано – слишком рано, лет в семь, ведь отец никак не ограничивал ее в чтении – прочитала роман о машине времени. Описанные там монстры настолько впечатлили девочку, что на протяжении нескольких месяцев после этого ей снились кошмары о зловещем будущем, которое ожидает несчастное человечество, а желание читать или смотреть что-либо, связанное с этой темой, отпало напрочь. И вот теперь она сама – героиня такого романа... Было о чем переживать. Однако времени на душевные терзания Эрик оставлять ей, очевидно, не собирался. Никогда она еще не чувствовала себя предметом такого пристального внимания, как сейчас, под пронзительным, препарирующим взглядом этих желтых глаз. Его глаза... Его глаза были не менее удивительными, чем его голос. И нисколько не напоминали те, что были у актеров – зеленые, голубые, карие. Впрочем, и описанное Леру с реальностью совпадало мало. Точнее всего, наверное, было бы сказать, что глаза Эрика мерцали, как драгоценные камни – топазы или, вернее, янтари. Кристина прекрасно знала, как они выглядят, поскольку бабушке Валериус принадлежал целый гарнитур таких камней: она очень любила полудрагоценные украшения и умела находить недорогие, но хорошие магазины с богатым выбором. Янтарь не был ярким, как золото, но как будто впитывал в себя солнечный свет и превращал его в мед – жидкую квинтэссенцию невыносимого полуденного сияния. Мед Кристина не любила, а вот Густав обожал, особенно темный, выдержанный, и частенько оставлял стеклянную емкость на подоконнике в кухне, так что днем они с девочкой могли наблюдать, как лучи сливаются с мягкой субстанцией, как бы растворяясь в ней. Такими сгустками солнечного меда и казались радужки Эрика вокруг черных туннелей его зрачков. Медовая глубина зачаровывала Кристину и невольно затягивала в эти туннели, которые были словно продолжение его владений внутри него самого. – Итак, начнем с самого начала. И на этот раз постараемся не выдумывать и не бредить. Как ты попала в мои подземелья? – прервал ее транс лязгнувший железом голос. Кристина не сумела бы ответить при всем желании. Но не попытаться под таким напором было невозможно. – Я... я поднялась на крышу Оперы, – начала она послушно. – Сначала разглядывала то, что было внизу: людей, машины, автобусы... Ну а потом попыталась подойти к статуям. И тогда... – И тогда? – поторопил он ее. – Там была такая скульптура... Памятник... Как будто какому-то божеству. И оно... он стоял ко мне спиной. А мне... мне почему-то страшно захотелось, чтобы он обернулся и на меня посмотрел. – «На меня посмотрел», – повторил еле слышно Эрик, что-то осмысляя про себя. – Ну и... ну и я шагнула вперед. И... и очень долго падала. Кажется, целый год! А после очутилась в том коридоре. Что было дальше, вы знаете, месье. Долгая пауза. Затем, с деланным безразличием: – Ты сказала, что внизу были «автобусы». Что это значит? Какие средства передвижения ты имеешь в виду? Омнибусы? Кристина невольно хихикнула, хотя ей и было не до смеху: – Да нет, какие там омнибусы! Самые обычные автобусы, на моторе. – Не понимаю, о чем ты говоришь. Напоминаю: объясняться четко – в твоих интересах. Желтые глаза смотрели теперь с предельным, всепоглощающим вниманием, и ей вдруг стало не по себе. То, что для нее было шуткой, игрой, даже в этой безумной, зазеркальной ситуации, в которой она оказалась, для ее собеседника являлось... едва ли не евангельским откровением. Кристина поежилась, внезапно начав осознавать меру своей ответственности: – В наши дни, месье, мы уже не ездим на лошадях. Кареты больше не нужны, их заменили автомобили и автобусы с моторными двигателями. Там в качестве топлива используется... бензин. – Как много людей вмещает автобус? По какому принципу работает мотор? Что такое бензин? – резко спросил Эрик. – Понятия не имею, – пожала она плечами, но, уловив раздражение в его глазах, выпалила наудачу: – Может, что-то вроде керосина или нефти? Он сощурился: – Так керосина или нефти? – Не знаю! – Хорошо. Попробуем еще раз: вы... в ваши дни, – слово «ваши» он произнес с жалящим сарказмом, – употребляете иные транспортные средства. Кто же их изобрел? И когда они появились... появятся... впервые? – Наверное, в начале XX века? – предположила девочка наугад. – А возможно, уже через несколько лет... – «Не знаю», «наверное», «возможно», – с раздражением перечислил он. – Даже если бы я на мгновенье – на один жалкий миг – допустил, что чудо и вправду произошло, и ты проникла сюда из далекого будущего, то от этого не было бы ровным счетом никакой пользы! Ты ведь абсолютно ничего не понимаешь в том, о чем лепечешь! Щеки Кристины опалило жаром стыда. Ее вечный герой, ее Призрак, ее романтический Мастер – наконец-то встретился с нею, наконец-то удостоил ее беседы – и посчитал совершенной невеждой. Это почему-то было куда неприятнее, чем ощущать себя неуспевающей в коллеже, и не потому, что там от нее никто ничего не требовал, а потому, что она ни к кому из учителей не относилась с пиететом и, соответственно, до их критики или похвалы дела ей было мало. А вот от Эрика она ожидала... ну, положим, уж точно не ожидала презрения. – Впрочем, – начал он снова, – допустим, я ошибаюсь, и твое невежество распространяется лишь на ваши... транспортные средства. Тогда расскажи мне, дитя будущего, кто правит сейчас во Франции, каков политический строй вашего государства и какой философией руководствуются ваши власти. Произнося это, он смотрел на Кристину так, будто не верил, что она ответит хоть что-то толковое, но тут девочка найтись сумела: – Наш президент сейчас – месье Николя Саркози, а до него был месье Жак Ширак. Франция – это республика. А какая философия у нашего президента... Честно – вот дерьмо, не знаю!.. Хотя... Ну, он провел несколько либеральных реформ... Но при этом его вроде бы обвиняют в ослаблении Франции на международном уровне, в слишком активном поддержании Америки, ну и... Саркози у нас называют «гиперпрезидентом»: его просто слишком много везде и всюду. И еще при нем увеличились безработица и государственный долг. Вообще, Саркози не любят. По крайней мере, месье Мартен... Она прервалась, так как Эрик, очевидно, ее уже не слушал: медовые глаза заволокло золотистой дымкой, и он прошептал себе под нос: – Это похоже на правду. Похоже, похоже... Столь ограниченное существо, будь оно моей современницей, попросту не ведало бы половины только что произнесенных слов: они слишком сложны для неразвитого сознания, к тому же – сознания ребенка. Но, с другой стороны... – Да я... – возмущенно запротестовала Кристина, но он поднял ладонь в предупреждающем жесте, и взгляд его сделался еще более суровым, насколько это было возможно: – Тише, дитя. Эрик должен подумать. Пауза затянулась так надолго, что Кристина уже успела сосчитать все кирпичи в кладке, освещаемой зыбким светом фонаря. А затем Призрак спросил: – Значит, монархисты проиграли окончательно? Республика победила на ближайшие сто сорок лет? Сообразив, что в стене его недоверия проделана значительная брешь, Кристина усиленно закивала: – Да, месье! Саркози – двадцать третий президент Франции. Только... это немного другая республика. Там, кажется, менялась конституция, да и после Второй мировой войны... – Второй мировой войны? – перебил Эрик, вздрогнув. – То есть, в будущем – в твоем будущем, – уточнил он, как бы подчеркивая, что полагается на ее слова все-таки не до конца, – случались мировые войны? – К сожалению, – ответила она, вновь испытав горячее и на сей раз совершенно необъяснимое чувство стыда. – Первая мировая началась в 1914 году, а вторая – в 1939. И в обеих участвовали почти все страны Европы. Но только Вторая была хуже, потому что тогда уничтожили множество евреев в газовых камерах, да и вообще были концентрационные лагеря, где с арестованными обращались просто ужасно. Не успела она это вымолвить, как тут же пожалела о своей откровенности: узкие губы Эрика, едва виднеющиеся из-под маски, внезапно исказила хищная, уродливая усмешка, от чего Кристине стало попросту жутко: такой реакции на слова о лагерях смерти она при всем желании не сумела бы представить в будущем ни у кого из своих знакомых. – Вы считаете, что это весело, месье? – выдавила она, подавив пробившую ее дрожь. – О, несомненно, – кивнул он. – Отрадно слышать, что род человеческий нисколько не изменился, несмотря на изобретение новых способов передвижения по улицам городов. Хоть что-то остается постоянным во все времена. Кристина не очень поняла эту его фразу, но предположила, что потешался он все же не над гибелью и страданиями миллионов людей, о которых она столь неосмотрительно упомянула. И тем не менее, как смел он заявлять, что газовые камеры были не аномалией, а чем-то привычным для человечества! – Разве в прошлом случались такие дикости? – возмущенно возразила она. – Адольф Гитлер был самым большим злодеем всех времен и народов! – Неужели? – поднял бровь Эрик. – Так значит, имя Чингис-хана, или императора Нерона, или Калигулы, не говорит тебе ни о чем, моя наивная гостья? А если взять историю родной страны, то достаточно ли добродетельны, по твоим высокоморальным меркам, были Екатерина Медичи и Альбер де Гонди, которые в ночь на 24 августа 1576 года приказали вырезать всех протестантов нашей славной родины – десятки тысяч человек по всей Франции, и три тысячи в одном Париже? Кристина открыла было рот, чтобы возразить, но тут же его и закрыла. Сказанное Эриком оспорить было трудно; о зверствах Калигулы или Чингис-хана она мало что помнила, а вот Варфоломеевскую ночь они по исторической географии проходили совсем недавно, да и сама она читала роман Дюма, где о событии рассказывалось в ярких красках. Только отчего-то – непонятно, отчего – эта ночь представлялась ей вовсе не такой страшной, как геноцид Второй мировой. Возможно, оттого, что по времени отстояла от девочки гораздо дальше. Но ведь временные дистанции, как показал недавний опыт, вполне могут оказаться не существенными. А коли так, то что же останется от аксиомы, что двадцатый век превзошел по жестокости все предыдущие? Тут тревожная мысль, касающаяся непосредственно ее собственной ситуации, закралась в голову Кристины, но додумывать ее девочка не стала. Эрик между тем продолжал, уже без гаерской ухмылки: – Итак, мы установили, что чудовищная природа человека дает о себе знать и в ваши дни, пусть и прибегая к посредничеству новых... инструментов. Но сохранилось ли и то единственное, что оправдывает наше существование на этой земле? Кристина вопросительно посмотрела на него. – Я имею в виду искусство, – пояснил он, снова холодно и сухо. – Расскажи мне о том, какие направления и жанры музыки пропали, а какие появились за это время; произведения каких композиторов играют в ваших консерваториях; какие оперы исполняют в ваших театрах. Казалось бы, этот вопрос был как раз вполне закономерным – именно его, а вовсе не рассуждения о республиках и конституциях, и следовало ожидать от выдуманного Призрака Оперы, коего Кристина столь самозабвенно почитала. Однако эта самая реплика Эрика отчего-то всколыхнула в ней целую волну неприятия, протеста и даже злости, которые помешали ей дать ответ, достойный дочери ее отца, или хотя бы приемлемый с точки зрения ее учительницы в старом коллеже. Вместо этого Кристина – точно ей прямо в ухо нашептал подсказку какой-то бес, с комфортом устроившийся на ее левом плече – развязно ответила: – Консерватории? Оперы? Да я вообще не понимаю, о чем вы, месье! Древние чуваки вроде Баха и Моцарта в наши дни давно не актуальны. Мы слушаем тяжелый металл, есть еще попса, но она вряд ли бы вам понравилась... А вместо опер у нас мюзиклы, это что-то вроде оперетты – вот в таком мюзикле и пел актер, который исполнял вашу роль! Закончив свой маленький спич, Кристина победно глянула на Эрика, но тут же отодвинулась от его стула на другой конец кровати. Смотреть ему в лицо было жутко: янтарные радужки побелели, побелели и губы; чудилось, что побелела даже и без того белоснежная маска. Пальцы его сжались, стиснув материю черных брюк так, точно он собирался ее порвать. На какую-то секунду девочка испугалась, что человек, находящийся перед нею, сейчас ударит ее, но вместо этого Призрак – или тот, кого она таковым считала – резко поднялся и вылетел из комнаты, хлопнув дверью и не забыв провернуть ключ в замке снаружи. С того момента и прошло уже несколько часов, и Кристине было настолько одиноко, тоскливо и страшно, что она не понимала, каким образом еще не сошла с ума в этой крохотной каморке без единого источника информации. Даже сам свет выглядел здесь каким-то зловещим, так как от его неверного мерцания на стенах плясали и кривлялись длиннорукие тени. Кристина проклинала то свой длинный язык, то свой идиотский каприз, то свои воспоминания, которые вопрос Эрика, как назло, всколыхнул в ее душе, точно муть на дне грязного стакана. Вот что ей стоило сказать правду? Она ведь могла бы поведать ему и о «Реквиеме» в Музгородке, и о «Временах года» в Сент-Шапель, и о «Страстях по Матфею» в Сен-Жермен-де-Пре... Она могла бы очаровать его тем, что совсем скоро, в начале следующего столетия – возможно, еще при его жизни – Рахманинов заставит колокола гудеть в своих фортепьянных концертах, Скрябин создаст первый пример сочетания музыки и света, а тот же рок шестидесятых и шагу не ступит без Баха в своем развитии... Она могла, могла бы, но не умела, попросту не помнила слов для выражения музыки, ибо ключи к ней имелись только у одного человека – человека, которого уже не было, или, вернее, еще не родилось в этом мире. Однако тогда, по крайней мере, она могла хотя бы промолчать, но нет, вместо этого ей непременно понадобилось выступить, подтвердив уже и так явно неблагоприятное мнение Эрика о себе, а возможно, и разозлив его настолько, что он бросит ее здесь одну, взаперти, навсегда... Ведь надо быть совершеннейшей дурочкой, чтобы не понимать, что единственную ценность для него в этом мире представляет классическая музыка: даже если бы она не знала его истории с канонической Кристиной Дайе, то это становилось ясно по тону, которым он задал последний вопрос. А она – она словно взяла большой молоток и разнесла вдребезги хрустальную хрупкость его идеала, да еще и навалила сверху глыбу дурацкой фразы о мюзикле-оперетте (вместо оперы!), где какой-то актер играл его роль... И теперь это уже ничем не поправишь: ее судьба теперь – как разноцветные пятна, которые проявляются под веками при взгляде на солнце или на электрическую лампу вне зависимости от нашей воли, что-то, что нам никогда не удастся проконтролировать – изменить или вовсе убрать! Когда Кристина дофантазировалась уже до этого абсурдного образа, она почувствовала, что больше не в силах держаться, и позорно расплакалась, пряча лицо в ладонях. Она ревела довольно долго, ее всхлипы не прерывались даже тиканьем часов, которых тут просто не было. А под конец, выдохшись, свернулась калачиком поверх постели и заснула, вздрагивая даже во сне: и от холода, и от страха. _________________________________________ Глаза она открыла от непривычно яркого света и сразу села, отряхиваясь и пытаясь принять более или менее приличный вид, что ей, конечно, не удалось. Эрик стоял перед нею, держа в руке фонарь, и смотрел с явным неодобрением, что она заметила, только подняв глаза. – Ты настолько глупа, что даже не можешь догадаться, с какой целью на кровать положено одеяло? – поинтересовался он едко. – Впрочем, желаешь замерзнуть здесь насмерть – дело твое: мне же меньше хлопот. Поднимайся, Эрик проводит тебя в ванную. В еще полусонном оцепенении она последовала за ним по коридору, миновав несколько запертых дверей; в конце концов, они вошли в полутемную комнату с низкими сводами, посреди которой высилась огромная медная ванна, а над ней висело какое-то непривычное устройство, глухо рокочущее и исходящее паром. – Доступна ли в вашу... эпоху горячая вода? – осведомился Эрик все тем же язвительным тоном. – Или же вы одичаете настолько, что будете мыться ледяной? Кристина только кивнула, не находя в себе ни смелости, ни сил ответить вслух. – Очень хорошо. Тогда постарайся умыться, как положено, не сломав кран, и поторопись. Эрик будет ждать тебя за дверью. Нырнув в теплую воду, девочка впервые за два дня ощутила настоящее блаженство. Чувство покоя наполнило каждую ее мышцу, как будто в эту воду было добавлено неведомое ей лекарственное вещество, ласкающее и исцеляющее одновременно. Но, кажется, вода ничем не пахла, а на краю ванны лежал кусок твердого, никогда не виданного Кристиной мыла темного цвета, которым ты воспользовалась с некоторой опаской. Впрочем, ничего плохого не произошло, аромат от него исходил вполне приятный, хотя и резковатый, а влага легко смыла пену. После купания Кристина снова влезла в свои джинсы и рубашку, с тоской подумав о свежем белье, оставшемся в комоде ее спальни у Мартенов, и осторожно открыла дверь, ожидая увидеть Эрика прямо у порога. Однако тот расхаживал по коридору, сцепив руки за спиной, и вся его поза и походка выдавали нервное возбуждение. – Наконец-то, – саркастично поклонился он. – Эрик уже полагал, что ты утонула. Следуй за мной. Она думала, что он вновь отведет ее в комнату и бросит там, гневаясь на вчерашнее, но у него, как выяснилось, были иные планы: они оказались в кухне, настоящей старинной кухне, с дубовыми шкафами, огромным столом, резными полками и изразцовой плиткой, а также загадочного вида громоздким сооружением с дверцами, на четырех изогнутых ножках. Эрик указал ей на деревянный стул с прямой жесткой спинкой, налил в фарфоровую чашку кофе из изящного серебряного кофейника и пододвинул к ней кувшин с молоком и тарелку с венской булочкой: – Прошу. Сам он, однако, так и не сел, и к кофе не притронулся, а продолжал стоять у стола, сверля ее изучающим взглядом. Кофе с молоком был ароматным и в меру крепким, булочка – свежей, мягкой, с хрустящей корочкой, и Кристина, зажмурившись, на секунду представила, будто все это происходит в ее мечте о Призраке из книги: будто бы она, как героиня Леру, спустилась к нему в гости, а он угощает ее завтраком и одаривает комплиментами, умоляя понять его и простить. Однако мечта быстро разбилась о насмешливые слова реального Эрика: – Неужели тебе не хватило десяти часов сна, чтобы отдохнуть? Соберись и отвечай на мои вопросы. Теперь-то она поняла, почему он позволил ей сегодня так расслабиться в ванне и вкусно позавтракать. Если ее слова о музыке и оскорбили его, то виду он не показал. Эрик опять начал свой допрос, на этот раз на кухне, и теперь не касался ни политики, ни музыки, а затрагивал куда более конкретные и личные темы, которые выдавали уже его стремление не только разузнать побольше о будущем, но и понять, кем на самом деле является его гостья. Время от времени их навещала кошка: недовольно мяукала, терлась о его ноги и всячески пыталась отвлечь на себя его внимание, но Эрик безжалостно прогонял ее, не предоставляя девочке ни малейшей передышки. – Ты сказала, что родилась в Париже. Кто твои родители? – требовательно спросил он первым делом. – Я сирота, – уклончиво ответила Кристина, не испытывая желания упоминать сейчас о своем прошлом (или, вернее, более раннем будущем). – Меня воспитывают чужие люди, месье и мадам Мартен. – Кто эти люди? Какое положение они занимают в обществе? Они забрали тебя из приюта? – Мадам Мартен занимается статистикой, а месье Мартен сдает квартиры. В наше время женщины обычно работают, а приютов не существует, – объяснила Кристина. – Каждый ребенок заслуживает иметь семью, пусть и приемную. И всех сирот сразу же отдают в такие семьи. Эрик покачал головой: – Это, пожалуй, еще более невероятно, чем омнибусы без лошадей. Но ты жила в этой семье на правах прислуги или дочери? Дали ли они тебе возможность получать образование? Кристина фыркнула: – У нас нет слуг. Есть приглашенная уборщица, но она приходит раз или два в неделю, чтобы пропылесосить (тут девочке пришлось сделать отступление, чтобы кое-как просветить его относительно устройства пылесоса) и вымыть полы, а так мы все делаем сами. Но никакая я для них не дочь. Я их вообще все время раздражаю. – Чем же? – поинтересовался Эрик. Нелепее ситуацию вообразить было трудно: Кристина сидит в подземелье Оперы Гарнье, на уютной кухне девятнадцатого века, обхватив ладонями свою чашку с недопитым кофе, а напротив нее стоит Призрак Оперы в идеально отглаженной и накрахмаленной рубашке, идеально обливающих руки черных перчатках, идеально прилегающей к лицу белой маске, и выясняет, что именно смущает месье и мадам Мартен в их приемном ребенке! И все же, при всей обманчивой мягкости его вопроса, отступных путей ей не предлагалось. – Ну, они твердят, что я слишком невнимательная, все время витаю в облаках, могла бы учиться получше и много трачу... - нехотя выдавила Кристина. - Но на самом деле это они очень занудные и прижимистые, даже в кафе никогда не ходят, трясутся над каждым евро... – Евро? – Ну да, после вступления Франции в Евросоюз во всех европейских странах одинаковая валюта, – пожала она плечами, но Эрик не успокоился, пока не вытянул из нее те скудные и разрозненные сведения, что могла она поведать о целях и устройстве Евросоюза, и только после этого вернулся к более простому, но и более смущающему ее предмету. – Чему ты учишься? У тебя есть гувернантка? Или твои... опекуны отправили тебя в монастырскую школу? А может быть, ты занималась на курсах Дюрюи? Впрочем, ты ведь еще слишком мала для... – Нет, не мала! – раздраженно перебила она Эрика, и его глаза сверкнули, а пальцы сжались, но он ничего не сказал. – Мне почти пятнадцать и я, вообще-то, уже в последнем классе коллежа! А на следующий год поступлю в лицей. Последовало очередное лирическое отступление о системе современной французской школы, и вот здесь Кристина наконец-то ощущала себя в своей тарелке – ровно до того момента, пока он не велел ей рассказать ему о пройденных ими классических авторах античности. Вопрос не поставил ее в тупик – она, конечно, слыхала – краем уха – о Гомере, Горации и Вергилии, но он явно ждал от нее чего-то другого, так как с каждым ее словом об их программе его взгляд становился все более странным, а под конец Эрик и вовсе бросил: – Довольно, – и, к облегчению Кристины перестав обсуждать занятия, принялся расспрашивать ее уже об облике современного Парижа. Его интересовало все: способы освещения улиц, работа канализации, планировка города. А она с каждым его вопросом все сильнее убеждалась в глубине своего невежества. Даже об электричестве он знал, как оказалось, куда больше ее самой, хотя о лампах накаливания ничего не слышал. Кристина же не могла описать ни малейших технических подробностей всех современных ей изобретений: даже про столь необходимую вещь, как телефон, сумела сказать только, что он позволяет общаться на расстоянии («как телеграф», заметил Эрик) и узнавать всю информацию, которая была ей нужна, по интернету. В конце концов, устав от его нескончаемых уточнений, она бухнула в отчаянии: – Да блин, мы не обязаны знать, как работает компьютер, чтобы проверять по нему прогноз погоды! На это есть специалисты! Итогом их долгого и бесславного для Кристины разговора стало язвительное резюме ее собеседника: – Вы, наследники эпох и культур – поразительные существа! Вы владеете техническими возможностями, которые сегодня показались бы магией: вы можете летать в небесах, как мечтал великий Леонардо; разговаривать друг с другом на расстоянии при помощи двух крохотных коробочек; получать все сведения об окружающей вас действительности, не выходя из собственной квартиры... И при этом вы глупее младенцев и беспомощнее зулусов. К вашим услугам – сокровища, о которых человеческий род мечтал тысячелетиями, а вы используете их... для чего? Чтобы узнавать сводки погоды? Это было настолько обидно, что Кристина огрызнулась: – Ну а вы, месье? Разве дамы вашего общества знают об устройстве... например, поезда? – Нет, не знают, – покачал головой Призрак. – И все же ваш мир, отвергший главное, дает столько возможностей насладиться второстепенным, что любое разумное существо... А впрочем... Впрочем, – махнул он рукой, – о чем я? Когда это люди были разумными существами? К тому же... Он опять посмотрел на нее странноватым, не сулящим ничего приятного взглядом. – Ты можешь идти. Я провожу тебя обратно в комнату. _________________________________________ И снова – после скромного ужина – одинокая ночь в чужом времени и пространстве; снова – тоска, и тревога, и размышления о прошлом в будущем, и о будущем в прошлом, от которых ум заходил за разум; и о том, что она, Кристина, совершенно не понимает своего кумира, свою единственную опору посреди разваливающегося на куски мироздания. И снова тоска по отцу, который уже никогда не вернется, и слабый отсвет надежды, и глухое, смутное опасение, и трепет перед тем, что ее ждет... Наутро же Кристину вновь разбудил яркий свет, ей опять позволили умыться (на сей раз без ванны) и позавтракать, и она уже приготовилась терпеть допрос, но вместо этого Призрак, непроницаемо глядя на нее, объявил: – Эрик хотел бы предложить тебе выбор.